Знает только она.

      Ангелина сначала списала всё на усталость, на бешеный ритм съёмок и вечное напряжение на «Битве сильнейших».        Внутри росло тревожное предчувствие, да и знакомые ощущения окутывали всё плотнее и плотнее, всё как в первые два раза.Заземлиться и скрыться от чужих взглядов хотелось сильнее всего на свете.        Обостренное обоняние стало еще более чувствительным, и она пахла сама себе синтезом аромата собственного и Максима, но не как тогда с Ясей.       Потом сделала на всякий случай пять тестов на беременность, которые красноречиво подтвердили ощущения.        Она решила ничего не рассказывать Максиму — хотела быть уверенной до конца, убедиться, что ей не почудилось и потом никто не отменял доказательной медицины. Пока не сдаст всё анализы и не пройдет обследования- никаких новостей.  Судьба же вела свои игры.        Пока что — играли в сокрытие чувств перед соперниками, на битве они вели себя холодно, отстранённо. Намеки на тонкую связь, что медленно возрождалась между ними, конечно, витала в воздухе. Но их ловко отыгранное безразличие в глазах, и маска равнодушия стратегически идеально выполняли свои шалости.        Но за масками зрело другое, было безумно сложно разделить происходящее в готзале и реальную жизнь, не связанную с экстрасенсорикой, обыденные повсёдневные материи и нежные чувства явно страдали.        После одного из испытаний Ангелина не согласилась с версией Максима, из-за чего целая неделя прошла в постоянных перепалках. Они спорили обо всём: о считываниях, о деталях ритуалов, даже о том, кто в какой момент должен был доказывать свою точку зрения более настырно.        Максим злился, но не из-за её возражения — его злило, что нужно скрываться, чтобы защититься, а собственное бессилие рождало ярость.  Ангелина держалась, снаружи она была спокойной, но внутри... каждая его вспышка отзывалась болью в сердце. Она и сама до конца не понимала, с чего вдруг её противостояние не сгибается ни под каким даже самым строгим взглядом Максима.        Бесы, с которыми работал Левин, давили на его психику сильнее, чем он признавал. Ему казалось, что он всё контролирует, но в какой-то момент самообладание начало ускользать.        Гримерка была пуста. Они остались вдвоём после долгого съёмочного дня. Свет люминесцентных ламп давал холодный, неуютный отблеск. Максим стоял у окна, спиной к ней, сматывая в трубочку порядком надоевший галстук, и тяжело дышал. Курил он сегодня больше обычного.  — Тебе всегда нужно спорить, да? — процедил он сквозь зубы.  — Мне нужно держать завесу тайны, — спокойно парировала Ангелина, откидываясь на спинку кресла обратив корпус в сторону мужчины.  — Ты не доверяешь мне, Гель? — резко обернулся он. Глаза его были тёмными, как штормовые тучи. Её кольнуло в самое сердце.  — Макс... — попыталась начать она мягче, но он уже перешёл ту грань, где слышал голос разума.  — За идиота меня держишь? — бросил он, шагая к ней. Она инстинктивно отшатнулась, но тут же выпрямила спину, подняв подбородок.  — Я никогда не считала тебя идиотом. Но сейчас ты ведёшь себя как обиженный мальчишка! Максим гулко вдохнул. Вены на его руках вздулись.  — Ты ставишь под сомнение всё, что я делаю. Всегда.  — Да я вижу, как ты сам себя разрушаешь, Макс! Ты не слышишь меня! — выкрикнула она, дрогнув.        