Глава 6.Тодороки Фуюми. Тодороки Рей. Кукла для матери

В этот момент встречи показалось, будто время остановилось. Застыло, как смола в янтаре, навсегда запечатлев эту сцену. Фуюми и близко не могла подумать, что туда, куда отведёт её тётя, окажется именно то место, где находилась её мать. Только сейчас, глядя на осунувшееся лицо Рей, она поняла, чем занималась Нацуко всю ночь. Фуюми явно была в помятом состоянии после вчерашнего вечера — школьная форма измялась, волосы растрепались, под глазами залегли тени от недосыпа. Но и Рей выглядела несравнимо хуже. Рядом с ней Фуюми казалась воплощением здоровья. После смерти Тои состояние Рей стало даже хуже, чем в тот первый день, когда она переступила порог этой больницы. Она была вся исхудавшая, словно её тело медленно таяло, растворялось в горе. Щеки впали, скулы заострились, под глазами залегли огромные, тёмные, как бездонные колодцы, синяки — красноречивые свидетели глубокой, хронической бессонницы. Её ногти, когда-то ухоженные, теперь находились в ужасном состоянии — обломанные, с заусенцами, а кожа вокруг них была искусана и расцарапана. Она буквально от нервов драла себе кожу, пытаясь унять непрекращающийся внутренний зуд отчаяния. Её волосы, некогда предмет гордости, висели безжизненными, ломкими прядями, совершенно не уложенными, будто она забыла, что такое расчёска. Да и запах, тонкий, неуловимый, но всё же присутствующий, говорил о том, что она уже перестала заботиться о гигиене, сне и здоровье в целом. Её внутреннее состояние, чёрная дыра скорби, пожирало её изнутри, не оставляя ничего для внешнего, физического существования. Рей была одета в белое больничное платье с длинными рукавами, скрывающими тело. Хорошо скрывающими. Потому что под тканью, вероятнее всего, скрывались и другие следы самоповреждения — свежие царапины, синяки, может быть, даже ожоги от бессознательного желания почувствовать хоть что-то, кроме душевной боли. Она осталась одна. Совершенно одна. Без Тои, чья смерть стала последней каплей. Без Акихико, её единственного друга и защитника, запертого в изоляторе. Это было глубокое, запредельное отчаяние, которое было лишь немного развеяно неожиданным приходом её дочери. В глазах Рей, при виде Фуюми, вспыхнул слабый, трепетный огонёк. Она была счастлива видеть, что та жива и здорова, хоть и выглядит довольно измотанной. Сама Фуюми испытывала сомнительные, противоречивые чувства. Конечно, она была рада увидеть маму после такой долгой разлуки. Она всегда хотела узнать, что с ней, как она, поправится ли когда-нибудь. Фуюми всегда была близка с матерью, ведь именно с ней она проводила больше всего времени в том ледяном аду их семейной жизни, была для неё маленьким лучиком света. Но одновременно на её душе лежал мелкий, но въедливый страх по отношению к ней. Страх перед её болезнью, перед её непредсказуемостью. Да, страх перед Эндзи был куда больше, он был всепоглощающим, но это не отменяло того, что она испытывала к матери. Она всё ещё помнила ту историю с её красными прядями, когда мать с ножницами в руках смотрела на неё безумным взглядом. Она всё ещё помнила инцидент с Шото, шрам на его лице, который теперь всегда будет напоминать о том, на что способно отчаяние. Маленькая девочка, какой бы взрослой ни казалась, не могла так просто избавиться от ощущения исходящей от матери опасности. И всё же Кико и Нацуко решили воспользоваться маленькой девочкой, даже не подозревая о всей глубине её чувств. Да, той ночью они долго обсуждали состояние Рей и обе пришли к заключению, что для её восстановления необходимо участие Фуюми — как единственной, кого Рей может воспринимать без триггеров, без болезненных ассоциаций с мужем и сыновьями. Они знали, что это может навредить психическому состоянию ребёнка. Знали прекрасно. Но иного выхода они не видели. А может, и искать не хотели. Ведь намного проще переложить ответственность на другого, даже если этот другой — маленькая девочка с гипертрофированным чувством долга перед другими и повышенной ответственностью за благополучие окружающих. Но действительно ли не было иного выхода? Об этом можно лишь рассуждать, сидя в уютном кресле и