Глава 13.Фуюми Тодороки. Нацуо Тодороки. Рей Тодороки. Снежинка на ладони

Постепенно, словно вода, точащая камень, прошла та самая неделя. Нацуо был рад до дрожи в коленях, до лёгкого головокружения, тому, что ему наконец больше не нужно пить эту мерзкую сыворотку и испытывать вечную, выворачивающую наизнанку тошноту. Каждый приём был маленькой пыткой, но теперь это осталось позади. Ему не терпелось испытать результат, прикоснуться к новой реальности, где его причуда перестанет быть насмешкой. Он всё ещё думал над разговором с Нацуко, прокручивал в голове её слова снова и снова, как заезженную пластинку. Очевидно, один разговор не мог в одночасье изменить то, что творилось в его голове — те тёмные, липкие мысли о собственной никчёмности, что гнездились там с самого детства. Но это были первые, робкие, неуклюжие шаги к тому, чтобы предотвратить страшный исход, при котором он, движимый обидой и жаждой признания, мог бы пойти по пути своего отца. Нацуо держал эту мысль в своей голове, как драгоценность, как путеводную звезду. Удивительно, как в свои девять лет ему приходилось мыслить куда старше своего возраста, переваривать такие понятия, о которых большинство детей даже не подозревают. В тот же день, после очередной изнурительной тренировки, когда Нацуо был полностью вымотан, выжат до дна, и сидел на полу, тяжело дыша, он решился. Он решил попытаться активировать причуду. Нацуко стояла рядом, скрестив руки на груди, и сразу поняла намерения парнишки по его сосредоточенному лицу и напряжённым плечам. Фуюми, которая сидела рядом на диване, поджав под себя ноги, также замерла, наблюдая за происходящим с замиранием сердца. Она так надеялась, что всё, что было пройдено, все эти мучения, не были напрасны. В следующие секунды Нацуо глубоко вздохнул и активировал причуду. На его ладонях начал образовываться лёд. Он ощутил небольшую, но острую, режущую боль в ладонях — и в толще льда, как и раньше, мелькнули крошечные, злые искры. Его сердце ухнуло вниз, накатило горькое, липкое чувство разочарования. Опять. Всё напрасно. Но в этот самый момент, когда он уже готов был опустить руки, Нацуко и Фуюми внезапно сказали в унисон, их голоса слились в один, полный удивления и надежды: — Лёд не тает… — Лёд не тает! Нацуо вздрогнул, будто очнувшись ото сна. Он перевёл взгляд на свои руки и действительно заметил: лёд на ладонях больше не таял. Он держал форму, он был настоящим, живым, стабильным. От этого осознания на него накатила огромная, всепоглощающая волна облегчения. Она была такой силы, что у него перехватило дыхание. Он ещё никогда в своей жизни не испытывал такого чувства — будто огромный, тяжёлый, давящий груз, который он тащил на себе с самого рождения, наконец-то сполз с его плеч, и он смог выпрямиться во весь рост. Фуюми мгновенно вскочила с дивана, подлетела к брату и, не сдерживая эмоций, крепко обняла его, прижимая к себе. Её радость была искренней, бурной, она выплёскивалась через край. Нацуко лишь хмыкнула, но в этом коротком звуке слышалось удовлетворение, скрытое за привычной маской суровости. Она скрестила руки на груди, наблюдая за ними двоими — за этими двумя детьми, которые так отчаянно боролись за своё место в этом мире. В этот момент Нацуо ощутил не только облегчение, но и тепло в груди: та радость, которая прослеживалась на их лицах, была способна осветить даже самую тёмную ночь. --- Постепенно, день за днём, неделя за неделей, время текло своим чередом, и так же постепенно, незаметно, настала зима. Город укутало снежное одеяло, воздух стал прозрачным и колючим. У Фуюми был день рождения в самом начале зимы — шестое декабря. В целом у неё не было особого настроения отмечать этот день, не было того трепетного предвкушения, которое бывает у обычных детей. Дни рождения в её семье никогда не были праздником. Но некоторый план у неё всё же созрел. Её день рождения выпал на выходной, так что расписание сложилось само собой: с утра нужно было навестить маму в психбольнице, днём и вечером провести время с Нацуо и Нацуко, а уже ночью, когда город погрузится в сон, отправиться на прогулку с Акихико — на ту самую, о которой они договорились ещё неделю назад. Обычно их ночные вылазки в лес случались раз в неделю, и это стало для неё чем-то вроде спасительного ритуала. Вы можете спросить: а как насчёт её друзей? А мы ответим — реальных, настоящих друзей у девочки и не было. В её положении, с её фамилией, невозможно было завести искреннюю дружбу, которая не была бы основана на корысти или любопытстве. Она уже сталкивалась с ситуацией, когда дети хотели дружить с ней лишь затем, чтобы похвастаться перед другими, чтобы прикоснуться к славе её отца. Это оставляло горький осадок. Так что она целиком и полностью отдавала себя семье, рассуждая, что раз они все в одной лодке, в одном кругу отчуждения и боли, то им доверять она может. Ей действительно отчаянно хотелось доверять, хотелось иметь рядом кого-то, кто поймёт, не осудит, не предаст. Ведь эта ноша ответственности, которую она взвалила на свои хрупкие плечи, сильно давила, с каждым днём всё сильнее. Но с этим ей помогал справляться Акихико, и она была ему за это благодарна той глубокой, молчаливой благодарностью, которая не требует слов. Настало утро. Серое, зимнее, с хмурым небом, обещающим снегопад. Фуюми вновь оказалась на пороге психбольницы — как же она до боли, до тошноты часто видела это место, эти стены, этот запах. Сегодня ей исполнялось четырнадцать лет. Возможно, она бы могла порадоваться, что стала старше, но в самом деле это никак не ощущалось. Возраст был просто цифрой, ничего не меняющей в её жизни. Зайдя в палату матери, она увидела Рей, сидящую на стуле возле окна. Женщина задумчиво смотрела на серое, зимнее небо, на редкие снежинки, падающие за стеклом. Она едва ли была в нормальном состоянии — физически и морально она всё ещё была разбита, раздавлена, и Фуюми могла её понять, но это не означало, что ей от этого было легче. Наблюдать за медленным угасанием самого близкого человека было невыносимо. Однако Фуюми, как всегда, решила скрыть всё, что у неё на душе — всю эту боль, весь этот груз — и натянула на лицо лёгкую, беззаботную улыбку. Она стала в этом настоящим профессионалом. — Доброе утро, мама… — произнесла Фуюми своим обычным мягким, почти мурлыкающим голосом, который так контрастировал с её внутренним состоянием. Рей тут же, словно от удара током, дёрнулась и отвернулась от окна. Её взгляд упал на дочь, и в нём мелькнуло что-то живое, тёплое. Её движения были более дёрганными и резкими, чем раньше, в них явно прослеживалась нервозность, внутреннее напряжение, которое не отпускало ни на минуту. Фуюми слегка вздохнула, но взяла себя в руки и подошла к матери. Не успела она спросить: «Чем занимаешься?» — как тут же оказалась в крепких, почти болезненных объятиях Рей. Фуюми ощущала, как дрожат её худые, костлявые руки, чувствовала этот нервный тремор всем своим телом. Но всё же она заметила ещё кое-что — с того самого страшного дня, когда её красные пряди были безжалостно отрезаны, Рей стала даже более охотно, более жадно держать её возле себя. Теперь Фуюми была практически её идеальной копией — такие же белые, как снег, волосы, такие же черты лица. Хотя красные пряди уже успели отрасти на пару сантиметров, пробиваясь среди белоснежной массы яркими, дерзкими язычками пламени. — С днём… рождения, Юми-чан… — дрожащим, срывающимся голосом произнесла Рей. Её пальцы слегка гладили дочь по голове, перебирая белые пряди, и в этом жесте было столько нежности, столько отчаяния, что у Фуюми защемило сердце. Она не двигалась, замерев в объятиях матери, боясь спугнуть этот хрупкий миг. Фуюми решила ничего не говорить, пока стояла рядом. Молчание было красноречивее любых слов. Она прекрасно видела, как её матери сложно, как каждый день даётся ей с боем. Очевидно, удар от смерти Тойи был не единственным в её жизни. Рей всё ещё прекрасно помнила всё то насилие в доме Эндзи, через которое прошла, — каждый удар, каждый ожог, каждое унижение. И хоть теперь она была далеко от него, за этими стенами, это не залечило травму, не стёрло память. Шрамы остались навсегда. Уже после нескольких минут тягучего, но такого тёплого молчания Рей медленно встала