Голова Левина была забита бесовскими мыслями — тяжёлыми энергиями, которые давили изнутри, словно вытесняя из него человечность.  — Я просто работаю, Гель! Мне некогда вникать в твои фантазии!  Ангелина истончилась изнутри, губы её дрожали, но не от страха — от изнеможения.  — Фантазии? — холодно переспросила она, обжигая его взглядом. — То, что ты больше недели живёшь в режиме «войны на выживание», на всёх рычишь, даже на ребёнка… это мои фантазии?  Максим сжал кулаки так, что побелели костяшки.  — Я не рычал на Ясю! — рявкнул он, сам пугаясь силы своего голоса.  Ангелина качнула головой, почти с печалью.  — Конечно нет. Ты на неё просто срываешь молчаливую ярость. Её пугает не крик, Максим. Пугает твоя тишина и твои бесы вонючие!        Он хотел что — то сказать, оправдаться, кинуть в неё ещё одно неосторожное слово, чтобы защитить свою усталость и слабость, но язык не повернулся. Вместо этого он рвано выдохнул, развернулся обратно к окну, не выдерживая её взгляда.  Ангелина поднялась с кресла, и сделала осторожный шаг к нему навстречу.  — Я не хочу ссориться…Но я не могу… — голос её дрогнул, оборвался на полу — мысли  Он резко обернулся:  — Так иди! Иди если не можешь! Я ж не держу..! Это прозвучало так, будто кто-то ударил её по лицу. В глазах мелькнула боль — быстрая, едва заметная, но такая, что Максим сразу почувствовал, как его собственное сердце сжалось.  Она ответила лишь выраженно побледнев.  На секунду комната утонула в звенящей, бездушной тишине.  — Чёрт… — голос Максима был хриплым, надломленным, как старая струна, что вот — вот лопнет. — Что я несу, Гель?.. Это не мои мысли… Прости.        Он не шагнул- сорвался, преодолел расстояние, как будто его что — то швырнуло вперёд, и притянул её к себе с отчаянной силой, будто в этом объятии мог уберечь от собственного безумия.        Ангелина сперва замерла — тело было напряжено, душа рвалась наружу сквозь кожу. А потом сдалась, уткнувшись в его грудь всём телом, без остатка. В ту же секунду в ней что — то хрустнуло, как весенний лед. Слёзы брызнули мгновенно — горячие и нежные.  — Мы просто устали, Макс… — прошептала она так, словно каждый слог резал по живому.        Он не ответил сразу — губами ловил её слёзы, целовал в виски, в лоб, в щёки, будто пытался затереть её боль по коже. Дыхание его сбивалось, как у загнанного зверя.  — Знаю… знаю, милая… — шептал он, сжимая её крепче, — не плачь… прошу тебя… Я заигрался, Гель. С чертями, с собой. Ты ведь знаешь — я не умею по — другому работать. Всегда через край... Но так нельзя. Ради тебя. Ради нас… К чёрту битву. Я опять рушу всё, что люблю, собственной безвольностью и ведомостью.        Она чуть отстранилась, всмотрелась в его лицо — будто проверяла, остался ли там он, настоящий. Его глаза были красные, веки натянуты, но в зрачках — её живой и сильный мужчина.  — Максим… — голос её почти захлебнулся. — Поехали домой. Я не могу больше... Хочу в Питер, к финскому, к твоему чаю с облепихой и сырому ветру с залива. Мне не дышится здесь.  Он кивнул, резко, с готовностью, как человек, которому наконец дали направление.  — Уедем. Осталось вытерпеть один съёмочный день. Один чёртов готзал. А пока — давай домой к Ясе. Она ждёт нас, я чувствую это. 