попивая чай. И было ли это действие правильным? На этот вопрос не будет ответа, ведь для каждого он свой, и мерила у всех разные. Кико Арай слегка вышла вперёд, мягко, но настойчиво подталкивая Фуюми рукой в спину, вводя её в палату. — Доброе утро, Тодороки-сан. В данный момент ваше состояние ухудшается с каждым днём, но это то, что нужно предотвращать. Во многих ваших опросах, которые вы заполняли, одним из желаний вы часто указывали увидеться с дочерью, и мы говорили об этом на наших сеансах. Мы решили предоставить вам такую возможность. Теперь ваша дочь будет посещать вас пять раз в неделю: три в будние дни и каждые выходные. Надеемся, это сможет хотя бы немного повлиять на ваше нынешнее состояние. Пожалуй, мне нужно оставить вас наедине, думаю, вам обоим есть о чём поговорить. После этих слов Кико направилась к двери медленными, размеренными шагами. Её каблуки лишь слегка поскрипывали по мягкому больничному линолеуму, издавая тихий, успокаивающий звук. Звук шагов постепенно затих, и дверь с мягким щелчком закрылась, отрезая их от внешнего мира. Фуюми была в явном шоке. Её сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее. Почему они договорились обо всём, даже не приняв её в расчёт?! Это точно было нормальным? Этично ли это по отношению к ней? Такие вопросы, острые и болезненные, проносились в голове девочки, пока она машинально сжимала пальцами свою чёрную, помятую после ночных приключений юбку от школьной формы. Она слегка вздохнула, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Фуюми заставила себя слегка приподнять уголки губ. Она сделала это лишь чуть-чуть, ровно настолько, чтобы всё выглядело естественно, чтобы мама не заметила фальши. Она не могла, просто не имела права допустить, чтобы Рей поняла всю правду её чувств — этот коктейль из радости, страха, жалости и обиды. Она слегка подошла к кровати Рей и оперлась своими бледными, тонкими руками на белое металлическое изножье. Не успела Фуюми поприветствовать свою мать, как вдруг ощутила, как её запястья резко, но не грубо, схватили и одним движением подняли на кровать. Фуюми была в целом миниатюрной девочкой, тонкой и лёгкой, как тростинка, так что это было довольно легко почти для любого взрослого человека. У Фуюми перехватило дыхание, когда она внезапно оказалась на коленях у матери. В глазах Рей, широко распахнутых, блестели кристаллы слёз. Из-за её причуды слёзы иногда выходили в виде мелких, острых льдинок, которые могли поранить нежную кожу век. Но сейчас она не замечала этой боли. Фуюми сразу же поняла, что ей нужно срочно успокоить маму, пока та не начала рыдать навзрыд, пока её не накрыла очередная волна отчаяния. Она должна была быть сильной. В это время Рей со всей силы, на которую была способна в её истощённом состоянии, вцепилась пальцами в матроску дочери, притягивая её к своей груди, к своему сердцу, которое, казалось, билось где-то в горле. Руки Рей мелко, неконтролируемо тряслись, когда она изо всех сил пыталась сдержать слёзы, сжать их в кулак. Фуюми ощущала эту дрожь каждой клеточкой своего тела, и от этого ей становилось не по себе, холодно и тревожно. Фуюми знала: её мать была в ужасном состоянии после смерти Тои и после всего того обращения Эндзи. Она понимала и то, что сейчас ей нужно быть помягче с матерью, не раздражать её, не усугублять ситуацию. Нужно просто быть рядом. Фуюми усилием воли уняла дрожь в своём собственном теле, заставила мышцы расслабиться и подняла голову, всё ещё глядя матери в глаза. Её очки сползли на кончик носа, так что она видела лишь размытый силуэт матери, но этого было достаточно. Рей мягко, но настойчиво положила две ладони ей на щёки, поправляя очки, возвращая их на место. Её пальцы были холодными и шершавыми. Затем она снова вцепилась в матроску дочери, прижимая её к себе. Фуюми слегка съёжилась, ощутив, как явно острые, неухоженные ногти Рей впиваются ей в спину через тонкую ткань, царапают кожу. Было больно. Но она терпела. Сцепила зубы и терпела. Ей нужно было потерпеть. Это ведь её мать. Она не желает зла собственной дочери, которую так любила. Она просто не контролирует себя. После нескольких секунд гробовой