Глава 10. Фуюми Тодороки. Рей Тодороки. Красное на белом

До каких низов может опустить отчаяние? Ответ на этот вопрос очевиден — до самых крайних, до того дна, где даже свет кажется несбыточной роскошью. Но собираетесь ли вы осуждать того, кто совершает свои действия из-за невероятно сильного отчаяния, которое перетекло в бред, исказило реальность до неузнаваемости, превратило мир в театр одного ужасного спектакля? Решать лишь вам. Судья в каждом из нас сидит свой, и приговор у каждого будет разный. В один из обычных, ничем не примечательных дней психбольницы Фуюми сидела в длинном, стерильно-белом коридоре на жёсткой пластиковой скамье. Она ожидала свою маму с приёма. Её ноги болтались в воздухе, не доставая до пола, а взгляд рассеянно блуждал по стенам, оклеенным выцветшими плакатами о здоровом образе жизни. Многие из пациентов уже знали Фуюми в лицо, знали о том, что она делает в этом взрослом отделении, знали, чья она дочь. Удивительно, но часто к ней относились довольно мягко, особенно женщины — те, кто давно не видел своих собственных детей, кто скучал по ним до ломоты в костях. В их мутных, затуманенных болезнью глазах при виде девочки загорался слабый, болезненный свет узнавания и нежности. Также здесь были и те, кого отправляли в психбольницу из тюрем — когда предварительная экспертиза оказывалась ошибочной, и диагноз, меняющий всё, не был выявлен вовремя. И из этого следовало, что в этой замкнутой экосистеме действовали те же жестокие законы, что и за колючей проволокой. Люди с клеймом, первые буквы которого складывались в страшное слово «педо», становились изгоями. К ним относились с животной агрессией, могли избить при любом удобном случае, как и в обычных тюрьмах. Хотя агрессоров быстро сажали в изолятор, это редко влияло на общую картину конфликтов. Больница дышала тем же воздухом ненависти, что и тюрьма. Так что Фуюми в одном смысле думала, что она в целом не в такой уж и опасности, когда находится в этом месте. Хотя, если быть честной, она скорее хотела себя в этом убедить, чем действительно верила. Да, любители детей вряд ли станут к ней подходить, ведь любой шаг в её сторону грозил им стать кровавым месивом на кафельном полу. Но это касалось лишь частично вменяемых пациентов, тех, у кого ещё теплился инстинкт самосохранения. А что насчёт невменяемых, тех, для кого реальность — это зыбкая плёнка, сквозь которую они проваливаются в свои миры, где нет места последствиям и страху? Об этом Фуюми не думала. А скорее, просто не хотела думать. Это было слишком страшно. И в тот самый момент, когда её мысли витали где-то далеко, она увидела в дальнем конце коридора знакомый силуэт. Айко. Фуюми вся съёжилась, инстинктивно вжалась в жёсткую спинку скамьи, будто надеясь, что сможет стать невидимой, раствориться в воздухе, слиться с белой стеной. Она нервно крутила в руке свою любимую заколку со снежинкой — подарок матери из прошлой, почти забытой жизни. Прозрачный пластик приятно холодил пальцы, но это не помогало успокоиться. Беспокойство от их прошлой встречи, случившейся несколько дней назад, до сих пор саднило где-то под ложечкой. Она понимала: бред Айко ухудшается. Сама Кико предупредила Фуюми, что состояние женщины прогрессирует, несмотря на лекарства, и иллюзии становятся всё более устойчивыми, всё более реальными для неё самой. Но как бы Фуюми ни хотела стать невидимой, это её таковой не сделало. Уже через несколько секунд она ощутила нависшую над собой тень — тень отчаянной, сломленной женщины. Медленно, с замирающим сердцем, Фуюми подняла глаза и вздрогнула, встретившись взглядом с Айко. Этот взгляд был даже более пустым, чем раньше. В нём не было ни проблеска узнавания реальности, ни сомнения, ни боли — только абсолютная, ледяная пустота, в которой утонул весь мир. Более безрассудный. Более безнадёжный. Сейчас в коридоре практически никого не было — только они двое. Тишина давила на уши. Фуюми лихорадочно закрутила головой по сторонам, в надежде найти хоть кого-то — санитарку, пациента, любого. Но коридор был пуст, словно вымер. И в этот момент её отчаянной оглядки она ощутила, как её запястье сжала чужая, горячая и влажная ладонь. Айко резко, рывком, потащила её за собой. Фуюми взвизгнула от неожиданности, когда Айко