Глава 9. Фуюми Тодороки. Рей Тодороки. Нацуо Тодороки. Шёпот сумашедших

В данный момент прошло лишь пару дней с того похода в лес. Тот препарат ещё не был приготовлен — Сакоморо-сан предупредил, что процесс требует времени и тщательности. Фуюми в это время, уже вечером, сидела в психбольнице, в палате матери, вместе с ней и Акихико. Вечер за окном сгущал свои сумерки, окрашивая больничные стены в тревожные сине-серые тона. Фуюми, как обычно в последнее время, находилась на коленях у Рей. Мать почему-то начала часто держать дочь именно так, усаживая к себе на колени при каждом удобном случае. Она очень не хотела отпускать её, и ей было необходимо чувствовать тепло её тела, ощущать под пальцами, что она жива, что она здесь, рядом. Даже если это было не совсем нормально — держать тринадцатилетнюю девочку на коленях, словно маленького ребёнка. Но Фуюми ничего против не говорила. Ни разу. Она молчала и терпела, потому что внутри неё жила твёрдая, непоколебимая уверенность: раз маме становится легче от такого, ей стоит потерпеть. Фуюми так отчаянно хотела, чтобы Рей, которая сейчас выглядела больной, истощённой, сломленной, снова стала той самой женщиной, которой она её помнила в раннем детстве. Живой. Настоящей. С улыбкой, а не с этой вечной маской боли. Фуюми даже не могла понять, в какой роли она оказалась в этой странной, перевёрнутой реальности. Она одновременно была и ребёнком, которого Рей хотела защитить от всего мира, прижимая к себе, и взрослым человеком, на чьи хрупкие плечи легла ответственность за психическое состояние матери. Это были нереалистичные, неадекватные требования, которые она сама же себя и вынудила соблюдать, загнав в ловушку собственного чувства долга. Единственное, что могло отвлекать Фуюми от её двусмысленного, тягостного положения — это разговоры Рей и Акихико. Ей нравилось наблюдать, как мать хотя бы ненадолго оживает, выныривает из своего болота на время их бесед. В её глазах загорался слабый, но всё же свет, голос обретал краски. Фуюми порой нравилось смотреть на то, как Акихико улыбался своей широкой, неестественной ухмылкой с заострёнными, как у акулы, зубами. В этой улыбке не было тепла в привычном понимании, но в ней была жизнь. Была энергия. Ведь никто в её настоящей семье не улыбался. Никогда. А здесь, в психбольнице, улыбался даже злодей. — Ах, в том изоляторе было не очень. Знаешь ли, не желаю тебе туда попасть, Рей-чан. Оказалось, психбольница всё же обладает теми блокаторами причуды, но их там очень мало, и их используют только для тех, кто находятся в изоляторе, — произнёс Акихико, опираясь спиной на стену и закинув ногу на ногу. Его копыто мерно покачивалось в воздухе. Рей, услышав это, слегка вздрогнула и с лёгким шоком в голосе ответила: — Ничего себе… эти блокаторы ведь стоят бешеных денег… даже не каждая тюрьма способна приобрести их хотя бы в одном экземпляре, так что их вроде приобретают лишь для Тартара… — Вроде бы слышал, что эти блокаторы создали в Китае. Китайцы — сверхлюди, хе-хех, — сказал Акихико с усмешкой, и лишь сильнее опёрся на стену позади кровати, заложив руки за спину и довольно жмурясь, как сытый кот. Уже через пару минут пришло время: Рей должна была отправиться на сеанс к Кико. Но Фуюми ещё не должна была уходить — сегодняшний сеанс обещал быть коротким, и её решили не выпроваживать. Рей аккуратно, с почти благоговейной осторожностью, подняла Фуюми с колен и поставила на пол, будто та была хрупкой, бесценной фарфоровой вазой, которую ни в коем случае нельзя разбить. Акихико же с некоторой лёгкостью, пружинисто встал с кровати и пошёл рядом с Рей, его копыта выбивали привычную дробь: цок-цок-цок. Вскоре они вышли из комнаты в длинный, освещённый холодным светом люминесцентных ламп коридор. Там, как всегда, бродили различные пациенты. Фуюми всегда было интересно наблюдать за ними, за этими живыми тенями, за их прошлым, из-за которого они сюда и попали. Это нехило расширяло кругозор девочки, заставляло её задумываться о том, насколько хрупка человеческая психика, как легко