Полузабытие

Деревья сливались в густые чернила, тесно стоя друг к другу, словно мрачный караул. Их кроны спутались в тёмное полотно, полностью закрыв небо и лишив пространство дыхания. Воздух стал вязким, словно приходилось пробираться через него с усилием, а звуки глохли, утопая в нём. Слышался только мягкий, отчётливый хруст собственных шагов по мху и сухим веткам. На странность, не было холодно, но сердце билось так громко, что отдавалось в висках, и тело двигалось с заметным усилием в бессознательном состоянии, когда ноги будто налиты свинцом. И Ангелина знала: всё это — её очередное погружение в сон, слишком яркий, чтобы принять за явь. Она ненавидела эти состояния, но никак не могла их контролировать. Каждый раз оставалось одно — смириться и досмотреть всё до конца, зная, что приятного не предвидится. Она неспешно вышла на поляну. Это место ведьма уже видела прежде. Всё знакомо до тошноты, и от этого жжение под переносицей стало невыносимым, вперемешку с ярким запахом лилий, который всегда выдавал некротику. В реальности она терпеть не могла этот аромат, а здесь он оказался ещё более интенсивным и удушающим. На высоком сучковатом дубе висело тело. Верёвка туго натянулась под весом и мерно поскрипывала, фигура покачивалась в такт, как тяжёлая кукла. Образ родной до боли: он всегда возвращался в её сны, будто дразня, раз за разом вонзаясь в память. И каждый раз, когда лицо мёртвого медленно поворачивалось к ней, как у тряпичной марионетки, холод пробегал по ногам, волосы поднимались дыбом, а почва под ногами становилась вязкой и засасывающей, не позволяя двинуться. Муж, который много лет назад добровольно ушёл из жизни, приходил к ней именно так — внезапно, пугающе реалистично. В жизни Ангелина уже почти научилась задвигать это воспоминание в дальний угол, но сон снова и снова разрывал рану. Синюшное лицо, вытаращенные глаза — от одного вида хотелось съёжиться и отвернуться. Он неспешно заговорил сиплым голосом, будто доносящимся из глубин земли. — Ты снова носишь его ребёнка, Ангелина… — прошипел мертвец. — Но он тебя покинет, твоя сила покупается одиночеством. Ты для всех — проклятие. Она рванулась было назад, но корни деревьев ожили, обвившись вокруг её ног. Голос мертвеца был тягучим, и слова растекались по всем внутренностям, как ядовитая жидкость. Ангелина хотела возразить, но в этот миг лес неожиданно раздвинулся, и на поляне показался Максим. Он стоял неподвижно, подобно изваянию, одетый в бесформенную светлую рубашку, что смотрелась на нём отвратительно неуместно. Кожа бледная, на лице тонкие порезы, а на шее тёмный след, будто от той же проклятой верёвки, на которой повис мертвец. Глаза смотрели прямо, но сквозь них с отстранённым холодом и пустотой. — Макс… — голос Ангелины дрогнул, но она заставила себя идти вперёд, разрывая живые путы на ногах. Каждый шаг был вязким, будто земля хотела её предать себе. — Это сон, я знаю. Ты слышишь меня? Он не ответил. Только едва качнул головой, как будто не узнавал её. Колдовка приблизилась почти вплотную: — Посмотри на меня, — прошептала она, протягивая руку. Лицо Максима оставалось бесстрастным. В отражении его потемневших глаз была не она, а мрак леса за спиной. — Ты же живой, — почти умоляюще сказала она. — Скажи хоть слово, какого черта ты делаешь у меня во сне… Господи, не понимаю… Колдовка, силясь стряхнуть с себя настигающую панику, стала внимательно осматриваться в поисках деталей и знаков. В этом сне, казалось, было слишком много какой-то бутафории и напускного, всё старалось вывести на эмоции и накрыть плотной кисеёй беспомощности. Ангелина замерла, не