Обстоятельства... и Дозор.

… Антон: Когда мне дозвонилась Тигра, я почти бежал по вечернему городу, собирая мощь, для Светлого Воздействия до второй степени: то, на что мне дал право Завулон, когда я застал его любовницу, балующуюся с Призмой Силы. Короче, хотел я увести свою Светлану из Дозора, а может быть, и уйти сам. Сегодня в полночь всё решится… А пока я становлюсь чашей накопления чужой радости, сострадания, светлой печали, взаимопомощи, влюблённости и много чего ещё, чтоб использовать это всё вместе взятое. Её звонок выбил меня из колеи. — Антон, тебе не звонил Илья? Он обещал позвонить мне с мыса, когда доберёться. Уже вечер, а он не звонит… и телефон у него «вне зоны доступа»… — Кать, что ты паникуешь? Ну, залез в море и поплыл в Турцию, — у него силы хватит. Телефон на берегу оставил… — Антон, мне не до шуток. Мы говорили накануне… о вас со Светой. Поссорились и помирились, но как-то не совсем… Антон, я его не чувствую. — Тигра, ты точно вином не забаловалась на даче? Что значит, не чувствуешь?! — Никакого вина. А ещё мой Харлей, на котором утром он уехал… стоит на парковке у моего дома, весь в песке! — Так, звони Семёну и всё расскажи. Прости, я очень занят сейчас, ну очень. Освобожусь где-то к утру. Поэтому, реши с Сёмой, как действовать. Он опытный, древний. Он точно поможет. Конечно, очень хотелось кинуться выяснять, кому понадобился наш боевой маг-перевёртыш… накануне грандиозной операции Светлого Дозора. Но у меня своих забот невпроворот. Если Гесер не бросил клич разыскивать Илью, значит… всё идёт как надо?.. ««««''_-_-_-_-_- …Это был далеко не первый, за мою практику «спасания и спасения», случай магического обморожения, но, похоже, самый жуткий… Она не дышала. Бледная кожа, покрытая тонкой наледью, была голубовато-синего оттенка, словно вечные льды Антарктики. Волосы — примёрзшая к телу белая ледяная пакля. Губы — блекло-синие… Носо-губной треугольник — тоже синюшный, почти фиолетовый… Я схватил ледяную статую своими передними лапами и, на задних, вошёл в ночное море, постепенно погружая в мелкие волны свою ношу. Море было гораздо теплее воздуха. Не тёплое, но, двадцать один градус был. — То, что нужно… Не давая мрачным мыслям одолеть мою медвежью башку, я погружал в воду «кусочек айсберга», неоспоримо веря, что он оттает и оживёт. Голову «живой льдины», при этом, я держал над водой. Минуты три… …Когда почуял холоднющуюю, но всё-таки, кожу, а не лёд, под своими лапами, стал вдыхать, набранный медвежьей пастью воздух в приоткрытый в недавнем ужасе, её ледяной рот… опять же, веря, что сердце её заработает. Это была сумасшедшая вера: «Она сильная иная, значит, оживёт»… Когда под своими губами я почувствовал еле ощутимое льдистое шевеление… горячие слёзы радости уже стекали с шерсти на иссиня-белое лицо. Я продолжал вдыхать ночной воздух и выдыхать его, в смёрзшиеся лёгкие Луны, когда её грудная клетка чуть двинулась вверх и… на моей косматой морде остался леденящий «отпечаток» её выдоха! …«Хорошо, что я перекидывался в белого медведя, а не в гризли или в бурого.» — подумалось мне, когда она, наконец начала дышать, равно, с одышкой… Я вздохнул в неё ещё несколько порций тёплого воздуха, осторожно снимая с неё, лапой, нелепую вязаную кофту, серо-синее платье под цвет её лица, сейчас и, наконец, белую комбинацию или что-то типа исподней рубашки. Всё. Стянув с неё, медвежьими клыками, смешные розовые трусики с изображениями каких-то красных бегемотиков, я осторожно понёс, на лапах её к берегу, держа в зубах мокрую до нитки холодную одежонку… …Согнувшись, забрался в палатку, швырнул мокрую одежду на брезент, положил Луну на надувной матрас, накрытый единственным нашим пледом… Она так и не открыла глаза. Дышала медленно, прерывисто и, что самое страшное, всё ещё была жутко холодной. «Словно в поверхностной летаргии», мелькнула мысль, когда я навис над ней своим медвежьим сухим тёплым животом, поставив лапы по бокам узкого матраса и… грел-грел-грел. — Медвежьим теплом согревал холодное тельце, в котором едва теплилась жизнь. Что будет, когда она очнётся? Что, если ледяная сущность, мощнее самой Студёники, выморозила её мозг и я спасал красивое безмозглое тело… «Стоять» — приказал я мыслям, судорожно