можно сломаться под ударами судьбы. И будто бы заставляло её лучше понимать всех этих людей, чьи судьбы сложились далеко не лучшим образом. Пока они шли по коридору, Фуюми вновь увидела знакомую женщину с нежно-серыми, как утренний туман, волосами и ярко-голубыми, почти прозрачными глазами. Та, увидев всю троицу, остановилась как вкопанная. Но было очевидно, на кого именно был направлен её взгляд — на самую маленькую из них. На Фуюми. Эта женщина — Айко Судзуки. Её глаза вмиг наполнились будто бы теплом и трепетом, когда она увидела девочку. Было видно, какими лёгкими, почти воздушными стали её шаги, когда она направилась к ней. Но вместе с трепетом её глаза были наполнены пустой, призрачной надеждой — той самой, от которой сердце сжимается в болезненном спазме. Фуюми, почувствовав это приближение, слегка сжала пальцами бок платья Рей, будто не желая отходить от неё, ища защиты. Всё же, хоть ей и было искренне жаль Айко, она не могла отрицать того, что её порой пугало поведение этой женщины, каким бы заботливым оно ни казалось со стороны. Рей также напряглась всем телом и остановилась. Стук копыт Акихико о кафель тоже прекратился. В коридоре повисла напряжённая, звенящая тишина. Айко стояла прямо перед Фуюми, будто полностью игнорируя присутствие Рей и Акихико. Они для неё словно исчезли, растворились в воздухе. Акихико явно не нравилась эта ситуация, он смотрел на женщину с подозрением, прищуренными глазами, и в его взгляде читалась едва сдерживаемая досада. А вот Рей… Рей выглядела подавленной. Она смотрела на эту сцену с тоской и болью в глазах, словно чувствуя, как у неё отнимают самое дорогое. Айко медленно, почти церемониально, опустилась на колени перед Фуюми. Её движения были плавными, но в них чувствовалась внутренняя дрожь. Она нежно, но в то же время твёрдо убрала маленькую руку девочки от платья Рей. И тут прозвучал её голос — рокочущий, тихий, но наполненный такой глубинной, болезненной нежностью, что у Фуюми мурашки побежали по коже: — Ах, Секо, я рада, что ты здесь, Секо.! Я же просила перестать тебя цепляться за эту женщину… Фуюми сглотнула комок в горле. Она чувствовала себя загнанной в угол. — Простите, Судзуки-сан, но… — Что.? Как ты можешь называть свою мать так формально.? Пожалуйста, назови меня так, как подобает дочери… — произнесла женщина заискивающе, и в её голосе послышался тонкий, панический визг, похожий на звон разбивающегося стекла. Фуюми понимала, что с каждым разом Айко всё больше и больше считает её своей погибшей дочерью. Эта иллюзия становилась для неё реальностью. Но ей было невыносимо неприятно, когда женщина так давила на неё, даже не давая возможности что-то сказать или объясниться, не слыша её возражений. Акихико, стоявший за спиной Фуюми, явно был недоволен таким развитием событий. Он уже открыл рот, чтобы вмешаться, но не успел и звука произнести, как Рей, тоже явно не в восторге от происходящего, резко схватила дочь за руки и отдёрнула её от Айко, прижимая к себе. — Эй… Судзуки-сан, хоть мы с тобой в хороших отношениях, но… но это не значит, что ты можешь приватизировать себе мою дочь.! — с писком, в котором смешались страх, гнев и отчаяние, вскрикнула Рей. Её голос дрожал, и было видно, что она на грани паники. Айко пронзительно, с ревностью и возмущением, посмотрела на Рей. В её глазах вспыхнул нездоровый огонёк. — С чего ты называешь её своей дочерью? Это моя Секо, я её родила.! — с явной, пугающей уверенностью заявила Айко. Она быстро, почти агрессивно, снова шагнула к Фуюми, протягивая руку, будто желая силой вырвать девочку. Но тут вмешался Акихико. Он молниеносно оказался между женщинами, заслоняя собой Рей и Фуюми. На его лице сияла всё та же неизменная улыбка, но вот взгляд… Взгляд был тяжёлым, недоброжелательным, стальным. Глаза говорят о человеке куда больше, чем рот. И эти чёрные глаза с хищными звёздочками зрачков сейчас кричали об опасности. — Не называй её Секо, Судзуки-сан.! Она — Фуюми, я назвала её так.! - слегка вскрикнула Рей, её голос срывался. Фуюми, не видя