со стула и, взяв Фуюми за руку, повела её к кровати. Фуюми послушно села рядом, и Рей, словно в забытьи, положила голову дочери себе на грудь. Её пальцы снова принялись перебирать белые волосы, гладить, успокаивать. Фуюми не отстранялась. В целом после того инцидента с её красными прядями она старалась не отходить далеко от матери или от Акихико. Та ситуация оставила глубокий след в её душе, имела на неё особое, тяжёлое влияние. И с этим влиянием Фуюми старалась справиться, но, как всегда, в одиночку. Она не хотела беспокоить кого-нибудь своими проблемами. Ей казалось, что у всех остальных ситуация куда хуже, чем у неё, так зачем же ей их отягощать? Уже после они начали говорить. Тихие, спокойные разговоры ни о чём. Чаще всего Фуюми специально, профессионально, избегала всех острых, опасных тем: герои, семья, любые формы насилия, Эндзи. Она старалась говорить лишь о школе, о каких-то забавных случаях, о недавно произошедших событиях в её жизни или о своих увлечениях — о книгах, о природе. Она создавала вокруг себя и матери безопасное, нейтральное пространство, где не было боли. — Прости, что ничего не могу подарить, Юми-чан… — с лёгким, надрывным вздохом сожаления сказала Рей. В её голосе звучала искренняя горечь от того, что она не может, как нормальная мать, порадовать свою дочь. Фуюми в ответ лишь покачала головой, отрицая саму необходимость подарка. — Ничего страшного… не бери в голову… — сказала Фуюми. В самом деле, сейчас ей не было дела до подобных материальных вещей. Когда находишься в такой позиции, как она, когда каждый день — борьба за выживание, за душевное равновесие близких, материальные ценности постепенно теряют всякий смысл. На первый план выходит желание простой стабильности, тишины, спокойной жизни. Но в положении Фуюми это было невозможно. Как и в положении каждого члена их безумной, искореженной семьи, рождённой из чудовищного коктейля: из зависти к Всемогущему, из слабости Эндзи, неспособного признать свои физические ограничения, и из жадности семьи Химура, продавшей свою дочь за деньги. Удивительно, как подобные, казалось бы, абстрактные вещи могут ломать конкретные человеческие судьбы с самого их зарождения. Зависть, слабость, жадность — эти три демона сплелись в тугой узел, создав гнилую, отравленную почву, на которой и проросла семья Тодороки. Все последние события заставляли Рей всё больше и больше задумываться, погружаться в пучину самокопания: а действительно ли верный выбор она сделала тогда, много лет назад? Всё, что происходило в её жизни, теперь казалось ей её же собственными грехами, за которые она теперь расплачивалась таким жестоким, невыносимым образом. Эта мысль грызла её изнутри. — Юми-чан… пожалуйста, ответь мне на вопрос… — с лёгкой, тягучей паузой, собираясь с духом, попросила Рей. Она сглотнула, и её кадык дёрнулся. — Как бы ты поступила на моём месте?.. Ты бы предпочла выйти замуж за своего двоюродного или троюродного родственника, сохранив «чистоту крови» и обрекая себя на жизнь в клетке традиций, либо выйти замуж за героя номер два, который желал брака лишь ради идеальной причуды, ради создания «шедевра»? Фуюми замерла, превратившись в статую. Воздух в комнате вдруг стал тяжёлым, как свинец. Это был крайне странный, пугающий вопрос для ребёнка. Хотя, если подумать, ребёнком Фуюми перестала быть уже давно — ещё с того самого момента, как на её плечи легла вся эта непомерная ответственность за мать, за братьев, за саму себя. Но ведь действительно, как бы вы ответили на данный вопрос, оказавшись в такой ловушке? Это была иллюзия выбора, жестокая насмешка судьбы, когда в самом деле за тебя всё было решено уже давно, задолго до твоего рождения. Фуюми опустила взгляд, уставившись на свои руки, сжимающие подол юбки. Она лихорадочно пыталась придумать, что ответить, пока ощущала, как спина под свитером становится мокрой от пота, а сердце колотится с ускоренной, пугающей силой, готовое выпрыгнуть из груди. Она ощутила себя точно так же, как в тот ужасный момент в детстве, когда Рей, с ножницами в руках, хотела отрезать её красные пряди. Тот же липкий страх, то