выдохнув прямо в порозовешее лицо Луны облако пара… Да, не тёплая ночь предстоит. Как мне быть дальше? Вот кожа её лица стала краснеть… «Такого же цвета, что и бегемотики на трусиках» — я смешил себя, как мог, чтоб не разрыдаться вголос: никаких обезболивающих, кроме Армянского выдержанного коньяка у меня не было. Она прийдёт в сознание от боли. Будет болевой шок. Потому что физические ткани, даже при всех моих фокусах с погружением в воду и медленным отогреванием, всё равно не выдержат такого перепада температур. Тягаться с Духом Холода не в моих силах. «Но ведь я буду делать всё, что в моих силах?» — спросил я, сам у себя, глядя на уже багровеющее лицо, напротив… В ужасе, распахнулись серо-голубые глаза! Склеры, покрытые сеткой мелких лопнувших сосудов… Думай, Медведь! Здесь, в логове духов и стихий, похоже «работают» стихи! Думай!.. Сквозь её душераздирающий вопль я тихо, но чётко проговорил, ей на ухо, то чем лечила меня малолетняя целительница Юленька, когда я отморозил ноги при деле Дневного Дозора в Верхоянске: «Отогрею бережно. Отогрею ласково. Веришь ли — не веришь ли, буду весенней сказкою. Стань водой, льда таянье, даже в вечной мерзлоте! Боли и отчаянью повелеваю улететь!» Она перестала орать. Изумлённо хлопая длинными ресницами, больно вцепилась руками в мех на моём животе, словно боялась, что у неё отнимут это единственное тепло… Знаю это состояние. Меня точно также била крупная дрожь, не только от холода, а ещё и от страха, что Рустамотымет от моего промёзшего искалеченного тела свои горячие целительные руки, нарушит своё, ничем не скреплённое обещание братства в той миссии и канет куда-то на свой пятый слой сумрака, отдыхать от незадачливого светлого, перевоплощённого из оборотня и, по глупости, попавшего в ловушку Застынь-реки… Почти три века назад. — Луна, я здесь, с тобой. Клянусь быть, пока ты не придёшь в норму, в смысле физически… Она хохочет, чуть истерично, но вполне адекватно: — О Медведь, дай-ка угадаю, подумал, не отморозились ли окончательно мозги у Полоумной?! Я тоже смеюсь, нависая над ней всем телом, меня охватывает чуть ли не эйфория: она не двинулась крышей — даже шутит, отпустив меня и начиная кутаться в плед… Тут до меня доходит, что… медвежье «достоинство» налилось, словно чугунная булава и горит огнём! — Медведь, я начинаю тебя бояться… — сказано серьёзно, уже без смеха. Я отступаю к стенке палатки и перекидываюсь — с огненной болью, треском тканей, ошмётками медвежьей шерсти — как положено… когда перекидываешся в зверя… не в человека… Корчусь у полотняной стены, в своём человечьем теле, в утеплённом спортивном костюме… Эрекция прошла. Луна клацает зубами от холода. Достаю из рюкзака то, что припасено «на крайняк» — спиртовку, размером с электрочайничек, заполненную кусками сухого спирта. Затаскиваю в палатку большой плоский камень, на который ставлю спиртовку рядом с Луной, сжавшейся в комочек под пледом и поджигаю фитиль: — Грейся. Воспаление лёгких тебе не нужно… Она протягивает руки к огню: — На сколько этого хватит, Иль? — На час. — я смотрю на свои часы… Офигеваю: — Всего двадцать три двадцать… Вся ночь впереди. Придётся перекидываться снова чтоб снова тебя греть. Шмотки твои сейчас развешу, но когда они ещё высохнут… — А мне страшно об тебя греться… теперь. О Свет и Тьма! Вместо того, чтоб в обличье медведя поспать как человек, хотя бы в предрассветные часы, согревая горячим боком её, завёрнутую в плед, мне придётся снова исколоть все руки или лапы о сухие ветви можжевельника, поскольку в костёр здесь положить больше нечего. Это при том, что все окрестные кусты я уже пообламывал на прошлый костёр, сожранный Моррой! — Пойми же ты, я умею и могу контролировать своё звериное тело в любых ситуациях. Просто согревал тебя всем, чем возможно, включая и это… — Что именно? — Возбуждение, появившееся вместе с радостью от твоего воскрешения… Мне пятьсот лет, девочка. Ты что же, думаешь, я недостаточно повидал на своём веку, чтоб вообще не обращать на такое внимания?.. Тут я понимаю, что это она недостаточно взрослая, хотя достаточно повидала… для того, чтоб мне верить? Несмотря на то, что я, только что спас её, совершенно фантастическим образом… — Луна, мне нужно