ничего, кроме спины Акихико, вцепилась мёртвой хваткой в платье матери, прижимаясь к ней всем телом. Ей не хотелось, чтобы мама лишний раз переживала, но она чувствовала, как та дрожит крупной дрожью. От этого ощущения у Фуюми внутри всё переворачивалось. Сердце девочки билось с бешеной скоростью, готовое выскочить из груди, пока она смотрела то на широкую спину Акихико, то на искажённое болью лицо Айко. Акихико начал действовать более прямо и решительно. Он медленно, но неумолимо пошёл вперёд, заставляя Айко отступать назад, шаг за шагом, хотя ей отчаянно этого не хотелось. Айко была явно не рада такому повороту. Она пыталась сделать шаг вбок, обойти его, чтобы снова добраться до Фуюми, но Акихико каждый раз делал шаг в ту же сторону, не давая ей пройти, подавляя её своей высокой, худой, но пугающей фигурой, от которой падала длинная, искажённая тень. Это продолжалось до тех пор, пока спина Айко не вжалась в грудь психиатра Кико, которая, услышав шум, уже появилась в коридоре и наблюдала за сценой. Кико с лёгким, усталым вздохом взяла Айко за руку и мягко, но настойчиво повела её в другую сторону, подальше от этого очага напряжения. Айко обернулась на Акихико, бросив на него взгляд, полный такой лютой, смертельной ненависти, что, казалось, воздух вокруг должен был замерзнуть. Она скрипела зубами, будто желая, чтобы его загрызли и обглодали дикие волки. Акихико лишь надменно хмыкнул в ответ, не сходя с места, и, убедившись, что опасность миновала, обернулся, чтобы подойти обратно к Рей и Фуюми. Фуюми смотрела в пол, в серую, бесцветную плитку, будто не желая даже поднимать глаза туда, где только что была Айко. Возможно, от стыда. Или от жалости. Или от страха. Все эти эмоции одновременно кипели внутри её маленького тела, заставляя её наполняться тошнотворным, липким теплом, разливающимся по всему телу и заставляющим её потеть, несмотря на прохладу коридора. Когда Акихико подошёл к ним, он протянул руку Рей, расширив свою улыбку специально для неё — в этом жесте было что-то ободряющее, защитное. Рей, всё ещё дрожа, вложила свою ладонь в его большую, холодную руку. Так, держась друг за друга, они все же дошли до кабинета, где должен был проходить сеанс. Рей пришлось подождать пару минут перед дверью, прежде чем Кико вернулась и пригласила её войти. Акихико и Фуюми остались снаружи вдвоём. Он повернулся к девочке, которая была даже ниже уровня его живота. Фуюми ощутила некоторую неловкость, стеснение и уже подумала пойти в сторону палаты матери, чтобы подождать её там, в безопасности и тишине. Но Акихико обратился к ней, и его голос прозвучал неожиданно твёрдо и наставительно: — Эй, девчонка! Знаешь, тут много людей с различными тараканами в голове, и с ними нужно обращаться по-особенному. Главное — не потакай их бреду, а то эта Айко уже совсем крышей поехала. Дав это короткое, но ёмкое наставление белокурой девочке, он развернулся и, цокая копытами, пошёл в сторону своей палаты. Фуюми задумалась над его словами. Она понимала, что, возможно, ей действительно не стоит потакать бреду Айко, что это может плохо закончиться для обеих. Иллюзии нужно разрушать, а не подпитывать. Она слегка вздохнула, прогоняя остатки страха, и медленно побрела в палату матери, чтобы ждать её там. Общение с людьми, имеющими отклонения в психике, в одном роде — ювелирная работа. Требующая тонкого чутья, твёрдой руки и огромного терпения. И Фуюми только начинала постигать это непростое искусство. --- Уже в следующие дни Фуюми начала ощущать себя более легко в компании Акихико. Странное дело — этот человек, злодей, пугал всех вокруг, но рядом с ним она чувствовала себя в безопасности. Порой она могла оставаться с ним в палате матери, пока они оба ждали её возвращения с процедур. Чаще всего между ними повисала тишина — порой напряжённая, но в целом терпимая, даже какая-то спокойная. Фуюми временами хотелось спросить его о многом, но раньше она держала рот на замке и не начинала разговор первой. Сейчас же, набравшись смелости, будто посчитала, что пришло время. Она