же чувство беспомощности. Ответа так и не прозвучало. Вместо этого Рей лишь крепче, до боли, схватила её за матроску и прижала к своей груди, к своему бешено колотящемуся сердцу. Фуюми ощущала, как дрожат её слегка костлявые руки, как тонкие пальцы впиваются в ткань. Было видно, как она исхудала за последние месяцы, кожа да кости. Хотя состояние пока не было столь плачевным, каким было до того, как Фуюми начала регулярно посещать мать, этот результат был явно недостаточным для самой Фуюми. Для неё это ощущалось как личный провал, как свидетельство того, что она делает недостаточно. — Пообещай, что не выйдешь замуж, Юми-чан… — с дрожью, с мольбой в голосе произнесла Рей, вцепившись в дочь, как в последний лепесток увядающей надежды. — … Фуюми молчала. Она не могла дать такое обещание. Не потому, что мечтала о свадьбе, а потому что не знала, что готовит ей будущее. Она просто молчала, позволяя матери держать себя, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. --- Время в психбольнице тянулось невыносимо долго, несмотря на то что прошло всего три часа. Оно было вязким, как патока. Акихико она так и не увидела — он был на процедурах всё это время. Следующая её точка назначения — дом Нацуко. С лёгким, усталым вздохом она поднялась по подъездной лестнице, не зная, что её ждёт там. Нацуо уже успел проболтаться, что её ждёт сюрприз, и это заставляло её сердце биться чуточку быстрее от предвкушения. Открыв дверь своим ключом, она увидела Нацуо и Нацуко, стоящих в коридоре. И в ту же секунду Нацуо, словно выпущенная из лука стрела, подскочил с места и крепко, от всей души, обнял сестру. — С днём рождения, Сис! Фуюми слегка усмехнулась, обняв брата в ответ. От неожиданности и силы его напора они чуть не свалились с места, зашатавшись, и от этого оба начали звонко, заливисто смеяться. Этот смех, такой искренний, такой чистый, разогнал серые тучи в её душе. Нацуко даже слегка улыбнулась, наблюдая за этой сценой со стороны, но быстро, по привычке, скрыла улыбку, спрятав её за маской суровости. Всё же у неё никогда не было таких тёплых, доверительных отношений с собственным братом, и в одной мере ей было невероятно приятно смотреть за тем, как близки Нацуо и Фуюми. Нацуо, не выпуская руки сестры, повёл её в гостиную. Нацуко последовала за ними. Там, на столе, уже стоял торт — красивый, с кремовыми розочками — и чай, а рядом красовалась красиво упакованная, перевязанная лентой коробка. Фуюми слегка улыбнулась от такого вида и перевела взгляд на Нацуко, которая уже прошла в комнату и устроилась на диване. — Мы с Нацуо вместе выбрали тебе подарок, надеюсь, тебе понравится, — сказала она своим низким, слегка хрипловатым голосом. Фуюми вместе с Нацуо подошли к столу. Она с некоторым трепетом, с замиранием сердца, взяла коробку и аккуратно открыла её. Внутри, на бархатной подушечке, лежал серебряный кулон. Тонкая, изящная цепочка, а на ней — бело-красная снежинка, выполненная с удивительной точностью. Красный цвет в центре снежинки красиво переливался в мягком свете настольной лампы, играя гранями. Фуюми слегка подпрыгнула на месте от восторга, не в силах сдержать эмоции. Она тут же, дрожащими пальцами, надела кулон на шею. Он лёг идеально, словно был создан специально для неё. Он казался ей самым прекрасным украшением в мире, ценнее всех бриллиантов. — Ну что, Юми-чан, как тебе он? — с волнением, затаив дыхание, спросил Нацуо, стоя сзади своей дорогой сестры и заглядывая ей через плечо. Фуюми же, не в силах больше сдерживаться, слегка взвизгнула и, резко развернувшись, снова обняла его, прижимая к себе изо всех сил. Её сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и упадёт к ногам. — Это самое прекрасное украшение, которое я видела! Спасибо вам огромное! Нацуо, почувствовав её искреннюю радость, слегка улыбнулся, поняв, что их с Нацуко выбор был далеко не ошибочным. Он был идеальным. Уже после они все вместе сидели в уютной гостиной, попивая чай, поедая торт и делясь хорошими, тёплыми воспоминаниями. Это мгновение казалось Фуюми таким нереальным, таким хрупким и таким желанным, что ей отчаянно не