тишины, наполненной лишь прерывистым дыханием Рей, послышался её голос. Всё тот же, знакомый до боли, родной голос, который часто звучал в сознании Фуюми, пока её не было рядом. Сейчас он был хриплым, срывающимся, полным такой муки, что у Фуюми защемило сердце. — Фуюми-тян… ты даже не знаешь, как сильно мне не хватало тебя здесь… я боялась, что с тобой может случиться что-нибудь, пока меня не было рядом… я боялась за вас всех… я ведь надеюсь, с Нацуо-куном и Шото-куном всё хорошо.? Пожалуйста, скажи мне это… Голос Рей дрожал, был на грани срыва, пока она всё ещё крепко, до хруста, держала дочь в своих объятиях. Фуюми сглотнула комок в горле. Солгать? Или сказать правду, которая добьёт мать? Выбор был очевиден. Она должна защитить её. Даже ценой лжи. — С Нацуо-куном всё хорошо… с Шото-куном тоже… я стараюсь за ними приглядывать, в особенности за Нацуо-куном, ведь отец не позволяет нам слишком приближаться к Шото-куну… Фуюми врала. Лгала спокойно и уверенно, глядя матери в глаза. Она просто не хотела, чтобы мама беспокоилась ещё больше. Она знала, что Нацуо было плохо от смерти Тои больше всех — он потерял не просто брата, он потерял своего друга. Она знала, что Шото страдает из-за усугубившихся, ставших ещё более жестокими тренировок их отца, который впал в отчаяние после смерти Тои и теперь с утроенной яростью гнобил своего «шедеврального» наследника. Да и ей самой было невыносимо плохо. Но она знала, что не должна этого говорить. Не имеет права. Она уже была достаточно взрослой для такого решения. Но, как выяснилось, недостаточно взрослой, чтобы нести на своих плечах ещё и эмоциональное состояние матери. И об этом все знали. И Нацуко, и Кико — все понимали, что делают. Но все надеялись, что всё будет не так уж плохо. Что авось пронесёт. Что детская психика выдержит. Рей тихо хныкнула, когда слегка кивнула, принимая ложь за чистую монету, и продолжала спрашивать, вцепившись в дочь, как утопающий в спасательный круг: — Ты правда будешь приходить так часто…? Мне бы правда хотелось видеть тебя чаще… Она была в полном отчаянии. Ей нужно было живое, тёплое, дышащее доказательство того, что её остальные дети живы и невредимы. Ей это было необходимо так же остро, как её лекарства, как воздух. Она нуждалась в этом больше всего на свете. Ей нужна была уверенность в том, что больше никто не умрёт. Фуюми слегка кивнула, чувствуя, как предательски дрожит подбородок. Она знала: данные сроки, когда она должна приходить, даже не обсуждались с ней. Она не была в курсе этого решения, её просто поставили перед фактом. Но она не хотела расстраивать мать. Ни в коем случае. Так что ей пришлось согласиться со словами психиатра, сделать вид, что это её собственное желание. Рей начала хныкать громче, и одной рукой, свободной от объятий, она начала поглаживать голову дочери. Её пальцы касались лишь белых, как снег, прядей, но тщательно, почти демонстративно избегали красных. Будто она их боялась, будто они могли обжечь. Фуюми лишь молча оперлась головой на её грудь и слегка вздохнула, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Она даже голову не могла поднять, ведь знала: матери будет тяжело смотреть в её голубые глаза, такие же, как у Эндзи, хотя форма глаз была такой же, как у самой Рей. Она видела состояние матери, видела всю глубину её падения, и почему-то в ней зарождалось странное, гнетущее чувство. Будто она была ответственна за её состояние. Будто именно от неё, от Фуюми, зависит то, сможет ли Рей хотя бы немного встать на ноги или же окончательно провалится в бездну уныния, из которой нет возврата. Это чувство было тягучим, липким, как патока, и невероятно тяжёлым для маленькой девочки. Разве так всё должно быть? Разве должна маленькая девочка, едва вступившая в подростковый возраст, брать на себя такой непомерный груз? Фуюми не знала, сколько времени уже прошло за их разговорами, которые проносились для неё как в тумане. Рей вновь и вновь задавала одни и те же вопросы: о школе, о друзьях, о её жизни, о том, что происходит с Шото и Нацуо. Фуюми ловко, как заправский дипломат, пыталась избегать тех вопросов, на которые не было мягкого, безопасного