Глава 12.Нацуо Тодороки. Клятва щита

Сегодняшний день — именно тот, когда для Нацуо наконец изготовили его препарат. Этот день висел в воздухе всё последнее время, как обещание перемен, как тонкий луч света в кромешной тьме их существования. Уже после школы и Нацуо, и Фуюми, не сговариваясь, решили идти сразу к Сакоморо, не заходя домой, не откладывая ни на минуту. На улице стояла вполне тёплая, почти ласковая погода, будто сама природа ознаменовывала грядущие изменения. Лёгкий, едва ощутимый ветерок охлаждал нагретую за день кожу, играл с волосами, приносил запахи уходящей осени — прелой листвы, дыма откуда-то издалека, уличной еды. Фуюми, переполненная каким-то внутренним, почти детским предвкушением, шла в лёгкую припрыжку, её белые волосы подпрыгивали в такт движениям, а тень от неё танцевала на асфальте. Нацуо же шёл сбоку, чуть позади, и всё никак не мог решиться задать вопрос, который вертелся на языке с самого утра, колючим шариком. — Юми-чан, и как… ты вчера гуляла с Ито? — спросил он наконец, и в его голосе явственно звучала настороженность, смешанная с искренним беспокойством. Он явно не доверял идее того, что его сестра будет гулять по ночам с бывшим злодеем, человеком с такой мрачной репутацией. Фуюми повернулась к нему на ходу, и на её лице расцвела тёплая, беззаботная улыбка — такая редкая в последнее время, что Нацуо даже замер на мгновение. — Всё было вполне хорошо, мы довольно сильно повеселились. Я думаю почаще так ночью уходить. Может быть, и тебе бы стоило сходить со мной, — с некоторой дурашливостью, даже вызовом, заявила Фуюми, и в её глазах заплясали озорные искорки. Нацуо надулся, его брови сошлись к переносице, а губы обиженно выпятились. — Юми-чан, скажу честно. Я не доверяю этой идее. И я удивлён, что тебе даже… понравилось… В голове у Нацуо разгорелся самый настоящий внутренний конфликт. С одной стороны, он беспокоился о благополучии старшей сестры, о её безопасности, о том, что она может попасть в беду. С другой стороны, он видел, как Фуюми стало легче после этой странной, ночной прогулки. С её лица исчезла та вечная, застывшая маска усталости, в глазах появился живой блеск. Что же было важнее — его собственные предрассудки, его страх перед неизвестным, или же хрупкое, едва обретённое спокойствие самой Фуюми? — Ах, Нацу-кун, всё отлично, не волнуйся! Если я почувствую, что что-то неладное, то сразу прекращу, я обещаю, — сказала Фуюми и, подойдя ближе, легонько ткнула указательным пальцем ему в лоб, словно ставя волшебную печать, снимающую все сомнения. Нацуо лишь слегка вздохнул, сдаваясь. Он решил довериться суждениям своей сестры — ведь она всегда была для него главным авторитетом, главным мерилом правильного и неправильного. — Хорошо, Сис, просто будь аккуратной, ладно? — Конечно, братец мой! — воскликнула Фуюми и, вскинув руки вверх, зашагала дальше всё с той же лёгкой, счастливой улыбкой, которая согревала Нацуо изнутри лучше любого солнца. Вскоре они подошли к неприметной двери в жилом доме, где жил Сакоморо. Решено было быстро забрать препарат и не задерживаться — ни к чему лишний раз испытывать судьбу. — Запомни, мальчик, нужно принимать этот препарат вместе с едой два раза в день в течение недели. Уже после проявление причуды огня должно ослабнуть до одного процента, а это уже даже заметно не будет. Главное — не пользуйся причудой всю неделю, чтобы не поддерживать её. Если появятся ещё вопросы — обращайся, — сказал мужчина сухим, деловым тоном, заложив руки за спину. Его лицо, изрезанное морщинами, выражало спокойную уверенность профессионала. Нацуо, рассыпавшись в благодарностях, схватил пакет с вожделенными ампулами — их было ровно четырнадцать, по две на каждый день — и выбежал из квартиры к сестре, которая ждала его на лестничной клетке. Его сердце колотилось от предвкушения. — Воо, смотри! Мне нужно будет пить это ещё неделю, чтобы добиться нужного мне эффекта. И уже тогда моя причуда наконец не будет такой бесполезной, — сказал Нацуо, сжимая пакет в руках и поглядывая на него с таким благоговением, будто это была не коробка с ампулами, а священный Грааль. Фуюми слегка хмыкнула, но в этом звуке не было насмешки, только теплота. — Не называй причуду