***

      В машине Ангелина заснула почти мгновенно, как будто тело решило — теперь можно. Всё внутри неё отключилось, и лишь редкое вздрагивание век и губ выдавали внутреннее напряжение. Максиму не хотелось включать музыку — её дыхание само было ритмом, который хотелось держать во внимании.  Но вдруг — резкий толчок. Ангелина вздрогнула, дернулась так, что он едва не выехал на встречку. Она зажала ладонью рот, потянулась к кнопке на двери, и стекло с шипением сползло вниз. В лицо ударил холодный весенний воздух.  — Гель?! — он глянул на неё, испуганно. — Тебя укачало? Увидела что-то? Остановиться?        Она кивнула, но ничего не сказала. Губы её побелели, пальцы дрожали. Максим вдарил по тормозам, свернул на обочину и ещё до полной остановки Ангелина выскочила из машины, а за ней кинулся Макс, схватив воду.        Ангелина уже стояла на обочине, держась за колени, дышала хрипло, сбито. Он подошёл, но она вытянула руку, не давая приблизиться.  — Нет… не подходи… пожалуйста, Макс…  Он застыл, сбитый с толку, запыхавшийся.  — Что… почему?.. Геля? — Дай... бутылку… Она выхватила воду, приложила ко лбу, потом к губам, но не пила. Глаза её щурились, как будто мир вокруг стал слишком ярким, слишком острым.  — Сука… — прошептала, почти неразборчиво, — она воняет… тоже...        Максим в растерянности поднял руки, принюхался к футболке, потом к запястьям. Вид у него был комичный, растерянный — как у большого мальчика, который не понимает, что сделал не так. Ангелина усмехнулась слабо, почти сквозь слёзы.  — Чего ты? — улыбнулся он, теряясь. — Что смешного?  — Ты не поймёшь… — прошептала она, медленно выпрямляясь. Губы тряслись от подступающей слабости, но она держалась.  — Ты уже привык, сросся с этим запахом. — С каким ещё запахом? Она взглянула на него снизу вверх, уставшая, но всё ещё с искоркой:  — Шлейф бесов… милый.  Он закатил глаза, засмеявшись — натужно, нервно.  — Блять…Ты ж говорила — носками воняю?  — Если бы. Твои бесы пахнут в сто раз хуже, — она вздохнула, как будто хотела рассмеяться, но снова поморщилась. — Прости, Господи. Я даже думать об этом не могу… Меня выносит.  — Может, это нервное, — произнёс он, скорее вслух, чем к ней. — Мы оба уже на грани. Ты, наверное, вымоталась сильнее, чем признаёшь. Выкрутила всё способности на максимум, не бережешь себя…  — Да, наверное, — уклончиво кивнула она, — последние недели как в тумане, честно говоря…  — Всё, после съемки сразу домой, нахуй всё. Яся без нас шкодует там без меры, нянька уже на стену лезет, пора заняться ребенком в конце концов.  Ангелина улыбнулась, тепло и чуть грустно.  — Домой.  Максим кивнул, отворяя дверь машины.  — Тогда одна чёртова съёмка. И — на север.  — На север, — эхом откликнулась Ангелина, опустившись в кресло, зарываясь в своё пальто.  Максим сел за руль и, прежде чем тронуться, взглянул на неё через плечо.  — Слушай, только не молчи, ладно? Если что-то не так — говори, ты всё правильно делаешь. Если надо срывайся на мне, хотя характер у тебя, конечно, чет изменился, но я выдержу. Обязан.  Ангелина слегка улыбнулась и кивнула, не поднимая глаз.  — Пройдусь теплым по мягкому, если будешь провоцировать..! -А проходись, меня это заводит- усмехнулся Макс -Блядь такая, я ему про Фому…  -А я тебе про то самое! -продолжил Максим, скользнув по её бедру выше к чувствительной зоне.       Ангелина чуть слышно соблазнительно хмыкнула и сверкнула на него заигрывающим взглядом.  -Без чистки ко мне не лезь и открой пожалуйста окна, а то без остановок мы с тобой до дома не добреемся.       Макс задорно захохотал и послушно опустил стекла. Двигатель машины загудел, и они снова поехали — вдвоём, в сумраке вечерней дроги. 