ответа. Она говорила общие фразы, улыбалась, переводила тему. Наконец, Фуюми повернула свою маленькую голову в сторону настенных часов в комнате. Стрелки показывали, что прошло почти два часа с начала их встречи. Фуюми была поражена — время пролетело незаметно, хотя каждый миг был наполнен тягучей, вязкой болью. Фуюми повернула голову к Рей, собираясь что-то сказать, но внезапно дверь открылась. На пороге стояла Кико. Настал момент звенящей тишины, которая была тут же прервана строгим, профессиональным голосом психиатра: — Думаю, на этом посещение следует закончить. Вам, Тодороки-сан, нужно отправиться на сеанс, а девочке — немного отдохнуть. Кико произнесла это и сразу же вышла, не дожидаясь ответа, словно боялась возражений. Рей после этих слов тихо вздохнула, и этот вздох был полон сожаления. Она медленно, с неохотой отцепилась от матроски дочери, которая теперь выглядела ещё более помятой, чем раньше — вся измятая, в складках. Рей подняла дрожащие руки к щекам Фуюми, бережно, словно прикасаясь к величайшей драгоценности, и, слегка наклонив голову, чмокнула её в лоб — так, как делала это в далёком, счастливом детстве, когда всё ещё было хорошо. Фуюми слегка съёжилась от этого прикосновения, но приняла его, заставив себя не отстраниться. Она встала с коленей Рей, и ей также пришлось подняться с кровати. Тихими, почти неслышными шагами две маленькие женщины вышли из палаты. Рей в последний раз оглянулась на дочь, прежде чем свернуть в процедурный кабинет. В её взгляде была такая тоска, что у Фуюми защемило сердце. Фуюми увидела на ресепшене свою тётю. Нацуко всё ещё была здесь, терпеливо ждала, прислонившись к стене. Рядом с ней стояла Кико, листая какие-то бумаги. Фуюми тут же подбежала к двум женщинам, и не успела она открыть рот, чтобы справедливо предъявить за неожиданный, вскрывший её жизнь поворот событий, как Нацуко заговорила первая. Её бархатистый, низкий голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась сталь. — Ты уже, думаю, поняла, что мы сделали? И думаю, ты понимаешь, что это необходимо для психического здоровья твоей матери? Пойми, ты необходима ей на данном этапе восстановления. Ты же хочешь, чтобы мама поскорее выздоровела? Ведь и твои братья тоже этого хотят. Кико мягко опустилась на колени перед девочкой, сравнявшись с ней ростом, и положила тёплую, сухую ладонь на плечо Фуюми. Её голос был вкрадчивым, убеждающим, профессионально-ласковым. — Твоя тётя говорит верные вещи. В данный момент это необходимо для того, чтобы твоя семья была счастлива. Я уверена, что если ты постараешься и будешь вести себя как хорошая дочь, то твоя семья сможет восстановиться. Эти слова больно укололи Фуюми, вонзились в самое сердце острыми иглами. Её семья восстановится? Всё станет хорошо? Ведь это именно то, чего Фуюми так отчаянно желала все эти годы. Она мечтала увидеть, как её родные улыбаются, как они собираются вместе за одним столом, как ведут себя как нормальная, полноценная семья. Она всегда грезила о таком, представляла эти картинки перед сном. Да и к тому же, она всегда ощущала непомерную ответственность за счастье других людей. Ведь она была старшей девочкой в семье, и морально она часто была старше даже Тои. Она всегда была опорой для своих младших братьев. Но, видимо, теперь ей предстоит стать опорой и для матери. Но ведь она уже привыкла к этому грузу, не так ли? Она всегда была той, на кого можно положиться, к кому можно обратиться за помощью в трудную минуту. Это стало её ролью, её предназначением. И теперь ей дают шанс исполнить её давнее заветное желание — сделать семью счастливой. И для этого ей нужно… продолжать врать и натягивать фальшивую улыбку. Ей нужно притворяться перед матерью, скрывать свои истинные чувства, свои страхи, свою боль. В целом, вся её недолгая жизнь и состояла из вечной, тягучей лжи всем вокруг. Отцу, который не замечал её, братьям, которым нужно было казаться сильной, учителям, которые не должны были знать правды. И сейчас ей лишь нужно было продолжать улыбаться, как хорошая дочь и сестра… и отодвинуть свои собственные чувства и страхи куда-то далеко-далеко, в самый тёмный уголок