бесполезной… и да, надеюсь, этот препарат не слишком горький. — Да… я тоже надеюсь… хотя в листке, который дал мне Сакоморо-сан, сказано, что меня может начать рвать от этого препарата.. — слегка вздрогнув, признался Нацуо, и на его лице отразился плохо скрываемый страх перед неизвестным. Фуюми, не удержавшись, положила руки ему на плечи и, приблизившись, с лёгкой, почти зловещей усмешкой произнесла: — Ну, значит, от тазика ты вообще отходить не будешь~ Нацуо надулся, изобразив максимальное негодование, и, развернувшись, гордо зашагал вперёд. Фуюми же, довольно усмехаясь, последовала за ним, наслаждаясь этим маленьким моментом беззаботности. Стёб друг над другом — в одной мере одно из самых тёплых проявлений отношений между братом и сестрой. Это был их язык любви, их способ сказать «я рядом» без лишних слов. --- Уже когда они оказались в квартире Нацуко, выяснилось, что та собиралась уходить. Женщина стояла в прихожей, натягивая куртку, и её массивная фигура заполняла собой всё пространство. — Так, мальцы, хату мне не громить, и друг друга тоже. Это в целом единственное требование. Я вам оставила две порции мапо тофу в холодильнике, поешьте хоть, — заявила Нацуко своим привычным строгим тоном, слегка фыркнув для убедительности. Фуюми и Нацуо, словно по команде, синхронно кивнули ей, как два солдата, получивших приказ от генерала. В целом они не были шкодными детьми, никогда не устраивали погромов, так что за сохранность квартиры Нацуко могла не беспокоиться. Это была простая формальность, ритуал, который они соблюдали. Как только дверь за Нацуко закрылась, и её тяжёлые шаги стихли на лестнице, Нацуо и Фуюми присели за кухонный стол. Перед ними появились две тарелки с дымящимся мапо тофу — острым, ароматным, таким домашним. Фуюми, не теряя времени, сразу же взялась за палочки и принялась есть, с наслаждением жуя мягкий тофу. А вот Нацуо, прежде чем приступить к еде, решил выполнить главную миссию дня — принять первую дозу своего лекарства. Он довольно быстро, стараясь не дрожать, открыл стеклянную ампулу. Внутри плескалась тягучая, фиолетовая жидкость, похожая на густой сироп. Он аккуратно перелил содержимое в маленькую рюмку. Фиолетовый цвет казался почти неестественным, инопланетным. Фуюми, положив в рот очередную порцию тофу, с замиранием сердца наблюдала за братом. Её палочки замерли в воздухе. Нацуо решил не тянуть — он знал, что если будет медлить, то страх только усилится. Он закрыл глаза, поднёс рюмку к губам и одним залпом, зажмурившись, выпил всё содержимое. И тут же, не успев даже осознать вкус, он понял, что совершил ошибку. Его лицо мгновенно приобрело мертвенно-бледный оттенок, глаза расширились от ужаса. Он резво соскочил со стула и, зажимая рот рукой, пулей вылетел из кухни в уборную. Фуюми с лёгким шоком наблюдала за этой сценой. Её палочки выпали из рук, когда из коридора донеслись характерные, сдавленные звуки. Конечно, Сакоморо предупреждал о таком эффекте, но одно дело — слышать об этом, и совсем другое — видеть, как твоего брата выворачивает наизнанку. Первые секунд пять Фуюми просто сидела в ступоре, не в силах пошевелиться. Затем, придя в себя, она вскочила и бросилась в уборную. Нацуо уже нависал над унитазом, тяжело дыша, сжимая его руками. Мальчик был бледен, как мел, по его лбу стекал холодный пот. — Боже… я не ожидал, что лекарство будет сладким… но это уже совсем…, — прошептал он осипшим, обессиленным голосом. Фуюми, не теряя времени, метнулась на кухню, схватила бутылку с водой и вернулась к брату. Она протянула ему бутылку. Нацуо, трясущимися руками, схватил её, сделал большой глоток, прополоскал рот и тут же выплюнул воду в раковину. Он повторил это несколько раз, пытаясь избавиться от приторного, тошнотворного привкуса. Затем, обессилев, он опёрся на плечи Фуюми, повиснув на ней всей тяжестью своего небольшого тела. Фуюми слегка вздохнула, чувствуя, как дрожит её брат, и, обхватив его за талию, потянула обратно на кухню. Ей было безумно жалко своего братца, его бледное, измученное лицо. Но раз уж начали, нужно было закончить. Она усадила его за стол и пододвинула тарелку с тофу. — Ешь, — коротко сказала она. — Надо заесть эту гадость. --- Уже в следующие дни