***

      Дверь тихо щёлкнула, замок поддался, в коридор ворвался запах сырого асфальта и весеннего ветра. Максим первым вошёл внутрь, с сумкой на плече, и едва успел расстегнуть куртку, как на него накинулась вихрем тёплая Яся.  — Папа! — закричала она, обхватывая его за шею. — Я так по тебе соскучилась!        Максим на секунду оторопел, поднял её на руки и обернулся к Ангелине. В глазах его промелькнуло что — то большее, чем удивление — растерянность, оглушение, тихий, почти детский трепет. Он держал Ясю на руках, но казалось, будто это она держит его — за сердце, за душу.  — Папа… — повторила девочка чуть тише, прижимаясь щекой к его щетине. Совсём как тогда, в начале, когда к ней пришло первое видение в особняке. Максим сглотнул. Что-то ныло под рёбрами — глухо, невыносимо. Грудь наполнилась теплом, будто в неё влили целый чайник чего — то обжигающе — сладкого. Он крепче прижал Ясю к себе, зарываясь носом в её волосы, в этот детский, чистый запах.  — Я… — хрипло начал он, и замолчал. Потому что не знал, что сказать. Потому что всё уже было сказано одним словом.  Ангелина смотрела на них утопая в нежности.  — Я тоже скучал, Ясюша, — наконец выдохнул он, — сильно — сильно.        Он опустился на колени прямо в прихожей, не выпуская её из рук. Мир мог провалиться сквозь трещины паркета — ему было всё равно. Он не знал, кем был пять минут назад, но сейчас — был кем — то важным. Тем, кого назвали самым главным словом в его существовании.  Он никогда не просил этого, да и не ждал, но в это мгновение понял: жизнь началась сейчас, самая настоящая.  Он усмехнулся сквозь слёзы и поцеловал Ясю в висок.  — Папа и мама дома, — прошептал он.        Яся радостно захихикала, а потом заметила Ангелину, которая тихо стояла в дверях, прижавшись спиной к стене, как будто боялась двигаться.  — Мам! — Яся выскочила из рук отца и подбежала к ней, вцепившись в её пальто. — А ты чего такая грустная?        Ангелина опустилась на одно колено, прижалась к дочери щекой, нежно целуя в мягкие волосики за ушком.  — Не грустная, солнышко. Просто тоже очень соскучилась и устала…  — Я тебе сегодня дом нарисовала! Хочешь посмотреть?  — Обязательно. Только сначала... чай?        Яся кивнула с энтузиазмом и побежала на кухню, где с ужином возилась няня, которую давно пора было отпускать.        Максим смотрел вслед дочери и тут же перевёл взгляд на Ангелину. Она не сняла пальто, а руки заметно дрожали.  — Всё в порядке? — тихо спросил он, подходя ближе. — Геля, ты всё еще бледная. Может, давление?  Она кивнула быстро, будто отмахнулась, стягивая таки легкое пальто. — Усталость. Просто... отпустит Он не стал давить. Просто обнял её за плечи и повёл в сторону кухни.  — Тогда чай, плед и мультики. Вечер семейной лени официально объявляется открытым.- шептал ей Макс на ухо. Услышав топот, няня повернулась, улыбнулась Ангелине и тихо сказала:  — Добрый вечер! Всё готово.  — И вам здравия! Тамара Васильевна, спасибо вам большое, как Яся себя вела сегодня? — мягко отозвалась Ангелина  — Она у вас умница, к вечеру правда уже не знала, куда себя деть, постоянно спрашивала, когда вы будете дома, — с ласковой усмешкой ответила няня, снимая фартук.  — Добрый вечер, Тамара Васильевна, — с уважением поздоровался Максим, входя в кухню и чуть склоняя голову.  — Ой, Максим, и вам добрый, — оживилась няня, — вы вовремя! — Спасибо вам, что справились, — с благодарностью сказал он.  — Да чего там, девочка у вас хорошая, только скучает. Но это и понятно, — она кивнула в сторону коридора, где мелькнула тень Яси. — Я её уже накормила, в пижамке, можно мультики включать, как обещали.  — Как раз собирались, — сказал Максим, оборачиваясь к Ангелине. — Правда, Гель? — Ага, — выдохнула она и натянуто улыбнулась.  — Спасибо, Тамара Васильевна, что снова выручили.  — Ну что вы, — отмахнулась няня, уже направляясь к выходу. — Завтра, как обычно?  — Да, к восьми, — подтвердила Ангелина, на этот раз чуть увереннее. — Ну и славно. Отдыхайте и не болейте!-мягко сказала Тамара Васильевна, и, тихо закрыв за собой дверь, оставила дом в уютной вечерней тишине.  Максим посмотрел на Ангелину, обнял её за плечи и тихо произнес:  — Всё, теперь только мы и Ясины сто вопросов в минуту.  Оба тепло рассмеялись.        Ангелина села за стол, глядя, как их дочь заливаясь смехом путалась играючи рядом с отцом, который разливал по чашкам ароматный чай.        Она чувствовала в себе новый центр тяжести, в этом доме, в крепких объятиях родного мужчины, в этой живой девочке перед ней — было всё, что стоило защищать.  И ещё кое-что, о чём пока знала только она.