хотелось его отпускать. Этот момент будто давал ей подтверждение, что её усилия в восстановлении их разбитой семьи были далеко не напрасны. Ей было безумно жаль, что здесь не было Шото и мамы, но в её сердце теплилась надежда, что на какой-нибудь из следующих праздников, в далёком, смутном будущем, их семья сможет стать целой. Сможет собраться вместе за одним столом, как нормальные люди. Но только вот чего она никогда бы не смогла вернуть, что никогда не заполнить, — это Тойю, которого также не было на этом маленьком празднике жизни. Пустота от его потери зияла в их сердцах, напоминая о себе. --- Третье место, куда собиралась пойти Фуюми, — это тот самый лес, где они виделись с Акихико во все прошлые разы. Где ветки деревьев становились продолжением его рук, а ночь — их общим убежищем. Как Фуюми и думала, её отец не удосужился даже поздравить её. Ни звонка, ни записки, ни даже мимолётного взгляда. Видимо, он просто забыл о её дне рождения, как забывал обо всём, что не касалось его одержимости. Фуюми было слегка грустно от этого — где-то глубоко внутри всё ещё жила маленькая девочка, которая надеялась на отцовское внимание, — но она старалась занять себя мыслями о последующей прогулке с Акихико, отгоняя эту грусть прочь. Но перед прогулкой, как всегда, она решила незаметно, крадучись, отнести кусочек торта, который специально оставила для Шото. Это был её маленький ритуал заботы. --- Уже вскоре, войдя в знакомый, дышащий ночной жизнью лес, она услышала позади себя резкий, игривый голос, разорвавший тишину: — С днём старения, дорогуша! Фуюми слегка вздрогнула от неожиданности, сердце на мгновение ушло в пятки, но, обернувшись и увидев знакомую долговязую фигуру с рогами, она слегка улыбнулась, в то время как Акихико уже заливался своим безудержным, визгливым смехом. Фуюми стало удивительно тепло на душе даже от одной этой дурацкой фразы. Хотя это было неудивительно — ведь её собственный отец не удосужился её поздравить, а этот чужой, странный, безумный человек — вспомнил. — Хей, раз уж сегодня вроде как особенный день, то мы можем сходить и в особенное местечко~ — заявил Акихико со всей той же задорностью, сверкнув своими чёрными, звёздчатыми глазами. Он резко, без разбега, оттолкнулся от земли и, словно невесомый, взмыл вверх, ухватившись за ветку и усевшись на неё. В этот момент он напоминал Фуюми бродячую лесную кошку — грациозный, дикий, непредсказуемый. Вскоре и сама Фуюми, при помощи тени Акихико, которая мягко, но надёжно подхватила её, оказалась на дереве рядом с ним. Сама дорога до особого места была недолгой, но за время неё между ними успел завязаться разговор. — Акихико-сан, а когда у тебя день рождения? — с искренним, детским любопытством спросила Фуюми, перепрыгивая с ветки на ветку вслед за ним. Акихико, не оборачиваясь, с лёгким, беззаботным фырканьем ответил: — Я не знаю. Да и знать, думаю, не обязательно. Фуюми это сильно удивило. Настолько, что она даже замерла на ветке, чуть не потеряв равновесие. Как это — не знать, когда ты родился? Это было за гранью её понимания. Она остановилась, будто ожидая объяснений. Акихико, заметив это, слегка усмехнулся, его улыбка стала шире. Он пожал плечами — таким небрежным, почти театральным жестом. — У меня даже свидетельства о рождении нету, хаха! Я просто знаю, что мне 38 лет, и всё~! Фуюми особенно поразило то, с какой лёгкостью, даже с каким-то вызовом, он к этому относился. Его образ для неё становился лишь более странным, более загадочным, более… человечным, что ли. Появилось острое желание узнать, почему так произошло, но Фуюми решила дождаться, когда они доберутся до того самого места, о котором он говорил. И вот они добрались. Фуюми увидела, что Акихико привёл её к обрыву. Внизу, насколько хватало глаз, простирался всё тот же лес, но теперь он лежал где-то далеко внизу, игрушечный и нереальный. Лунный свет, бледный и жидкий, как разбавленное молоко, стекал по крутым склонам скал, окрашивая их в призрачное, холодное серебро. Воздух здесь был особенным — густым, тяжёлым, пропитанным запахом влажного мха, прелой листвы и горьковатой хвойной