Нацуо продолжал принимать это лекарство, стиснув зубы. Да, каждый приём сопровождался тошнотой, слабостью, головокружением. Но его желание избавиться от своей «бесполезной» причуды, от этого клейма неудачника, было сильнее, чем физическое отвращение к препарату. Нацуо всё ещё не рассказывал Нацуко о своём лечении, но планировал сделать это позже, когда будет результат. В один из вечеров, когда Нацуо проводил время в квартире Нацуко, а Фуюми была в психбольнице у Рей, Нацуо зашёл в комнату, где обычно сидела тётя. Он застал её врасплох. Нацуко была лишь в одном спортивном топе и свободных штанах. И то, что он увидел, заставило его сердце сжаться. Вся её грудная клетка, от ключиц до солнечного сплетения, была покрыта страшными, неровными шрамами. Кожа местами была словно омертвевшей, бугристой, с тёмными, лиловыми пятнами. Это выглядело жутко, нечеловечески. Очевидно, война оставила на ней неизгладимые следы, забрала не только часть лёгких, но и изуродовала тело. Нацуко, заметив его взгляд, быстро, но без суеты, натянула свитер, скрывая следы войны. Нацуо подошёл к ней сзади и, когда она повернулась, решился задать вопрос, который давно вертелся у него на языке. — Нацуко-сан, я хочу спросить… почему вы вообще пошли в армию? Разве вы не знали, что вас ждёт? В его вопросе звучала искренняя, детская наивность, то самое непонимание жестокости взрослого мира, от которого у Нацуко, прошедшей ад, даже сжалось сердце. — Нет. Знаешь… то, что осталось в этой стране до сих пор — идеологическое промывание мозгов, — сказала Нацуко, поправляя свитер, словно доспехи, защищающие её от воспоминаний. Она посмотрела на Нацуо. Хоть и знала, что он всего лишь ребёнок, но считала важным, необходимым, объяснить ему, какова может быть политика государства, как легко можно стать марионеткой, даже не заметив этого. — Идеологическое промывание мозгов? — с явным недоумением переспросил Нацуо, нахмурив лоб. Ему было всего девять лет. Он ещё не сталкивался с такими понятиями. В одном смысле Нацуко даже завидовала его неведению, его детской чистоте, ещё не тронутой грязью этого мира. — Пойми одно: государство не всегда хочет блага для своих граждан. Демократическая Республика Аурил — именно такое. Хотя, когда там жила моя мама ещё до нашего с Эндзи рождения, правительство было совершенно другим. Оно было свергнуто за пару лет до нашего с мамой приезда туда. Ещё с детства всем в той стране внушаются нормы патриотизма, и практически не упоминаются ужасы войны и военного дела — военные показываются лишь как герои, — вздохнув, ответила Нацуко, опустив голову. Её взгляд упал куда-то в пол, в прошлое. Всё же она не могла отрицать — она также была той, кто пошёл по ступеням пропаганды, кто добровольно шагнул в этот механизм. Но и военные, и герои имеют одну общую, страшную черту — они не более чем символы. Ведь ни военные, ни герои не воспринимаются как живые люди в глазах общества. Ни их страхи, ни их проблемы, ни их грехи не видят. Они все невидимы. Герои и военные не должны бояться, не должны жаловаться, не должны ошибаться. И при этом любые их серьёзные ошибки скрываются государством, замалчиваются, стираются. Только вот если убийства военных представляются как «героизм», как подвиг во имя родины, то злодеяния героев и вовсе замалчиваются, исчезают в информационной пустоте. И что из этого лучше? Когда вам промывают мозг тем, что бывают «убийства во благо», когда вам внушают, что смерть врага — это праздник, или когда случаи насилия со стороны героев, тех, кто должен быть образцом, вовсе скрываются всеми силами? Думаю, ни один ответ не является верным. Оба пути ведут в ад. Нацуо, хоть и был маленьким, ещё не искушённым, уже мог понять, почему государство так поступало. Логика была понятна. Но вот принять этот факт, смириться с ним, он не мог. В его детском, ещё не искалеченном мире, добро должно быть добром, а зло — злом. Всё должно быть честно. Он подошёл и обнял руку Нацуко, прижавшись к ней, и с лёгким, почти неслышным вздохом сказал: — Я… я едва могу поверить, что они могли обмануть такую, как ты… От этих простых, но таких пронзительных слов сама Нацуко тяжело вздохнула. К сожалению, никто не защищён от пропаганды и её ядовитого