повернулась к Акихико, который сидел на подоконнике, задумчиво глядя в окно на серое, осеннее небо и машинально крутя в обеих руках какие-то разноцветные колпачки от ручек. Она привлекла его внимание, когда начала говорить, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Послушайте, Ито-сан, мне хотелось спросить. Мама рассказывала, что вы однажды спасли её от каких-то отморозков, да и вы порой обсуждали этот случай. И вы говорили… что не так уж много помните об этом случае. Мне бы хотелось спросить: как это возможно? Она говорила с искренним, детским любопытством, поправив очки двумя пальцами, как делала всегда, когда волновалась. Акихико слегка хмыкнул, резко повернулся к ней лицом и так же резко наклонился вперёд, прекратив вертеть колпачки. Он ткнул её в лоб синей ручкой с лёгкой, почти игривой усмешкой. Затем заговорил своим быстрым, энергичным, слегка скрипучим тоном, который было трудно, но интересно слушать: — Хах, девочка, здесь возможно всё. Знаешь ли, это не самое удивительное. Но к слову — я всегда забываю, когда происходят мои вспышки ярости. В один момент я с Рей, и всё хорошо — в другой у неё кровотечение, а возле меня трупы. Он говорил это своим торопливым, ярким тоном, продолжая крутить одну ручку в правой руке, а левой тыкал ею в лоб Фуюми, словно ставя ударения. Хоть Фуюми и ощущала себя странно рядом с этим непредсказуемым человеком, но она не чувствовала себя в опасности. И это было для неё самым странным, необъяснимым парадоксом. Боялась своего отца-героя, но не боялась этого психа-злодея. Не иронично ли? — Может, я и ощущаю, что сделал что-то ужасное — но вспомнить уж явно не смогу. Странно? Может быть. Я уже до сих пор не вспомню, что мои тени натворили — они уж излишне взбалмошные. Впрочем, как и я сам. Хоть его слова и звучали игривым, почти весёлым тоном, в них явственно слышалось какое-то странное, глубоко запрятанное сожаление. То сожаление, которое не каждый сможет разглядеть в этом чудном, безумном злодее. Фуюми не знала — казалось ли ей это, может, она видела то, чего нет? Но ей в какой-то степени хотелось верить, что её чутьё, её детская интуиция, её не обманывает. Уже после этого они даже немного разговорились. Фуюми не могла отрицать, что разговаривать с Акихико было трудно — его быстрая, порой сбивчивая, шальная речь требовала напряжения, её сложно было воспринимать. Но всё же это было вполне возможно, если привыкнуть. — Хей, девчонка, знаешь, если герои такие добрые, почему их костюмы сшиты из плоти наших надежд~? - залепетал Акихико и после этой фразы залился своим визгливым, громким, ни на что не похожим смехом. Фуюми… не могла не оценить оригинальность подобного изречения. Но одновременно ей стало горько и грустно от такой правды. Хоть его шутки и были в некотором роде излишне чёрными, циничными, они полностью описывали ту реальность, в которой они все находились. В руках героев была вся надежда простых людей, но простые люди и не подозревали, в чьих на самом деле руках находятся их надежды и те идеальные образы, которыми они так восхищались. Фуюми слегка вздохнула, но решила немного разрядить мрачную атмосферу, добавив свою шутку — не такую чёрную, более лёгкую, в том же духе абсурдного юмора. — Хей, Ито-сан… Зачем скелет сидит на диете? Чтобы почувствовать лёгКОСТЬ! Она произнесла это с некоторым задором, ожидая реакции. Акихико приободрённо хмыкнул, его глаза блеснули. Видимо, он воспринял это как вызов, как стимул к дальнейшему продолжению их чёрно-комичного состязания. — Хах, знаешь, что скелет надел на бал? — подхватил он. — Ааа, знаю! Он наверняка надел КОСТЬюм? — с лёгким энтузиазмом ответила Фуюми, думая, что переиграла его. — Неа, он вообще на бал не пошёл, потому что был уродлив, что пизд… Прежде чем Акихико успел разразиться своим сатанинским хохотом, дверь палаты резко открылась. На пороге стояла Рей. С очень строгим, почти разгневанным лицом. Она по всей видимости слышала эти «смешные анекдоты» из коридора, и сейчас их дорогой друг, судя по всему, получит по рогам. А впрочем, это