веря своим глазам: на груди Максима белая ткань едва заметно расходилась крестом, словно чья-то невидимая рука возложила на него знак чужой вины. Его тишина и неподвижность кричали обречённой правотой, как у того, кто несёт наказание за грехи, которых не совершал. В тот же миг Повешенный на дубе глухо расхохотался, срываясь на хрип. — Видишь? Он уже уходит. Её тело свело короткой судорогой, едва не заставив вскрикнуть. В следующее мгновение она будто вспомнила о нереальности происходящего, захотела коснуться Максима, встряхнуть его, заставить очнуться. Но в ту же секунду, когда её пальцы почти коснулись его руки, земля под ногами разверзлась, и всё ухнуло в небытие. Она проснулась, резко сев в постели с бешено колотившимся сердцем. Комната была тёмной, тихой. Воздух казался слишком вязким и липким, будто лес бесцеремонно пробрался в реальность. Всё тело было мокрым, сердце билось, как барабан в груди. Невыносимо. Вдруг стало так тошно и холодно, что тело вновь передернуло в секундном спазме. Ангелина чуть встряхнула голову, зачесав ладонями волосы, чтобы хоть как-то соприкоснуться с реальностью.  Колдовка обернулась, и взгляд её упал на Максима, что спал рядом, на спине, как всегда раскинув руки, словно в распятие. От этого Ангелине снова стало не по себе. Его рваная крестом рубашка во сне явно указывала на то, во что ведьма хотела верить меньше всего. Но сейчас так не хотелось об этом думать… Из последних сил она просто подползла и вжалась в него изо всех сил, будто пытаясь спастись от липкой темноты и ненавистного запаха, вдыхая и вытесняя его сладостно родным. Обхватив его грудь, прислушалась к ровному биению сердца. Её дыхание продолжало сбиваться и спотыкаться о собственные нехорошие мысли. Пробудившись на мгновение, Макс на автомате заключил ведьму в объятия, но и в него самого вдруг незримо проникла необъяснимая тревога. — Ты дрожишь… Гель? — он переместил ладонь к её лицу, чтобы убедиться, что ей не холодно. Его пальцы были тёплыми, живыми, и от этого её сердце чуть отпустило хватку страха. Ангелина не могла остановиться вдыхать его живое тепло, тянущее обратно в реальность. Она попыталась прижаться ещё сильнее, будто это было возможно. Хотелось что-то сказать, но слова застревали в горле. Слишком страшно было озвучить вслух увиденное, разорвать ткань молчания и вновь впустить кошмар в реальность. Она спрятала лицо в его ключице. Долго, до боли, вбирала в себя запах кожи и родное биение сердца. Оно било ровно -не глухо, как в том мраке, а ясно, уверенно, и каждая новая доля успокаивала. — Ничего, — наконец выдохнула она. — Просто… тяжело проснуться. Максим провёл рукой по её волосам, запутался в них пальцами, как будто старался выпутать из них тревогу. — Ты вся мокрая… — заметил он, и в его голосе проступила скрытая тревога, которую он не умел прятать. — Что снилось? Она не ответила, лишь на мгновение задержала дыхание и перехватила его ладонь своей, переплетая их пальцы. Её молчание было красноречивее многих сказанных слов, и Максим это понял. — Я рядом, — сказал он чуть слышно. — Чего бы там ты не видела, у нас всё будет в шоколаде, я подсмотрел. Ангелина едва заметно усмехнулась, хотя знала: иногда беда приходит без предупреждений, даже для людей, ведающих. Максим мягко поднял её лицо, убирая влажную прядь со щеки. Его губы коснулись её осторожно, словно оберегая, и дрожь в теле стала стихать. Ангелина вцепилась в его руку, боясь отпустить, и он чуть улыбнулся одними глазами, прерывая поцелуй. В глубине взгляда мелькнула мгновенная, неуловимая тень, но Ангелина всё же уцепила её, и сердце свело холодом.