ЭКСТРА №1

Ещё тогда, в незапамятные эпохи, когда Первые ещё не покинули пределы родной реальности, а Архей оставался незапечатанным, у Времени завелась одна крошечная, но навязчивая слабость. Это была привычка: украдкой, словно тень, наблюдать за одним из Первых — тем, кого смертные за простоту прозвали Междумирцем. Зачем? Он и сам не мог дать внятного ответа. После того как Начало даровало Эграсселю свою кровь, а тот, в свою очередь, разделил её с восемью друзьями, Время стало всё чаще ощущать себя невольным зрителем. Его неудержимо влекло к жизни смертных. К тем, кто рождается, горит и угасает. И особенно — к тем, чья жизнь длится почти вечно. Последние, разумеется, были наиболее притягательны. Они несли искры жизни другим, передавали бесценный опыт, рождали поразительные изобретения. Одно только Отправление чего стоило в своей гениальной простоте. И всё же, при всей внешней схожести, Первые оставались удивительно непохожими. Каждый — с уникальным характером, со своими убеждениями, со своей палитрой противоречий. Но, несмотря ни на что… они жили, как одна, неделимая семья. Все — братья. Все — сёстры. Ценили. Берегли. И среди этого созвездия лишь один вызывал у Смотрящего поистине болезненный интерес. Имя его было непривычным, почти забавным — Лололошка. Хотя… по-своему нежным. Сам Смотрящий не понимал природы этой одержимости. С каждым новым циклом вселенских наблюдений он уделял всё меньше внимания другим — и всё больше времени ему. Он подмечал новые оттенки в его поведении, записывал привычки, изучал каждое движение, каждый меланхоличный взгляд. Его особенно, безотчётно раздражало, когда кто-то другой, в особенности сам Эграссель, позволял себе обнимать Лололошку. Почему ему — можно? А Смотрящему — нет? Это было вопиюще несправедливо. «Рано или поздно, — убеждал себя бог вечности, — я всё-таки не выдержу... и приду лично. Просто посмотреть. Поближе». Но их встречи оставались редкими. Удручающе редкими. У Ло всегда находилась минутка, чтобы "поболтать" с другими Первыми или с безвестными смертными. Но только не с самим Временем. Обидно. Очень. И всё же он не являлся. «Явлюсь без повода — ещё решит, что я пришёл забирать его душу», — криво усмехался Смотрящий про себя, не сдвигаясь с места, продолжая свой безмолвный надзор издалека. А тот, ни о чём не подозревая, продолжал просто жить. Знакомился с новыми существами, создавал невероятные механизмы, путешествовал сквозь миры и реальности. Переживал боль утрат — боль по тем смертным, кого успел полюбить. Он старался это скрывать, но Смотрящего обмануть было невозможно. Он видел. Он знал. После каждой кончины близкого в нём скапливалась густая смесь из грусти, боли, отчаяния — и холодной злости на всё мироздание. Он словно понемногу сходил с ума. Хотя… кто знает. Смотрящий — это Время, но даже ему не всегда открыта тайна, что творится в голове живого существа. А Лололошка, вроде бы, держался сносно. Так что, возможно, обращать на это внимание и не стоило. Лучше уж обратить внимание на… красоту. Стоп. Что? С какого цикла Смотрящий начал понимать истинное значение слова «красота»? Странное, новое чувство. Но… чертовски приятное. Теперь он мог оценить своего Междумирца по-другому: усталые, но всё равно прекрасные чёрные глаза, длинные, мягкие волосы, заплетённые в небрежную косу, и кожа — такая бледная, что напоминала папирус, на котором непреодолимо хотелось оставить росчерк чернилами. Да… это был эталон. Для Смерти — уж точно. Взгляд оторвать немыслимо. А сам Лололошка… просто хотел покоя. Отдохнуть. От всего. От вечных потерь. От бесконечности миров. Он решил навестить Эграсселя — стыдно, так давно не заходил в Архей. Совесть мучила. Будто является лишь тогда, когда ему плохо. Неловко. Стыдно. И вот — его встречает родной, солнечный мир. Даже воздух здесь был до боли знакомым, тёплым, почти ностальгическим. «Сколько же я здесь не был? Сто? Двести лет? — шатен усмехнулся, оглядываясь. — Надеюсь, Эграссель хотя бы не сменил особняк». Он прошёлся по местному рынку — шумному, пёстрому, как всегда — но, не найдя ничего для души, махнул рукой. Неважно. Главное не покупки. По старым, но ухоженным дорогам он направился к особняку друга. Возвращаться сюда после стольких лет было… волнующе. Сердце будто стало биться неровно. — Надеюсь, на этот раз застану его дома, — пробормотал он, вспоминая бесчисленные случаи, когда они буквально пару столетий назад разминулись: Эграссель уехал, Ло пришёл. И наоборот. А потом — неловкие встречи и рассказы о “да я только что ушёл!”