зрелище обещало быть даже веселее, чем его неудавшиеся шутки. Не повезло бедному барану — попал под горячую руку. --- Уже после, когда Фуюми выходила из палаты мамы, она была в немного приподнятом, даже удивлённом настроении. Хоть Акихико и получил по рогам (метафорически, но очень выразительно), пока неистово смеялся над своей же пошлой шуткой, эта сцена выглядела… тепло. По-настоящему тепло. Будто обычная, комичная, бытовая ссора из-за глупости — таких, каких в её настоящем доме никогда не было и быть не могло. Там всегда были лишь мрачные скандалы, заканчивающиеся синяками, ожогами и гробовой тишиной. В их доме нельзя было посмеяться просто так, от души. А здесь, в психбольнице, можно. Возможно, поэтому она вновь и вновь возвращалась в это место. Возможно, когда-нибудь её мама снова станет прежней, той, которой она её видела в самом раннем, почти забытом детстве. --- Потеря близкого. Все мы вполне осознаём то, насколько это событие является крайне травмирующим. Особенно когда ты достаточно взросл, чтобы осознавать, что происходит, понимать необратимость, но недостаточно взросл, чтобы вынести это, пережить и отпустить. Именно в такой безвыходной ситуации оказался Нацуо. Он был ближе всех к Тойе. Он был тем, к кому старший брат приходил плакаться, когда никто не видел. Той, на кого Тойя полагался, кому доверял свои самые сокровенные страхи и обиды. От этих мыслей Нацуо становилось только хуже. Воспоминания душили его. Он вспоминал, как порой сам был уставшим, раздражённым после школы, как отталкивал Тойю в некоторые моменты, когда тот слишком навязчиво искал утешения. Хоть он и был младше Тойи на много лет и, по логике, не должен был быть для него опорой, он чувствовал себя виноватым. Не думаете ли вы, что восьмилетний возраст слишком мал для такой ноши? Хотя, видимо, в семье Тодороки было нормой, что каждый ребёнок был вынужден повзрослеть куда раньше, чем следовало бы. Это было не правилом — это было проклятием. Но всё же Нацуо ощущал всепоглощающую безнадёжность. Ему хотелось, чтобы Тоя снова пришёл к нему, снова прижался к нему, уткнулся носом в плечо, снова высказал всё, что у него на душе. Но этого уже не произойдёт. Никогда. Нацуо это понимал умом, но едва ли мог сдерживать эмоции, которые разрывали его изнутри. Это гнетущее чувство пережимало его горло, не давая дышать, пока он сидел на диване в гостиной Нацуко, прижимая колени к груди и раскачиваясь в такт своим мыслям. Ему хотелось просто зарыдать — зарыдать в голос, навзрыд, не сдерживаясь. Но он не мог позволить Нацуко увидеть его в таком состоянии. Он должен был быть сильным. Однако он даже не подозревал, что Нацуко была той, кто могла бы понять его боль в полной мере. — Чего ты тут дрожишь, сопляк? — раздался голос сзади. Нацуко стояла за диваном, опираясь руками на его кожаную спинку, и внимательно смотрела на своего племянника. Нацуо слегка вздрогнул от неожиданности и медленно повернул голову. Его взгляд… этот взгляд был мокрым, стеклянным, остекленевшим от боли. И почти безжизненным. Этот взгляд уже прекрасно дал Нацуко понять, что сейчас творится в голове этого маленького мальчишки. Ведь она сама обладала таким взглядом. Она прекрасно видела себя в зеркале по ночам, когда не могла уснуть — свой собственный взгляд, полный боли, отчаяния и потерянности. И сейчас тот же самый взгляд был у Нацуо. Это заставляло её сердце болезненно скрипеть, словно ржавый механизм. Нацуко медленно, тяжело обошла диван и так же тяжело опустилась рядом с Нацуо, продавив матрас своим весом. Женщина обхватила плечо мальчика своей большой, шершавой ладонью и резким, но при этом удивительно понимающим движением придвинула его худенькое тело к своему торсу. Хоть Нацуко довольно редко проявляла физическое тепло, ей было сложно проникнуться горем других — война сделала её чёрствой. Но эта ситуация была ей до боли, до дрожи знакома. Даже слишком. — Нацуо, помнишь, я тебе рассказывала о своих товарищах на войне? Помнишь, сколько из них выжили? — спросила его Нацуко размеренно, спокойно, словно