души, ради призрачного счастья её родных. Удивительно то, как легко управлять чувствами маленькой девочки всего лишь несколькими фразами, дающими ей надежду на счастливое будущее. Нацуко и Кико, очевидно, осознавали ужасность своих действий с точки зрения морали. Но они обе пытались оправдать себя, внушить себе, что это необходимо и другого варианта просто не существует. Что цель оправдывает средства. --- Идут дни за днями, сменяя друг друга в бесконечной череде серых больничных будней. И лишь один вопрос может возникать в голове внимательного наблюдателя: а что же с нашим дорогим другом суровых дней по имени Акихико? Ведь как-никак, уже прошло целых шесть месяцев с последней встречи Рей и Акихико после того кровавого инцидента с злодеями, вторгшимися в психбольницу. Шесть месяцев изоляции, шесть месяцев тишины. И прошла уже неделя с того времени, как Фуюми начала посещать мать в психбольнице. Как Фуюми знала от Нацуко, теперь всё время после школы Нацуо проводил у неё, и лишь под самую ночь, когда на улице уже зажигались фонари, приходил домой, чтобы просто переночевать в пустом особняке. Фуюми же после посещения матери сразу шла домой, к Шото. Она знала, что нельзя оставлять Шото одного, одного с их отцом. Да и ей самой было не по себе не знать, что происходит с младшим братом. Все в семье беспокоились о нём. Ведь после смерти Тои тренировки отца, героя Индевора, стали ещё более жестокими, ещё более безумными. Вся эта ситуация повергала Фуюми в полное, беспросветное отчаяние. Но ведь она не должна сдаваться. Она не имеет права. Она ведь старшая и обязана трудиться во благо своей семьи, не покладая рук. Она обязана поддерживать всех: и младших братьев, и мать, которая сейчас нуждалась в ней больше всех. Фуюми не должна показывать слёз. Ведь тогда, если она сама расплачется, если покажет свою слабость, как она сможет уверить других в том, что всё может наладиться? Кто поверит в счастливое будущее, если та, кто обещает его, сама рыдает от бессилия? Так что Фуюми никогда не показывала своих эмоций никому. Ни семье, ни учителям, ни немногочисленным друзьям. Она была маленьким стойким оловянным солдатиком, который должен был держать строй любой ценой. Хотя состояние её матери стало чуть лучше после начала их встреч, всё равно оно оставалось печальным. Рей постепенно начала понемногу лучше питаться, перестала совсем уж игнорировать подносы с едой. Она стала чуть лучше себя чувствовать, чуть больше спать, и синяки под глазами стали чуть меньше, чуть бледнее. Но этого было недостаточно. Совершенно недостаточно. Фуюми ощущала, будто это её собственный провал. Она ощущала, что недостаточно старается, что ей нужно больше поддерживать маму, больше времени проводить с ней, больше говорить, больше улыбаться, чтобы та наконец пошла на поправку. Подобные мысли, тяжёлые и гнетущие, роились в голове девочки, пока она сидела на кровати возле своей матери. Рей, как обычно, изливала свои чувства, говорила без умолку, боясь, что Фуюми исчезнет, как только замолчит. Фуюми была для неё единственным собеседником, единственной отдушиной, кроме её психиатра. — Фуюми-чан… пожалуйста, пообещай, что никогда не умрёшь до моей смерти… пожалуйста… Подобные отчаянные, жалобные мольбы, полные безнадёжности, часто излагала потускневшая от горя женщина. Она, в порыве безысходности от потери первенца, постоянно молила об этом свою дочь. И Фуюми было невыносимо больно это слушать. Этот голос, ломающийся, дрожащий, говорящий такое… Он вонзался в неё тысячами игл. Она любила маму, но та делала ей больно, хоть и совершенно ненамеренно. Фуюми всегда молча кивала в ответ на эти мольбы, но Рей никогда не было этого достаточно. Она хотела слышать, как её дочь заявит об этом вслух, своими устами, закрепит обещание. Увидев её умоляющий, полный боли взгляд, Фуюми тихо вздохнула. Она заставила себя улыбнуться — лёгкой, но такой фальшивой, притворной улыбкой, которую отточила за годы жизни в семье Тодороки. — Я обещаю… я обещаю, что проживу до самой старости, и мои братья тоже. Мы все будем жить… После этих слов Рей уткнулась головой в макушку дочери, вдыхая её запах, чувствуя её тепло. Она