поволокла её куда-то вглубь коридора. Заколка выпала из ослабевших пальцев и с лёгким, почти музыкальным звоном покатилась по кафельному полу, оставшись где-то позади. Первое, что захлестнуло Фуюми с головой, был липкий, всепоглощающий страх. Она прекрасно понимала: в её положении нужно кричать, звать на помощь, барахтаться. Но все слова застряли в горле мертвым комом, не в силах пробиться наружу. Она была как опоссум, притворяющийся мёртвым перед лицом смертельной угрозы — цепенеющий, замирающий, надеющийся, что опасность пройдёт мимо. Но здесь это было бессмысленно. И наоборот — ещё более губительно. Фуюми даже опомниться не успела, не успела осознать происходящее, как оказалась в маленькой, тесной комнате Айко. Женщина захлопнула дверь и с лязгом закрыла её изнутри при помощи индивидуальной ключ-карты. Фуюми знала это правило: пациенты могли закрываться в своих палатах, а войти к ним могли лишь медработники с дубликатами ключей. Она была в ловушке. В панике, когда реальность сузилась до размеров этой клетки, у Фуюми началась самая настоящая истерика. — Постойте, Судзуки-сан, пожалуйста, отпустите меня! — завопила она, пытаясь не разрыдаться от ужаса. Её голос срывался, переходил в визг, но она кричала, надеясь, что кто-то снаружи, пусть даже случайный прохожий, услышит её мольбу. В это время Айко, не обращая на крики никакого внимания, подошла к своей кровати, быстро залезла под матрас и достала оттуда ножницы. Обычные, канцелярские ножницы, но с медицинской биркой на кольце. Похоже, она украла их у кого-то из санитарок, спрятала и ждала своего часа. Пациентам категорически запрещалось иметь любые острые предметы — это было одно из самых строгих правил. И раз уж вчерашнюю плановую проверку комнаты она прошла благополучно, значит, ножницы она достала только сегодня, спрятав их где-то ещё, или проверка была поверхностной. При виде холодного блеска лезвий в руках Айко, Фуюми затрясло ещё сильнее. Её колени подогнулись, она почти осела на пол, прислонившись спиной к двери. Айко медленно, словно в страшном сне, повернулась к ней. Её движения были плавными, почти танцующими. — Ах, Секо… не бойся… я ведь твоя мама. Я не наврежу тебе, мать никогда не может навредить своему ребёнку. Это закон природы. Я просто хочу убрать грязь с твоей головы… Её голос звучал тонко, хрипло, с какими-то певучими, детскими интонациями, от которых мороз продирал по коже. Она приближалась. Фуюми, прижатая к двери, не могла отступить. Всё лицо девочки стало даже более бледным, чем обычно — мертвенно-бледным, цвета больничной простыни. Она поняла, что́ Айко называет «грязью». Её красные пряди. Те самые, что достались ей от отца, которые мать когда-то сама хотела отрезать в приступе безумия, но сдержалась. — Ах, нет! Я не Секо! Я Фуюми! Я дочь Рей! — впервые в жизни Фуюми так открыто, так отчаянно противостояла ей. Она впервые прямо, без заминок и стыда, сказала, кто она есть на самом деле. Потому что сейчас на кону была не просто её идентичность — её жизнь, её здоровье. Её слова разбивались о стену чужого безумия. Айко не слышала их. Сильной, неожиданно сильной для её худобы рукой, Айко схватила Фуюми за шиворот и швырнула на кровать. Девочка даже не успела сгруппироваться, как женщина уже сидела сверху, на её бёдрах, прижимая её к матрасу весом своего тела. Айко вцепилась в красные пряди, и Фуюми, задыхаясь от ужаса, забилась, задергалась под ней. Она перестала бояться ножниц — страх был настолько велик, что притупил всё остальное. Она дёргала руками, пытаясь вырваться, оттолкнуть женщину. Но самое пугающее, что пронзило её до костей, был взгляд Айко. Абсолютно безжизненный, пустой и при этом уверенный в своём бреде до последней степени. Крайне запутанный, будто невозможный к распутыванию клубок голубых нитей. Как бы Фуюми ни умоляла её прекратить, как бы ни кричала, что она не Секо, это было бессмысленно. Айко, с каким-то исступлённым рвением, хватала красные пряди одну за другой и отрезала их ножницами. Короткие, сухие щелчки металла звучали в ушах Фуюми как удары молота. В какой-то момент, пока Фуюми отчаянно мотала головой, пытаясь помешать, ножницы случайно соскользнули и полоснули по коже головы, по скальпу. Острая, режущая боль пронзила затылок, но Фуюми даже не