Ночь без правил

      Майкл лежал на кровати, уставившись в потолок, где паутина дрожала от сквозняка. В «Walkman’е» заело «War Pigs» — один и тот же рифф крутился по кругу, будто насмехался. Он выдернул наушники, швырнул плеер в стену. Пластик треснул.       Достаточно!       Он встал. Кеды на босу ногу, куртка на плечи — кожа холодная, но привычная, как вторая шкура. Скейт под мышку. Окно открыто. Прыжок — и он уже на газоне, ветер бьёт в лицо, будто говорит: беги, пока не поздно.       Улица была пустая. Только неон пиццерии вдалеке мигал красным, будто кровавый глаз. Майкл катил по асфальту, быстрее, быстрее, пока лёгкие не начало жечь. Он не думал, куда. Просто подальше от этого дома, от этого запаха пыли и отцовского гнева.       Дэнни жил в двух кварталах. Гараж открыт, свет тусклый, из магнитофона орёт «Dr. Feelgood». Дэнни сидит на ящике из-под пива, курит, болтает ногами.       — Ого, — выдохнул он, увидев Майкла. — Папаша всё-таки выпустил?       — Не совсем, — Майкл сплюнул на бетон. — Я сам вышел.       Дэнни ухмыльнулся, протянул сигарету. Майкл взял, прикурил от зажигалки с черепом. Дым ударил в горло — горько, награждая заветным спокойствием.       — Сэм и Тони уже в курсе, — сказал Дэнни. — Едут.       Сэм появился первым — на BMX, без света, как призрак. Просто кивнул и встал у стены, нож в заднем кармане поблёскивал. Потом Тони — на старом «Schwinn», с банданой и криком:       — У меня новая кассета Guns N' Roses! Сейчас взорвём эту дыру!       Он влетел в гараж, чуть не сбил Сэма, включил «Welcome to the Jungle» на полную. Гитары резанули по ушам, как ножи.       Они курили, пили холодную колу из стеклянных бутылок, орали под музыку.              ***              — Куда сегодня? — спросил Дэнни. — К Джо? На склад?       — Куда угодно, — сказал Майкл. — Только не домой.       Они выкатились на улицу вчетвером — как маленькая армия. Ночь была их.       Катались по пустым улицам, по парковке у закрытого «Джо», по заброшкам за городом. Тони орал тексты, Дэнни пытался делать трюки и падал, Сэм молчал, но ехал быстрее всех.       На старом мосту остановились. Сели на рельсы, свесив ноги над пропастью. Внизу — чёрная река. Сэм достал пару банок тёплого пива, украденного у старшего брата.       — За то, чтобы нас всех посадили, — сказал Тони и чокнулся банкой о банку.       Майкл пил молча. Пиво было горьким, как всё в этой жизни.       — Иногда я думаю, — сказал он вдруг, глядя вниз, — что я просто... какой-то неправильный.       Дэнни хотел что-то сказать, но Сэм ткнул его локтем — молчи.       Тони открыл рот:       — Да ладно, Афтон, ты же король!       — Король дерьма, — тихо сказал Майкл.       Тишина. Только ветер и далёкий гул поезда.              ***              Потом они поехали дальше. Катались до утра. Пока небо не стало серым, как пепел.       Когда Майкл вернулся, уже светало. Он забрался в окно — тихо.       Свет утра был липким и мутным, как грязная вода в стакане. Он полз по стенам дома, затекая в щели, вытягивая из тьмы всё то, что Майкл хотел оставить там — ночь, скорость, бетон, рёв гитар, ощущение, что он жив.       Подоконник скрипнул под его весом. Пальцы сжались на раме, привычно, уверенно. Ещё одно движение — и он был бы в комнате.       — Поздновато для прогулок, не так ли, Майкл?       Голос был спокойным. Он замер, медленно обернувшись.       В дверном проёме коридора стоял Уильям. В свежей рубашке, с аккуратно зачесанными волосами, словно он и не спал вовсе. Словно ждал этой ошибки.       — Я… гулял, — тихо выдохнул Майкл, понимая, насколько жалко это звучит.       — Гулял, — повторил отец. — Ты сбежал.       Слово осело в комнате, как пепел.       — Ты ослушался. Ты решил, что мои слова — пустой звук.       Майкл соскочил на пол:       — Я не твой пёс, чтобы сидеть на цепи.       В комнате стало тише, чем должно было быть. Даже стены будто перестали дышать.       — Я сказал: ты остаёшься дома. Я сказал: ты смотришь за Норманом.       Уильям сделал шаг вперёд. И ещё один. Майкл не отступал.       — А я сказал, что не нянька ему, — прошипел он. — Это не моя вина, что ты не справляешься со своей семьёй!       И в этот момент за его спиной раздался тонкий, испуганный:       — Папа, он просто… ему было плохо… я могу сам… я не хочу мешать…       Норман стоял в пижаме, сжимая своего Фредбера.       Голубые глаза были большими, на мокром месте.       — Замолчи, — рявкнул Майкл, резко обернувшись. — Это всё из-за тебя, ты понял? Из-за тебя я как в клетке! Из-за тебя он меня держит тут, как собаку! Паршивец!       Норман сжался, словно от удара. Плюшевый медведь выпал из рук и покатился по полу.       — Не смей. — Голос Уильяма стал ниже. — Не смей говорить с ним в таком тоне.       — А как мне говорить, а?! — Майкл сорвался. — Он таскается за мной везде! Он — твоя подмена мне, понимаешь? Твоя ошибка, которую ты свалил на меня!       Тишина наступила мгновенно.       И тогда — резко и холодно. Уильям ударил его по лицу. Хлёстко и точно.       Голова Майкла дёрнулась в сторону. Вкус железа расползся по языку.       На секунду всё исчезло — звук, цвета, даже воздух.       — Ты забыл своё место, — произнёс Уильям. — Я сейчас напомнил.       Майкл стоял, тяжело дыша. Глаза — пустые и злые. Он не плакал. Он даже не моргал. Просто смотрел на отца снизу вверх — с такой ненавистью, что воздух между ними, казалось, начал вибрировать.       — Я ненавижу тебя, — сказал он наконец.       — Ненависть — это слабость, Майкл, — отрезал Уильям. — А слабых я не терплю. Я предупреждал тебя изначально. Не стоит выводить меня из себя.       Он посмотрел на Нормана.       — И ты, — уже мягче, но всё так же холодно, — пойдёшь в комнату, сейчас.       Норман дрожащими руками поднял медведя и бросил последний взгляд на брата — полный боли, вины и какого-то отчаянного желания спасти его, даже если он сам только что был разбит этим голосом.       Майкл отвёл глаза. Как будто Норман — больше не существовал.       Когда дверь комнаты мальчика закрылась, Уильям снова посмотрел на Майкла:       — Отныне ты под домашним арестом. Ни скейта. Ни улицы. Ни друзей. Попробуешь ещё раз — узнаешь, насколько я терпелив.       …       Подросток остался один посреди комнаты. Он медленно присел и уткнулся локтями в колени. Майкл не плакал. Просто смотрел в пол, как будто весь мир вжался в одну точку — и там уже не осталось места для света.