смолы. А где-то далеко внизу, в непроглядной, бездонной тьме ущелья, шевелился туман — он клубился, перекатывался, как живое существо, холодный и тяжёлый, словно дыхание невидимого, древнего зверя, затаившегося в глубине. Ветер гудел в голых ветвях сосен и кедров, раскачивая их с глухим, угрожающим шорохом, будто невидимые ёкай, лесные духи, перешёптывались в темноте, обсуждая непрошеных гостей. Камни под ногами, скользкие от ночной сырости и первого, незаметного ледка, напоминали, что один неверный шаг — и бездну уже не разглядеть, не отличить от чернильного, бескрайнего неба. А над самым обрывом, в разрывах между тяжёлыми ветвями, мерцали звёзды — холодные, бесчисленные, чужие. Они были похожи на глаза древних, равнодушных духов, наблюдающих за тем, кто осмелился подойти так близко к краю ночи, к самой границе бытия. От этого вида у Фуюми перехватило дыхание, а сердце замерло в груди. Это зрелище радовало глаз, но одновременно и пугало, заставляя чувствовать себя маленькой и ничтожной перед лицом вечности. Это было убежище, тайное место, в котором Акихико, судя по всему, прятался от всего мира. Сзади, за их спинами, теснились всё те же деревья, а впереди — лишь пустота, пропасть и бескрайнее небо. Акихико, не снимая своего нелепого колпака, вскинул руки вверх, приветствуя ночь, и затем с лёгким грохотом, вызванным ударом копыт о камень, присел на землю. Он сложил ноги, как буддийский монах, погружённый в медитацию, и его рога чётко вырисовывались на фоне звёздного неба. — Ну и что же, тут мы можем и поболтать о чём душа только пожелает, ведь тут нет ни одной другой души, хах! — снова в своей привычной, резвой манере ответил Акихико, хлопнув себя по коленям. Фуюми в этот момент, не в силах больше сопротивляться своему жгучему любопытству, подошла к нему и присела рядом, на самый край обрыва, стараясь не смотреть вниз. — Послушайте, а как получилось, что у тебя нет свидетельства о рождении? — спросила она, глядя на его профиль, освещённый луной. Акихико слегка хмыкнул, протяжно, по-кошачьи, промычал что-то себе под нос, собираясь с мыслями, и через пару секунд всё же ответил: — Ну, видимо, моим предкам было впадлу даже это сделать между их пьянками. Я ведь даже свою настоящую фамилию не знаю. Он сказал это и, не меняя выражения лица, повалился на спину, прямо на траву, уже покрытую тонким, хрустящим слоем первого снега. Он закинул одну ногу на другую и поднял её вверх, рассматривая своё копыто, словно это было самое интересное зрелище в мире. Эти сведения привели Фуюми в ещё больший шок. Она смотрела на него и не верила. Но постепенно, складывая кусочки мозаики, стало понятно — видимо, он из неблагополучной семьи. Из самой глубины, из тех слоёв общества, где дети предоставлены сами себе. — А твоя фамилия Ито.. — начала было Фуюми, но Акихико, не дав ей закончить, перебил её с лёгкой усмешкой: — Так я её придумал, просто показалась прикольной, хех. Фуюми постепенно, слово за словом, становилось всё яснее, почему он ведёт себя так по-странному. Возможно, дело было не только в его психическом заболевании, но и в его прошлом, в котором не было места нормальному детству. Он не был обучен никаким социальным нормам, и с чего бы ему их знать? Он вырос в лесу, среди зверей. Видимо, и своих родителей он толком не знал, и они о нём не заботились. — Знаешь, девчонка, я ведь даже имена родителей не знал, а может, уже и не помню. Я ещё с детства всегда ходил по лесам, чтобы найти себе пропитание. Не знаю, почему я не решился воровать. Наверное, инстинкт какой-то был, что нельзя брать чужое, хрен его бы знал. Сам Акихико начал говорить слегка медленнее, чем обычно, хотя его привычный быстрый, энергичный тембр всё равно выделялся на фоне спокойной ночи. Он смотрел в небо, и его глаза, казалось, отражали звёзды. Фуюми заинтересовали его слова. Она присела рядом с ним, на самый край обрыва, подобрав под себя ноги, и приготовилась слушать дальше. Уже по тому факту, что он не воровал, а предпочитал искать себе еду в лесу, выживая в диких условиях, указывало на некоторую первобытную «дикость» с его стороны, но при этом — на