поклясться, что я абсолютно не хочу тебя, чтоб до тебя дошло, что эрекция животного — спонтанная «побочка» человеческой эйфории? Вот снова, присущий лишь ей жест — в глубокой задумчивости, чуть «закаченные вверх» глаза, голова наклонена к правому плечу… — Неужели я такая… не сексапильная? Или… может, это ты такой древний… Начинаю ржать, словно напоенный ячменным пивом конь Ольги на скачках в тыща девятьсот шестнадцатом. Отчего случай вспомнился? Да потому что… Сейчас я расскажу ей эту историю. В назидание, или для того, чтоб не лопнуть от смеха?.. — Слушай и не перебивай. У одной моей знакомой, великой волшебницы, почти сто лет назад был жеребец, которого она неизменно выставлялся на скачки. Десять лет, он каждый год приходил первым и стали подозревать заводчика, жокеев… а потом и хозяйку, мол ведьма она… А тогда, как раз пришлось ей, с любимым человеком, уехать в Самарканд, года на три. И того самого жеребца, Ворона, чёрного, как смоль, с седою гривой, взять с собой. И вот скачки в Самарканде, шестнадцатый год… — Девятьсот шестнадцатый? — Да… Перед самым заездом кто-то из конюхов напоил Ворона пивом… А хозяйка говорит — «пусть скачет, ещё резвее будет»... Ну, первым он пришёл… Это не всё. Когда Ольга, хозяйка Ворона, в перелеске где лошади паслись, сама его расседлывала и вытирала от пота после заезда, один конюх возьми, да и скажи, что мол, всю силу у лошади отняли, теперь точно Ворон не жилец. Ну, Ольга и смеялась тогда!.. А Ворон сорвался с повода и поскакал… молодую кобылу любить! Еле их, с десяток конюхов, растащили в разные стороны… Конь-то был не просто конём, а жеребцом Великой иной… — То есть, ты как тот конь? — посмеивается она. — Я Светлый маг. Понятия и нормы светлых соблюдаю. Всегда… Ты, если на то пошло́, совсем не в моём вкусе. Она соскакивает с матраса. Скидывает плед. Предстаёт предо мной, во всей ослепительно-юной красе… Неужели это самое бездыханное тело, я, пол часа назад, реанимировал всеми доступными мне способами?! Что будет, если сейчас сказать ей, что совсем недавно она выглядела, «как баба Яга в тылу врага»?! — Ей, чокнуто танцующей в отблесках огня спиртовки?! И тут… …Мы застывает, вместе. На месте. Она –с открытым ртом. Я, должно быть, с выражением лица крайне огорошенным: …«приказ» — слово вибрирует в летучем ночном огоньке — светляке, ниоткуда появившегося в палатке: «Приказ Светлого Гессера, явится… Москва, адрес. Портал, через семь минут» Ошалевшая Полумна накидывает на себя плед, опускаясь на матрас… Рыжий огонёк приказа, ещё висит пред моими глазами. Я произношу спокойно, чётко, глядя в его свет: — «Не смогу явиться. — На Перекрёстке, только что спас… иную от… Студёники.» — «Вздор» — произносит огонёк голосом Бориса Игнатьевича — «Тебе провешен портал, откроется через пять минут.» Огонёк начинает гаснуть… — Стой! Не могу так оставить её — без защиты! Я не явлюсь! — Ладно. — спокойно произносит гаснущий огонёк. — Защита — её «Патронус». Пусть призовет… Ты нужен, Медведь. Портал — через три с половиной минуты, к месту сбора.» — Буду, Пресветлый Гесер. Огонёк гаснет. На том месте, где он только что светился, тёмный воздух искрит светлыми сполохами… — Не подходи, Луна, иначе в свой мир никогда не попадёшь! — Что это?! Тебе приказал Ваш Главный?! Ты уходишь?! Как я могу здесь вызвать Патронуса?! — Раз Он сказал, значит можешь. — Экспекто Патронум! — кричит она, пока я перекидываюсь в медведя. Если Гесер сказал «Медведь», то предстоит бой… — Илья, ничего не получится!.. — Что нужно для этого волшебства? — Хорошие, радостные воспоминания, которых у меня их нет! Сейчас, в мерцании предпортальной «провески», ко мне возвращается «чуйка». Чтож, если ей поможет мой «крышетёк»… Я улыбаюсь медвежьей мордой. Подхожу, сбрасываю лапой с Лу́ны плед. Вылизываю горячим языком её живот, грудь… Она не успевает опомниться от неожиданности и стонет… — Теперь есть хорошее воспоминание. Продолжу, когда вернусь! («если выживу», но этого я не говорю) Ну, зови своего Патрона, быстрей! — Экспекто Патронум!.. …Полумна превращается в большую белую зайчиху! Из плоти, крови и меха. Настоящую! — Ты пообещал вернуться! — кричит мне зайчиха, когда меня уже начинает втягивать мощный портал Гессера. — Пообещал…