влияния. Когда всё начинается со школьной скамьи, с детских утренников, с книг и фильмов, и продолжается до взрослого возраста, человеку становится практически невозможно думать иначе. Это как воздух, которым дышишь — ты не замечаешь его, пока не окажешься в другом месте, с другим воздухом. Нацуко так и не смогла начать думать иначе, не смогла увидеть правду, пока своими глазами не увидела ужасы войны в самом деле. Пока смерть не постучалась к её друзьям, пока кровь не залила её руки. Лишь тогда, на пепелище своих иллюзий, она поняла, что истинным врагом является не солдат по ту сторону окопа, а тот, кто заставляет своих собственных граждан воевать, умирать и убивать ради чуждых им целей. Да, Нацуко сама поступила в элитную военную академию, сама вступала в различные военные миссии, принимала активное участие в большинстве операций в начале войны. Она была образцовой солдаткой, гордостью республики. Но разве все эти действия были действительно её собственными, осознанными желаниями? Или же лишь влиянием пропаганды, той самой программы, что была заложена в неё с детства? Сама Нацуко сейчас, оглядываясь назад, вполне осознавала, что это вряд ли было её собственным выбором. Никакой врождённой жажды убийств, никакого садистского желания причинять насилие у неё не было. Единственной её настоящей, глубоко запрятанной целью было заслужить уважение и почёт, ощутить свою собственную значимость в этом мире, где отец с детства игнорировал её, считая пустым местом. И из-за влияния пропаганды, из-за того, что других путей ей не показывали, она думала, что единственным способом получить то, что она хочет, было военное дело. Стать винтиком в государственной машине, который приносит пользу, и за это его будут ценить. Ведь в их государстве никто не воспринимался как полноценный член общества со своими уникальными желаниями и потребностями. Все люди — это лишь винтики, болтики, шестерёнки, которые должны работать на благо огромного, бездушного механизма. Никто из винтиков не является полноценным человеком, и им быть не может по определению. Их ценность измеряется лишь их полезностью. — Знаешь… то, что я поверила в это, было вполне предсказуемо. Я хотела доказать кому-то, что я значима, что я не пустое место, каким меня видел отец. И всё же государство своей пропагандой дало мне понять, что я не пустое место, что я — часть механизма, важная деталь в этом государстве. Именно низкая самооценка, подавление сущности человека и создаёт идеальную, плодородную почву для промывания мозгов… — рассказывала Нацуко, надеясь, что Нацуо, впитав её слова, вычленит из этого для себя главный урок. Она не хотела, чтобы он, как и она когда-то, ощущал себя пустым местом из-за того, что Эндзи игнорировал его как «неудачное творение». Она не хотела, чтобы он также, в поисках признания, подвергся чьим-то манипуляциям, стал чьей-то марионеткой. Нацуко посмотрела на него с настойчивостью, с жаром в глазах, надеясь, что Нацуо понимает, о чём она говорит. Ему жизненно важно было понять: он не ничтожество, не пустота только по причине того, что у него не та причуда, которую желал его отец. Его ценность не измеряется отцовским одобрением. В самом деле, у Нацуо действительно были такие мысли. Они грызли его изнутри, не давали покоя. Всё же он не мог не признать, что ему отчаянно не хватало внимания отца. Того внимания, которого он вообще не получал с самого рождения. Что бы он ни делал — занимался спортом, приносил хорошие оценки из школы, пытался заговорить — это не вызывало у Эндзи никакой, даже малейшей реакции. Ни похвалы, ни порицания, ни взгляда. Просто пустота. Всегда возникало гнетущее ощущение, что он никогда, ни при каких обстоятельствах не будет достаточно хорош, чтобы заслужить хотя бы толику отцовского внимания. Нацуо опёрся на руку Нацуко, опустив голову, и его голос, когда он заговорил, был тихим, почти неслышным, полным той самой боли, которую она так хорошо знала. — Нацуко-сан… я ведь правда не бесполезный…? Даже несмотря на мою причуду… — Не смей так думать… — её голос прозвучал резко, почти грубо, но в этой грубости была такая сила, такая защита, что Нацуо вздрогнул. — Каждый человек с самого рождения не является