речь шла о чём-то обыденном. Нацуо, с лёгким, сдавленным хныканьем, дрожащим от тоски голосом, ответил: — Лишь трое выжили… пятеро умерли… — Верно, малыш. Надеюсь, ты прислушаешься ко мне. Я могу понять, каково это — потерять кого-то, кто был тебе крайне дорог. По началу, я то винила южнокорейских солдат в их смертях, то представляла, как мы снова играем в карты в палатке, снова проводим время в полях, на заданиях, вместе шутим, и так по циклу… Нацуко вздохнула, вспоминая себя в прошлом. Свою боль, своё разочарование, свою всепоглощающую ненависть. Ей тогда казалось, будто от неё оторвали огромный, жизненно важный кусок. Сначала она возненавидела «врагов», тех, кто забрал её друзей. Но после, со временем, пришло горькое осознание того, кто был истинным врагом. Враг тот, кто позволяет своим гражданам умирать ради абстрактных идей, ради страны. Враг — сама система. Она слегка сжала плечо Нацуо и продолжила говорить, её голос стал чуть тише, но твёрже: — …Но ведь чем больше ты будешь погружаться в эти чувства, тем больше ты потеряешь самого себя в этих ностальгических, разъедающих душу переживаниях. Постепенно ты перестанешь быть тем, кем тебя любят. Тем, кого ценил Тоя. И не думаю, что Тоя был бы рад этому… Нацуко говорила это, глядя на Нацуо, из глаз которого уже потекли слёзы. Он пытался их спрятать, закрыться, но они текли сами, неподконтрольные. С лёгкой тряской, он и сам прошептал, едва шевеля губами: — …возможно… он бы накричал на меня, если бы я потерял себя… возможно, даже ударил бы… но… точно не был бы рад… Он признался в этом и скрючился возле тела Нацуко, как боязливый, бродячий и, главное, брошенный всеми котёнок, который наконец нашёл угол, где можно спрятаться и погреться. Его дрожь была видна невооружённым глазом, она сотрясала всё его маленькое тело. Нацуко слегка вздохнула, чувствуя, как к горлу подступает ком, и ответила: — Я могу тебя понять… мне самой потребовалось много месяцев, чтобы перестать рыдать по ночам от несправедливости этого мира. Но сейчас… я помню о своих товарищах, я чту их память и до сих пор порой просматриваю альбом с нашими общими фотографиями. Но стараюсь не зацикливаться… Главным словом здесь было «стараюсь». Нацуо посмотрел на неё снизу вверх с лёгким шоком. Она всегда казалась ему такой сильной, такой несгибаемой, такой невозмутимой женщиной-скалой. Он никогда даже не думал, что она тоже может испытывать такую же боль, как он, и всё ещё продолжать её преодолевать, день за днём. Очевидно — насколько бы человек ни был силён, ему требуется огромное количество времени, чтобы пережить потерю и научиться жить дальше. От этого осознания его сознание будто перевернулось. Это был новый, совершенно иной взгляд на эту строгую, непоколебимую военную. Это давало ему надежду, пусть слабую, но надежду. Он не один. Да, Фуюми часто успокаивала его по вечерам, они вместе ходили на алтарь к Тойе и порой даже засыпали там, сидя на холодном полу, от того, как долго они там сидели, погружённые в скорбь. Но на плечи Фуюми было взвалено так много ответственности за мать, что Нацуо было просто стыдно обращаться к ней со своей болью, добавлять ей лишний груз. А здесь, с Нацуко, он мог позволить себе быть слабым. Лицо Нацуо уткнулось в жёсткий, тренированный пресс Нацуко, пока он хныкал, прижимаясь к ней всем телом, ища защиты и утешения. А она, в свою очередь, держала свою большую руку, покрытую шрамами войны, на его спине, медленно, успокаивающе поглаживая. С этого момента в комнате воцарилась гробовая, но удивительно уютная тишина. В целом, нужны ли были здесь слова? Но всё же тишина была не абсолютной — её нарушало мерное тиканье настенных часов, тяжёлое, прерывистое горе Нацуо и сухой, надсадный кашель Нацуко, напоминание о её собственных ранах. Вся эта атмосфера удивительным образом почти не давила. Наоборот, она была наполнена каким-то суровым, но настоящим утешением. Сейчас Нацуо мог молча, без стеснения, выплеснуть свою боль, своё горе, свою огромную, невосполнимую потерю. И он знал, что здесь его поймут.