обратила на неё внимания. Истерика, паника, ужас заглушали всё. И вот, наконец, всё стихло. Айко замерла. На кровати, вокруг головы Фуюми, веером лежали отрезанные красные пряди — яркие, как языки пламени, на белой больничной простыне. Волосы девочки теперь были полностью белыми. Идеально белыми, как снег, как волосы её матери. Айко приподнялась, тяжело дыша, и посмотрела на плачущую, сотрясаемую крупной дрожью девочку. Она положила одну руку ей на щёку — ласково, нежно, матерински. В другой руке всё ещё были зажаты ножницы. — Ах, Секо… ты всегда была такой эмоциональной, такой чувствительной… но не волнуйся, я сейчас сниму этот проклятый браслет, и мы убежим отсюда. Навсегда. Мы будем жить вдвоём, только ты и я, как раньше. Оказалось, вся ситуация была даже хуже, чем Фуюми могла себе представить. Айко не просто хотела изменить её внешность. Она планировала побег. Настоящий побег. И от этого осознания истерика девочки усилилась втрое, пока она наблюдала, как Айко, присев на корточки, пытается перерезать ножницами пластиковый браслет с маячком на её руке. Металл скользил по гладкому пластику, не в силах его перекусить. Но в этот момент пришло спасение. Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвались две чёрные, бесплотные тени с белыми, искажёнными яростью лицами. Они мгновенно набросились на Айко, сбили её с ног и прижали к полу, лишив возможности двигаться. В дверном проёме, на фоне яркого света из коридора, возвышалась долговязая фигура Акихико. Его рога отбрасывали причудливые тени на стены. Через мгновение к нему подбежала запыхавшаяся санитарка Коми. — Чего тут вообще происходит?! Отключи причуду, быстро! — приказала она, но, увидев картину: Фуюми, дрожащую на кровати, с отрезанными прядями, разбросанными вокруг неё, в измятой, перепачканной кровью матроске, её голос сорвался. Акихико, не оборачиваясь, бросил спокойно, но твёрдо: — Сначала позовите охрану, потом отключу. А как вообще здесь оказался Акихико? Думаю, никто не поверит, что это простая случайность. И ею она не была. --- В тот день Акихико ожидал Рей с приёма в её палате. Он нетерпеливо щёлкал пальцами, расхаживая по комнате из угла в угол, и его копыта выбивали нервную дробь. И внезапно, среди этого монотонного цоканья, его мозг будто пронзила молния. Он вспомнил кое-что важное. К этому времени должна была прийти эта девчушка. Фуюми. Такие мысли приходили к нему спонтанно, без видимой причины, но всегда — метко, точно в цель. Акихико резко остановился. У него возникло нехорошее предчувствие, липкое и тревожное, что оставлять эту девочку одну в коридоре — крайне плохая идея. Та же прошлая ситуация с Айко наглядно показала, на что способно чужое безумие. Акихико, хлопнув в ладоши и по-своему, по-сумасшедшему, обернувшись вокруг своей оси, решительно направился к двери. Он решил найти этого маленького магнита для всяческих ужасных людей, который почему-то стал ему дорог. Он обследовал коридоры больницы так внимательно, как только мог, заглядывая во все углы. В первую очередь он направился к кабинету Кико, где проходил сеанс Рей. Он надеялся увидеть там Фуюми, сидящую на скамейке и терпеливо ждущую. Но скамейка была пуста. Зато кое-что другое он обнаружил. На полу, возле самой скамейки, тускло блестела в свете ламп заколка в виде снежинки. Этого было достаточно. Фуюми здесь была. И при этом Айко сейчас точно не была на сеансе — на нём была Рей. Не нужно было быть гениальным стратегом, чтобы сложить два плюс два и понять, кто мог быть замешан в исчезновении девочки. В этот момент, словно по заказу судьбы, в коридоре показалась санитарка Коми со своим вечно недовольным, каменным лицом. Она медленно шла, осматривая помещения. Акихико, не теряя ни секунды, ринулся к ней. Он внезапно приблизился вплотную, наклонился и, не церемонясь, залез руками прямо в карманы её форменного халата. Как вы помните, норм приличия Акихико не имел и никогда не имел. Ему было абсолютно всё равно, как отреагирует Коми, сколько претензий потом выскажет. Главное — результат. И он его получил. Его пальцы нащупали пластиковую карточку — индивидуальный ключ-карту медперсонала, позволяющую открывать любые двери. — Ты что делаешь?! Ты видно после изолятора ничего не понял?! Живо вернул, а то я охрану