бесполезным. Не твоя вина, что твой отец — такой человек… Она заявила это и, не колеблясь ни секунды, обняла Нацуо за плечо, прижимая к себе. В этом жесте не было нежности в привычном понимании, была сила, была защита, было обещание, что она не даст его в обиду. Удивительно, но ей самой понадобилось такое количество времени, чтобы понять такую, казалось бы, очевидную истину. Что каждый человек является отдельной, уникальной личностью со своими чувствами, страхами, надеждами, и эти чувства не должны быть пренебрегаемыми, не должны стираться в пыль ради чьих-то амбиций или государственных интересов. Нацуо прижался к Нацуко, впитывая её тепло, её силу, осознавая всё, что она говорила. Она стала для него живым, осязаемым примером того, что происходит с людьми, когда их человеческая суть и смысл обесцениваются — они превращаются в марионеток, в кукол в руках других людей. В бездушные инструменты. Герои, военные, злодеи — все они, в той или иной степени, имеют эту черту. Некоторые, в попытке ощутить себя важными и благородными, становятся героями, помогая людям лишь для того, чтобы ощутить себя моральными символами, чтобы потешить своё эго. Другие же становятся героями, чтобы заполучить физическую силу и авторитет, которыми они могли бы прикрыть свою собственную моральную слабость, свою внутреннюю пустоту. А вот злодеи с обесцененной душой пытаются добиться чего-либо в криминальных кругах, где чаще всего становятся марионетками в руках более опытных, более хитрых злодеев, таких как «Все за Одного». Более опытные в манипуляциях злодеи умело управляют теми, кто хочет ощутить своё собственное значение в этой жизни, кто отчаянно ищет признания. Нацуо лежал рядом с Нацуко, чувствуя её дыхание, её тепло, и постепенно, словно собирая пазл, понимал, через что прошла эта сильная женщина, чтобы стать тем, кем она сейчас является. Пройти через осознание того, что ей впихивали все эти годы откровенную, циничную пропаганду, направленную на устранение важности человеческой личности и превращение её в удобный, послушный инструмент, который будет готов отдать свою жизнь за абстрактную «родину», было, очевидно, тяжёлым, разрывающим душу опытом. Таким, который не пожелаешь никому. В этот же момент Нацуко, нарушив тишину, с лёгким вздохом спокойным тоном спросила его: — Как там твоё лекарство? Нацуо замер. Он был в шоке от того, что Нацуко знала об этом. Его глаза расширились, он в явном недоумении уставился на неё. Нацуко, заметив его реакцию, слегка кивнула, подтверждая его догадки. — Ты серьёзно думал, что я ничего не узнаю? Я узнала обо всём от Сакоморо ещё с самого начала… — с лёгкой, почти насмешливой усмешкой произнесла она. Нацуо явно смутился, его щёки залила краска. Он-то думал, что сохранил всё в тайне, а оказалось, что за ним всё это время наблюдали. Но в следующую секунду большая, тёплая ладонь Нацуко легла ему на голову, и все его страхи мгновенно рассеялись. — В любом случае, признайся, ради чего ты хочешь принимать это лекарство? Ты ощущаешь себя неполноценным из-за причуды или же ты действительно хочешь наладить работу причуды, чтобы иметь возможность защитить себя и сестру? Этот вопрос был подобен лезвию ножа. Он полностью определял то, по какому пути собирался идти Нацуо дальше. Либо он будет пытаться что-то доказать самому себе, миру, отцу, гоняясь за призрачным признанием. Либо же действительно будет желать развиваться для благополучия себя и своей сестры, для защиты тех, кто ему дорог. От этого выбора зависело всё. Несколько секунд в комнате висела абсолютная, звенящая тишина. Слышно было лишь, как тикают часы на стене и бьётся сердце Нацуо. Он думал. Думал о Тойе, который сгорел в погоне за одобрением отца. Думал о Фуюми, которая каждый день жертвует собой ради матери. Думал о Шото, который страдает в одиночестве. И о себе. Наконец, он поднял голову, посмотрел Нацуко прямо в глаза и с лёгкой, но такой искренней, тёплой улыбкой произнёс: — Я хочу иметь возможность защитить себя и сестру. В этом ответе не было места для пустых амбиций. В нём была любовь. И Нацуко, услышав это, удовлетворённо кивнула, сжимая его плечо чуть крепче. Она поняла — этот мальчик не повторит её ошибок. Он выбрал правильный путь.