наличие каких-то зачатков моральных качеств. Тех самых, которые у некоторых людей даже с самым доблестным, правильным воспитанием напрочь отсутствуют. Да и теперь Фуюми понимала, почему он такой худой, почти прозрачный — его тело с детства привыкло к недоеданию, к скудному лесному пайку. — Ах, до сих пор помню, как я жарил змей на костре и ел сырое мясо, когда не было огня, и всякие различные ягоды, грибы, корешки… Такая вкуснятина была, конечно, не сравнить с вашей ресторанной едой. Читать и писать я так и не умел до лет… пятнадцати, наверное. Меня ведь этому Всё за Одного научил, представляешь? Акихико говорил об этом с какой-то странной, почти ностальгической интонацией, будто вспоминал не голодное, холодное детство, а весёлое приключение. Фуюми с лёгким, щемящим сердце сожалением вздохнула. Ей открывалась страшная, но такая понятная картина. Было очевидно, что его служение Всё за Одного было не просто злодейским капризом, а чем-то куда более сложным и глубоким. Фуюми всё же хотела спросить о том, как именно он попал в служение к Символу Зла, но пока не решалась. Она уже узнала достаточно для одного вечера. И она как минимум начала больше понимать его мотивы, его суть. Он был таким же ребёнком, как и она, — ребёнком, за которым никто не следил, о котором никто не мог и не хотел заботиться. И, видимо, сейчас, общаясь с ней, он решил дать ей то, чего не было у него самого. Дать ей отца. Того самого, которого не было ни у неё, ни у него. От этого осознания у Фуюми на глаза навернулись слёзы. Тёплые, благодарные, солёные. Она быстро, украдкой, протёрла глаза рукавом, чтобы он не заметил. Затем, превозмогая робость, она подползла к нему ближе. Слегка сомневаясь, она всё же протянула руки и осторожно обхватила его за выступающие рога, будто обнимая, пока он лежал на спине, уставившись в небо. Это было неловко, странно, но безумно искренне. Акихико приподнял брови от явного недоумения, его чёрные глаза с белёсыми звёздочками зрачков с замешательством уставились на неё. Но он не отстранился. Он просто смотрел на эту странную, белокурую девочку, которая обнимала его за рога. Затем он прикрыл глаза и слегка усмехнулся, негромко, почти про себя. — А ты странная девчонка… --- Уже после, когда Фуюми вернулась домой, в пустой, холодный особняк, она была в удивительно приподнятом настроении. Она быстро, почти бегом, поднялась в свою комнату, и на её губах играла лёгкая, счастливая улыбка. Это был удивительный день рождения. Наверняка самый странный в её жизни. Вся её семья была раздроблена, разбита на куски, как зеркало. Но сегодня, в этот день, она увидела первые, робкие, зелёные ростки, пробивающиеся сквозь руины. Эти ростки будут прорастать ещё долго — возможно, месяцы, годы, даже десятилетия, — но это не делало их менее важными в своём предназначении. Они были надеждой. Подойдя к своему письменному столу, заваленному учебниками, она увидела небольшую открытку, аккуратно прислонённую к настольной лампе. Она была сделана из простого листа бумаги, слегка кривым, ещё детским, неуверенным почерком, но в каждую букву была вложена огромная, трогательная забота: «С днём рождения, Фуюми-чан. Спасибо за тортик.» — От Шото. От этих простых слов щёки Фуюми вспыхнули жаром, а на глазах снова выступили слёзы. Она сжимала открытку в руках, и бумага мялась под её пальцами. Ей было ужасно, невыносимо грустно от того, какому обращению подвергался её младший брат, от того, в какой клетке он рос. Но её невероятно радовало, что в нём, несмотря ни на что, теплилась человечность. Он не озлобился, не очерствел. У неё были смутные, почти призрачные надежды на то, что когда-нибудь, возможно, их отец поймёт, что он натворил, осознает всю глубину своего падения и остановится. Но эти надежды, к сожалению, были пусты. Эндзи был слишком одержим, слишком слеп. От этой горькой мысли из глаз хлынули слёзы — уже не сдерживаемые, не тайные. Она опустила голову на стол, упершись лбом в прохладную деревянную поверхность, и беззвучно заплакала, сминая в руках драгоценную открытку Шото, единственное доказательство того, что он ещё помнит о ней.