вызову! — заверещала Коми, багровея от гнева. Но Акихико, даже не взглянув на неё, уже бежал по коридору в сторону палаты Айко. Приближаясь к двери, он услышал то, что заставило его сердце (если у него вообще было сердце) пропустить удар. Плач. Громкий, отчаянный детский плач. Всё, его догадки подтвердились. Открыв дверь ключ-картой, он увидел ту самую сцену, которая навсегда врезалась в его память: Айко, сидящая на корточках и пытающаяся снять браслет с руки Фуюми. А дальше… вы уже знаете. --- И вот мы снова возвращаемся к Фуюми. Сейчас она уже сидела в кабинете санитарок, на неудобном жёстком стуле. Одна из женщин, молодая санитарка, осматривая её голову, вдруг заметила на затылке, среди белых волос, алое, пульсирующее пятно. Сначала она подумала, что это одна уцелевшая красная прядка, но уже через пару секунд, увидев тонкую струйку крови, ползущую по бледной шее Фуюми, поняла, в чём дело. Оказалось, скальп действительно был повреждён — царапина оказалась не слишком глубокой, но из-за болезни Виллебранда кровотечение было значительно усиленным, кровь не сворачивалась как надо. Но Фуюми вообще не показывала боли. А может, она её просто не ощущала — от шока, от пережитого ужаса, от того, что её сознание, защищаясь, отключило все рецепторы. Она всё ещё сидела в глубоком ступоре после всей этой кошмарной ситуации, уставившись в одну точку на полу. Очевидно, что в таком состоянии ей нельзя было видеться с Рей. И к тому же санитарки прекрасно знали: состояние Рей, которое с таким трудом начало стабилизироваться, может вновь резко пойти на спад, если она всё узнает. Но оправдать исчезновение красных прядей будет невозможно — мать заметит сразу. Так или иначе, правду придётся рассказать. Но всё же санитарки приняли решение: позвонить Нацуко, чтобы та забрала Фуюми. А пока та будет идти, они успеют обработать ранку, остановить кровь и, может быть, позволят Рей мельком увидеть дочь, чтобы она не так сильно переживала, но не показывать ей всей правды сразу. Уже после того, как Фуюми оказалась в относительном порядке — рана была обработана, кровь остановлена давящей повязкой — она вышла в коридор. Там её ждал Акихико. Её спаситель. Она опустила глаза, уставившись на его чёрные копыта, и думала о том, что её спас именно «злодей». Именно он. Не её отец-герой, которому было плевать на неё всю её жизнь. Не медперсонал больницы, который проворонил опасность. А именно он — безумный, непредсказуемый, с вечной ухмылкой на лице. Это был вновь тот самый отрезвляющий опыт, который раз за разом доказывал: нельзя всех мерить одной меркой, нельзя всех пихать под одну гребёнку. Мир сложнее, чем чёрное и белое. Акихико присел на корточки перед ней, уперев локти в колени, и внимательно, с почти научным интересом, пригляделся к её волосам. — Огооо, да она тебе прям все отчекрыжила… Удивительно, но его манера говорить, этот его обычный, чуть насмешливый, быстрый тон, заставил Фуюми слегка улыбнуться. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь всё, что она пережила, она улыбнулась. Сейчас она ощущала себя ещё более просто, ещё более легко с Акихико. Удивительно, но уже одним этим поступком — спасением — он сделал для неё куда больше, чем её родной отец за все десять лет её жизни. В этот момент из кабинета вышла Рей. Рядом с ней были Кико и Коми. По всей видимости, Коми уже успела всё рассказать — хотя бы в общих чертах, смягчая детали. На лице Рей отражался неимоверный, животный страх и паника за своё единственное любимое дитя. Кико шла рядом, готовая в любой момент подхватить женщину, если та начнёт падать в обморок или впадать в истерику. Рей приблизилась к дочери и в ту же секунду, не в силах сдерживаться больше ни мгновения, рухнула перед ней на колени и обняла, прижимая её лицо к своей груди, к своему бешено колотящемуся сердцу. — Прости меня, Юми… я такая никудышная мать, раз уж позволила этому случиться… я такая никчёмная, что позволила уйти своему первенцу, а теперь и тебя чуть не украли, чуть не изуродовали… пожалуйста, прости… Её голос дрожал так сильно, что, казалось, она сейчас рассыплется на мелкие кусочки, растает прямо на глазах, как снег под весенним солнцем. Фуюми, чувствуя эту дрожь, обняла мать в ответ, прижимаясь к ней, пытаясь хоть