продолжила говорить, но голос её стал ещё более тихим, заговорщическим, безумным: — Я никогда не отдам тебя замуж… ты никогда не испытаешь того же кошмара, что и я… я… я не позволю тебе выйти замуж за мужчину… Она прошептала это скрипучим, дрожащим тоном, полным такой ненависти, что Фуюми на мгновение стало страшно. Очевидно, ведь все её проблемы начались из-за этого проклятого брака. Всё это началось лишь потому, что она захотела убежать от своей семьи, и угодила в ещё более страшную ловушку. Она, возможно, и понимала, что перегибает палку с такими заявлениями, что это ненормально — так говорить с дочерью-подростком. Но она уже едва видела границы реальности, всё смешалось в её сознании. Она лишь хотела, чтобы её дочь не испытала того же, что и она. Чтобы её не использовал и не выбросил, как ненужную вещь, какой-нибудь другой мужчина. Фуюми в это время ни капли не показывала своей боли от состояния матери. Она давно научилась прятать чувства глубоко внутри. Она порой старалась перевести тему их разговора, рассказать что-то нейтральное, лишь бы мама перестала концентрироваться на несчастье своей жизни. Она старалась говорить хоть о чём-то положительном: о цветах, которые видела по дороге, о смешном пациенте в коридоре, о вкусном обеде в школьной столовой. И порой ей удавалось отвлечь Рей, вырвать её из плена мрачных мыслей. Только тогда маленькая дочурка испытывала хоть немного облегчения, чувствуя, что её усилия не напрасны. Но всё равно, глядя на мать, она чувствовала, что провалилась. Будто считала себя обязанной поддерживать мать так, как это делает… партнёр. Не дочь, а именно партнёр, на равных. Но неожиданно в этот момент произошло то, чего вряд ли могла ожидать Рей. Послышался уверенный, твёрдый стук в дверь, и после того, как дверь открылась, раздался ни с чем не сравнимый звук — цоканье копыт по кафельному полу. — Давно не виделись, Рей-сан, — послышался басистый, но звонкий, чуть скрипучий голос их дорогого друга Акихико. Рей тут же резко обернулась, обратив взгляд к двери, инстинктивно прижимая дочь к себе ещё крепче. Она была в шоке, но где-то в глубине души примерно ожидала, что Акихико должен был вернуться. Она ждала его так долго, считала дни, и вот он здесь. Стоит в дверном проёме, живой, невредимый, с неизменной ухмылкой на лице. Фуюми лишь обернула голову, чтобы увидеть вошедшего. Её взгляд упал на высокого, худого мужчину с красными, как закат, волосами и массивными, загнутыми вниз чёрными рогами. Она видела его однажды, мельком, в новостях, лет пять назад, когда объявили о том, как Всемогущий смог одолеть одного из главных приспешников Всё за Одного. Тогда его называли Демоном Лицемерия, и его изображение мелькнуло на экране всего на пару секунд. Сейчас, вживую, он выглядел ещё более впечатляюще и пугающе. Девочка смотрела на его сияющую, неизменную ухмылку, обнажающую острые, как иглы, зубы. Для данной ситуации это выглядело странно, даже неуместно, но всё же это хоть немного разряжало тяжёлую, гнетущую обстановку. Акихико взглянул на сцену, открывшуюся перед ним: его подруга, Рей, сидя на кровати, судорожно прижимала к себе маленькую девочку в школьной форме. И его, привыкшего читать людей как открытые книги, дёрнуло мелкое, но отчётливое осознание ситуации. Первое, что он понял сразу и безошибочно: то, что здесь происходило, не было нормальным, здоровым. Он вполне ясно видел, что девочка, несмотря на объятия, была явно напряжена. Её плечи были сведены, спина неестественно выпрямлена, в глазах застыла настороженность. Это был не страх перед ним, нет. Это был страх перед тем, что происходило здесь и сейчас. Акихико медленными, размеренными шагами, от которых его копыта издавали ровный, гипнотический стук, подошёл к кровати Рей. Он слегка наклонился к Фуюми, рассматривая её с неподдельным, почти научным интересом. Затем, выпрямившись, обратился к Рей своим скрипучим голосом: — Это твоя дочь? Ты же вроде говорила, что её зовут Фуюми. Рад нашей встрече, — последние слова он адресовал уже девочке, слегка кивнув. После этого Акихико бесцеремонно, но как-то естественно, сел рядом с Рей на кровать, явно пытаясь привлечь