. Он улыбнулся воспоминаниям. Вон уже и белый мраморный особняк показался за поворотом — величественный, как всегда. Ещё пара десятков шагов, и он будет у двери. Вот только… зачем дверь, если есть окно, ведущее прямиком в кабинет друга на втором этаже? Пара грациозных прыжков — и Ло уже на подоконнике. Кажется, удача: Эграссель сидел спиной к распахнутому окну, полностью поглощённый своими записями. Коварная мысль мелькнула в голове. Ло осторожно, бесшумно спрыгнул с подоконника и, ступая на цыпочках, подошёл почти вплотную к эльфу. Пауза. Широкая улыбка. И — громкое, внезапное: — БУ-У-У! Эграссель вздрогнул, резко обернулся, но, увидев знакомую ухмылку, лишь облегчённо выдохнул и сам расплылся в тёплой улыбке. — Ло! Ты меня едва не убил, — рассмеялся он, поднимаясь. — Ты так ужасно-давно не появлялся в Архее, что я, знаешь ли, начал скучать! Он развёл руки в стороны, призывая к объятиям. И, конечно же, Лололошка — не раздумывая, не колеблясь ни секунды — шагнул вперёд и обнял его. Да… вот оно. То, чего ему катастрофически не хватало. Простые, тёплые, дружеские объятия, в которых растворялась тяжесть веков. На душе стало по-настоящему мирно. Хорошо. Уютно. Ему. Но не Времени. Кажется, у Смотрящего где-то за завесой реальности уже начинал дёргаться глаз. Это в который раз?! Сколько это будет продолжаться? Может быть, он тоже хочет?! Да, хочет! ХОЧЕТСЯ! С какого вообще момента Время начало чего-то хотеть?! Плевать! Главное — теперь это стало нужно. Необходимо. Почти жизненно. Но, чёрт возьми, подходящего, достойного момента, чтобы навестить его, так и не подворачивалось. Нужно было что-то придумать. Что-то убедительное. Что-то, что могло бы объяснить его странное — даже для него самого — навязчивое поведение. И желательно сделать это немедленно, пока его собственная вечность не начала сводить его с ума. Повод ведь всегда найдётся… если только очень сильно захотеть. Решение пришло почти случайно. Наблюдая за своим Междумирцем, он краем слуха уловил обрывки разговора, доносящиеся из одной из временных ветвей. — Ло, ты выглядишь измождённым… Что-то стряслось? — мягко, с искренней тревогой, произнёс Эграсса, осторожно проводя ладонью по волосам друга. — Ты же знаешь, я готов выслушать всё, что тебя гложет. Я всегда рядом, чтобы помочь. — Знаю, Эграсса, знаю, — устало, почти мурлыча, проговорил Лололошка, продолжая удерживать верного друга в объятиях. — Но, увы, помощь мне тут бессильна. Просто немного передохну, и всё наладится. — Оу… Кажется, я понял, — печально произнёс эльф, опуская взгляд. — Ты можешь оставаться со мной сколько угодно. Мне это только в радость. Однако… надеюсь, ты понимаешь: всё, что происходит, — не твоя вина. Это просто плата. Плата, огромная, но неизбежная, за ту вечную жизнь, что мы живём. — Он снова мягко погладил его по волосам. Первый лишь молчаливо кивнул, не поднимая головы. Постояв так минуту, Лололошка отстранился и тяжело, глобально вздохнул. — Может быть, и понимаю… Но не хочу принимать это. Просто устал, — тихо проговорил он, бросив взгляд на диван и усаживаясь на него. — В этом нет ничего сверхъестественного. Просто нужно переварить. В целом… терпимо. — Узнаю старого доброго Ло, — хихикнул Эграсса, и в его голосе прозвучала лёгкая, родная теплота. Этого диалога оказалось достаточно. Время — наблюдающее за ними — наконец-то изобрело идеальный предлог. Тот, который выглядел бы и убедительно, и вызывал бы толику сочувствия со стороны его бесценной прелести. 