как-то успокоить. — Ничего подобного, мам… всё хорошо, не волнуйся. Мои волосы всё равно отрастут. Главное, что всё хорошо обошлось, благодаря Ито-сану… В этот момент Рей повернула мокрое, залитое слезами лицо к Акихико. В её глазах, стеклянных и красных, была немая, глубочайшая благодарность за спасение её ребёнка. Благодарность, которую невозможно выразить словами. Акихико, заметив этот взгляд, слегка усмехнулся и ответил в своей обычной манере, пытаясь разрядить обстановку: — Ну теперь вы как две капли воды, хах. Если бы не разница в возрасте, хрен отличишь. И действительно, сейчас, из-за отсутствия красных прядей, Фуюми выглядела как полная, идеальная копия Рей. Такие же белые, как снег, волосы, такие же черты лица. Разве что очки выдавали в ней подростка. Фуюми, услышав это замечание, тоже слегка усмехнулась, вытирая слёзы рукавом. Рей же от своего беспокойства посмеяться не могла — она лишь прижала дочь к себе ещё крепче, будто боялась, что если отпустит, то та снова исчезнет. Уже после Рей была вынуждена уйти в свою палату — ей нужно было прийти в себя. А вот Акихико решил остаться и подождать Нацуко вместе с Фуюми. И вот, когда Нацуко наконец пришла — запыхавшаяся, встревоженная, с пакетом продуктов, которые она купила по дороге — она посмотрела на Фуюми и замерла в явном недоумении. Ей по телефону сообщили, что произошла некоторая «неудобная ситуация», но точно ничего не объяснили. Вид племянницы с перебинтованной головой и абсолютно белыми волосами поверг её в шок. Было видно, что от гнева за такую невнимательность работников психбольницы по её телу будто пробегают языки голубого пламени, готовые вырваться наружу. В эти же секунды Акихико вдруг заговорил. И его слова заставили всех удивиться. — Прошу прощения, что я пришёл слишком поздно к ней. Возможно, приди я раньше, всё было бы лучше. Удивительно, но именно он взял на себя ответственность за то, что произошло. Хотя он к этому событию не имел никакого отношения, он даже не знал, где находится Фуюми. Он не просто не был виноват — он спас её. Но он извинялся за то, что не успел раньше. Нацуко посмотрела на него с ещё большим недоумением, нахмурив брови, когда заметила, что он — пациент, а не кто-то из медперсонала. Его внешность — рога, копыта, эта вечная ухмылка — вызывала у неё настороженность. — А ты-то чего извиняешься? Это эти идиоты должны прощения просить! Чем они тут вообще занимаются?! — с явным, ничем не прикрытым недовольством рявкнула Нацуко, хватая Фуюми за руку и притягивая к себе, за свою спину, как наседка цыплёнка. Фуюми видела, что Нацуко явно переживает, отчего и так вспылила. Её грубость была лишь маской, за которой скрывался страх за племянницу. После небольшой паузы, с лёгким вздохом, Нацуко, не глядя на Акихико, процедила сквозь зубы тихое «спасибо». Затем, резко развернувшись, она пошла к выходу, увлекая Фуюми за собой. Фуюми, пока шла, обернулась к Акихико и слегка помахала ему рукой — маленький, робкий жест благодарности и прощания. Акихико в свою очередь также ответил ей, но не просто помахал кистью, а забавно, по-своему, помахал ей всей выпрямленной рукой, от плеча, с той самой широкой ухмылкой на лице, которая так пугала других и так успокаивала её. Уже по дороге домой, когда они с Нацуко шли по вечерним, освещённым фонарями улицам, Фуюми ощутила под бинтами на голове что-то постороннее. Она осторожно запустила пальцы под марлю и нащупала сложенный в несколько раз маленький клочок бумаги. Развернув его, она прочитала аккуратно выведенные слова: «Приходи к чайному магазину возле психбольницы завтра в 11 часов вечера». Подписано было коротко: «от Акихико». Удивительно, зачем ему нужно было видеть её в такое время, глубокой ночью? Фуюми знала, что порой он сбегал из психбольницы по ночам — об этом рассказывала мама. Но зачем он пригласил именно её, именно сейчас? Любопытство разгоралось в груди, смешиваясь с лёгким страхом и ещё более лёгким, но тёплым предвкушением. Она быстро, стараясь, чтобы Нацуко не заметила, сунула записку в карман, пока они шли дальше. Возможно, с этого момента начнётся новая глава её жизни. Глава, где у неё наконец-то появится по-настоящему достойная опора. Та, на которую можно будет положиться в этом безумном, перевёрнутом мире.