её внимание на себя. Он мгновенно просчитал ситуацию: если так будет продолжаться, если Рей и дальше будет так же отчаянно цепляться за дочь, перекладывая на неё всю тяжесть своего горя, то девочка просто не выдержит этого груза. Сломается. Он знал о смерти Тои — ему сообщили об этом, пока он был в изоляторе. И поэтому намеренно не стал спрашивать, почему Рей так ужасно выглядит. Он и так знал ответ, а лишний вопрос лишь усугубил бы ситуацию, снова погрузив её в пучину скорби. — Ну что, Рей-сан, как твои дела здесь? Ты общалась хоть с кем-нибудь из наших… сожителей? Акихико помнил: ещё до его попадания в изолятор Рей имела очень плохие отношения со всеми пациентами в психбольнице из-за её репутации как «лгуньи», жены героя, которая посмела его оклеветать. Рей слегка опустила голову, уткнувшись носом в макушку дочери, и, поглаживая её по голове дрожащей рукой, ответила с лёгким, усталым вздохом: — Нет, никто всё ещё мне не верит… но сейчас на меня смотрят не с отвращением… а с жалостью… Лицо Акихико слегка скривилось после её слов, хоть ухмылка и осталась на месте, приклеенная навечно. Ему явно не нравилась вся эта пропитанная лицемерием история. Почему мир так устроен, что в ситуациях, когда муж издевается над женой, этому могут поверить только при неоспоримых доказательствах, синяках и шрамах? Но если муж — герой, ситуация меняется кардинально, и общество автоматически встаёт на его сторону? Это было настолько мерзко, что Акихико, при всей его собственной жестокости, тянуло блевать. Даже если он сам не был жертвой героев, он видел живые, наглядные примеры того, как они злоупотребляли своей властью и безупречной репутацией. Очевидно, что все верят героям. Ведь они — идеал, символы надежды. Они не могут быть плохими. А злодеи, соответственно, не могут быть хорошими. Таков негласный, но железный закон для общества. Акихико вновь перевёл взгляд на Фуюми. Та, почувствовав, что мать немного отвлеклась на гостя, явно смогла слегка расслабиться. Её дыхание стало ровнее, плечи опустились. Всё это давление, вся эта непосильная ответственность губили её, высасывали жизненные силы. Он ощущал странные, незнакомые чувства, глядя на эту маленькую девочку, на которую сгрузили всю ответственность за семейное счастье и при этом умудрялись полностью игнорировать её собственные потребности, её собственную боль. Самый лучший коктейль для воспитания психически здорового ребёнка, не так ли? Рей слегка взглянула вниз, туда, где из-под подола больничного платья всё ещё был виден неровный, багровый шрам на ноге, оставшийся после того нападения. В её голове, словно киноплёнка, прокручивались воспоминания о том страшном дне. — Мне жаль… Акихико-кун… что всё так вышло. Конечно, ты поступил радикально… но я благодарна тебе за твою помощь… Рей давно хотела сказать ему это, и наконец смогла излить чувства, которые так долго держала в себе, пока его не было рядом. Акихико закрыл глаза, удовлетворённо кивнул и положил свою большую, холодную ладонь ей на плечо. — Я рад, что с тобой всё хорошо. Хотя я не сильно помню, как всё произошло, но думаю, они сами виноваты. Они серьёзно думали, что в психбольнице их ждёт тёплый приём? Хех. Он усмехнулся, и в этой усмешке не было злорадства, была лишь мрачная констатация факта. Рей, услышав его слова, слегка приподняла уголки губ. Это была слабая, робкая, но всё же улыбка. Фуюми, наблюдавшая за этой сценой, ощутила в груди неожиданное, тёплое чувство, когда Рей улыбнулась. Рей уже рассказывала ей о том случае, о нападении злодеев, и Фуюми прекрасно знала, о чём идёт речь. Она видела, что даже если Акихико был злодеем, по официальной версии, он относился к Рей куда лучше, чем её собственный отец-герой. Это наталкивало её на множество мыслей, которые раньше не могли появиться в её голове. Будучи ребёнком, она слепо верила, что все злодеи — воплощение зла, а герои — добра. Её отец, герой, лишь подтверждал это своей беспощадностью по отношению к злодеям. Но сейчас картина мира Фуюми постепенно, но неумолимо сдвигалась. Видеть, как её мать, жертва героя, так легко и свободно общается со злодеем, было воистину отрезвляющим, разрушающим