0______0 Наверное, решение лечь на кровать и просто расслабиться было лучшим из всех, что Лололошка принимал за всю свою жизнь. Тело блаженно утопало в мягком матрасе, а мысли постепенно рассыпались где-то между покоем и подступающей дремотой. Хотелось остаться в этом состоянии навсегда. Но спокойствию, как водится, не суждено было продлиться долго. Неожиданно по коже пробежал звенящий холод, а в комнате медленно начал стелиться серый, промозглый дым — верный признак того, что Смотрящий решил явиться лично. А значит, пришёл не просто так. «Ну только не сейча-а-ас!» — мысленно, обречённо взвыл Междумирец, прикрыв глаза и на мгновение изобразив страдальческое выражение. Однако уже через секунду тяжело вздохнул, натянул привычную маску добродушного спокойствия и приподнялся на локтях, улыбнувшись в сторону источника холода. — Здравствуй, старина! — с наигранной бодростью произнёс он. — Случилось что? Если да, то… что именно? [Взгляд Смотрящего выражает усталость.] Фигура в чёрной шубе с белым мехом стояла перед ним, будто потерянная, с поникшим взглядом. Честно говоря, сейчас Смотрящий напоминал Лололошке побитого щенка, подобранного на обочине миров. И от этого в груди неприятно кольнуло. — Что, опять какой-то глобальный парадокс? — быстро, заволнованно заговорил Лололошка, вскинувшись на кровати и начиная загибать пальцы. — Порвалась ткань времени? Появился кто-то, кого ты не можешь поймать в Тюрьму Времени? Что на этот раз? Что стряслось? — его голос дрогнул, в нём прозвучала неподдельная тревога. Смотрящий лишь медленно покачал головой и сделал шаг вперёд. [Взгляд Смотрящего выражает отрицание] — Нет?.. Ну и слава всем богам, — облегчённо выдохнул шатен, но тут же покачал головой, смягчая выражение лица. — Всё же, старина… что стряслось? [Взгляд Смотрящего выражает усталост] — Ты… устал? — неуверенно предположил Лололошка, чуть наклонив голову. — Мне, признаться, невдомёк, что ты пытаешься сказать… Знаешь, я могу переместиться в Пустошь и— Он не успел договорить. Божество исчезло — лишь на мимолётное мгновение, — а потом появилось прямо перед ним и… обняло. От этой внезапности сердце Лололошки едва не ушло в пятки. От резкого перепада температуры по телу пробежали стальные мурашки, дыхание сбилось, а рот приоткрылся в рваном выдохе. Холодные, мертвенные руки Смотрящего сжимали его всё крепче, словно боялись, что он исчезнет, испарится. От их прикосновений по шее пробежал мороз, а дыхание — ледяное, но живое — царапало кожу. — С-старина?.. — с трудом, еле слышно, выдохнул он, совершенно не понимая, чего от него ждут. Но, проморгавшись, наконец осознал и осторожно, очень осторожно ответил на объятие. Неловко, несмело, но искренне — так, как мог только он. Он хотел дать хоть крупицу тепла тому, кто, казалось, давно разучился его чувствовать. "Наверное, быть самим Временем — ужасно, невыносимо утомительно…" — подумал он, глядя на чёрный капюшон с белым мехом, скрывший чужое лицо. Смотрящий удобно устроил голову на его плече, уткнувшись лбом в шею — этот жест был удивительно человечным. "Интересно, он хоть когда-нибудь его снимает?" — слабо усмехнулся Лололошка про себя, чувствуя холод, который постепенно проникал даже сквозь одежду. "Видеть всё и вся одновременно… это, должно быть, невыносимо. Жизнь, смерть, начало и конец — всё в одну вечную секунду. Он ведь видит и мою жизнь тоже… Интересно, какой она кажется ему, со стороны?" В тот вечер для Времени это был настоящий пир — из редких, хрупких ощущений, которых ему так не хватало. Объятия с его бессмертным сокровищем казались лучшим, что могло произойти за бесконечность его существования. Наверное, он ещё не раз воспользуется подобным «обманом» — не ради выгоды, а просто чтобы вновь ощутить тепло. Но не скоро. Ему ещё предстоит долго разбираться в себе, долго принимать свою нечаянную влюблённость, долго учиться тому, что даже вечность способна чувствовать. А сейчас… сейчас ему достаточно просто понять одну, горькую истину: ничто не по-настоящему бессмертно. Даже те, кто считает, что понимает всё.