все стереотипы. Очевидно, это не значило, что все злодеи такие же, как Акихико, но это указывало на то, что во всех утверждениях есть исключения, и нельзя всех обобщать под одну гребёнку. Пока она наблюдала за тем, как Рей и Акихико общаются на разные темы: о больничных сплетнях, о новых пациентах, о воспоминаниях, делились историями — Фуюми ощутила то самое тёплое, разливающееся по груди чувство. Это всё выглядело как… настоящая семья. Более реальная, более живая, чем та, что была у неё на самом деле. Все трое так хорошо, так естественно общались, без всякого негатива, хоть и с изредка возникающей напряжённостью, связанной с состоянием Рей и Акихико. Они оба всё ещё были больны, это было очевидно. Но рядом друг с другом они словно исцелялись. Уже через час в комнату заглянула санитарка и бесстрастным голосом объявила, что за Фуюми пришли. Рей, услышав это, вздохнула с явным сожалением. Она слегка чмокнула дочь в лоб и обняла её в последний раз, перед уходом. Её объятия стали ещё крепче, чем до смерти Тои. Они часто были такими сильными, что могли душить Фуюми, сдавливать грудную клетку, мешая дышать. Но девочка молчала, терпела и притворялась, что всё хорошо. Она давно это умела. Акихико смотрел на эту сцену с возросшим интересом, его чёрные, звёздчатые глаза внимательно следили за каждым движением, каждой эмоцией, промелькнувшей на лице девочки. Рыбак рыбака видит издалека. Так же работает и с лжецами. Он сразу распознал в Фуюми родственную душу — ту, что привыкла носить маску, пряча за ней истинное лицо. Фуюми покинула палату и только за дверью позволила себе выдохнуть. С шумом, со свистом, выпуская из лёгких весь накопившийся воздух. На её душе были противоречивые, раздирающие чувства. Она одновременно ощущала и провал, и маленькую, призрачную победу. Эта неопределённость и душила, и успокаивала одновременно. Она смотрела вниз, на свою слегка помятую, измятую матроску, пока шла по коридору за санитаркой до выхода, где её уже ждала Нацуко. Фуюми подошла к тёте, но на этот раз не взяла её за руку. Она просто встала рядом. Они обе молча вышли из психбольницы. На улице уже начинало темнеть. Город медленно погружался в вечерние сумерки. На улице было много людей, возвращающихся с трудного рабочего дня — уставшие, спешащие домой. Вывески всяких пабов, кафе и магазинов ярко горели, зазывая прохожих. Двое Тодороки — огромная, суровая женщина и маленькая, хрупкая девочка — шли молча по освещённым улицам. Тишину нарушали лишь звуки города и их шаги. Наконец Фуюми, не выдержав гнетущего молчания, тихо спросила, глядя прямо перед собой: — Нацуо-кун уже пришёл домой…? — Да, он ушёл тогда же, когда я сказала, что пойду забирать тебя от Рей, — ответила Нацуко своим низким, слегка хрипловатым тоном. Нацуо всегда был привязан к Фуюми больше всех в семье. Смерть Тои лишь усилила эту связь, сделав их ещё ближе. Так что его решение уйти, не дожидаясь сестры, было вполне понятным — он не хотел оставаться в пустой квартире один. Да и самой Фуюми не терпелось пойти к Нацуо, убедиться, что с ним всё в порядке. Ей также хотелось пойти и к Шото, хоть на немного, просто увидеть его живым. Она всегда сильно о них беспокоилась, эта тревога была её постоянным спутником. Она всегда была старшей в семье, и морально она часто была старше того же Тои, не говоря уже о младших. Фуюми по дороге всё ещё думала об Акихико. О его пронизывающем, внимательном взгляде, устремлённом на неё. О его странной, пугающей, но завораживающей манере поведения. И в особенности — о его внешнем виде. Его вечная, неизменная ухмылка казалась ей… манящей. Ей всегда нравились люди, которые улыбались. Улыбка была для неё символом тепла, счастья, которого так не хватало в её семье. И хоть ухмылка Акихико была по-настоящему жуткой, с этими острыми зубами и пустыми чёрными глазами, она ей почему-то нравилась. В ней было что-то настоящее. Ей всегда хотелось, чтобы хоть кто-нибудь из её семьи искренне улыбнулся, даже если для этого потребуется долгий, непосильный для неё труд. И сейчас, глядя на мать, которая смогла улыбнуться рядом с этим демоном, она поняла, что, возможно, этот труд не напрасен.