Глава 14.Фуюми Тодороки. Нацуо Тодороки. Белые хризантемы для Тойи

Удивительно то, как сразу три праздника выпали на такие близкие, почти соприкасающиеся даты: Рождество — время семейного тепла и уюта, день рождения Шото — того самого «шедевра», ради которого всё затевалось, и день рождения Тойи — первенца, сгоревшего в пламени собственных амбиций и отцовского равнодушия. Но вот все три праздника уже не могут быть отмечены как следует. Никак. Никогда. Для Рождества больше нет семейной обстановки — той иллюзии счастья, которая и раньше-то держалась на тонком льду. Для дня рождения Шото нет позволения отца на то, чтобы мальчик хоть на миг почувствовал себя ребёнком. А для дня рождения Тойи нет его самого — только пепел, воспоминания и чёрная, ничем не заполнимая пустота. У Фуюми и Нацуо особо не было настроения отмечать Рождество. Да и у Нацуко тоже. Им стоило огромных усилий даже отметить день рождения Фуюми, выкроить этот маленький островок тепла среди ледяного океана их жизни. А о Рождестве они решили просто умолчать, не поднимать эту болезненную тему. Моральное состояние ни одного из членов их раздробленной семьи не позволило бы им отметить этот светлый, по идее, семейный праздник. Он бы лишь подчеркнул, насколько далеки они от образа счастливой семьи с рекламных плакатов. День рождения Шото, к сожалению, отметить тоже не было никакой возможности. Индевору было абсолютно, демонстративно плевать на то, что у его «шедевра» праздник. На то, что ребёнок, которому исполнялось всего семь лет, хочет хотя бы на один день не подвергаться жестоким, изнурительным тренировкам, не чувствовать на себе этот давящий, оценивающий взгляд. Скоро Шото должен был пойти во второй класс — маленький, забитый, с огромным шрамом на пол-лица и холодом в глазах, не соответствующим его возрасту. Его день рождения был одиннадцатого января. Поэтому десятого января Фуюми и Нацуо, попросив немного денег у Нацуко (та дала, не спрашивая, зачем, только кивнула), решили взять какой-нибудь подарок для Шото и тайно, как партизаны, подсунуть его в комнату брата, пока отца не будет дома. Они зашли в детский магазин — яркий, кричащий, залитый неестественно весёлым светом. Здесь было множество различных игрушек, в основном — фигурки героев. Такие игрушки разбирали в считанные секунды, особенно фигурки Всемогущего — главного символа надежды и силы. Именно поэтому Фуюми и Нацуо пришли рано утром, едва магазин открылся, чтобы успеть что-нибудь взять для Шото, пока полки ещё не опустели. — Послушай, Сис, давай возьмём какую-нибудь плюшевую игрушку? Вроде бы я видел, как Шото-кун часто любит смотреть передачи про Всемогущего… Может, возьмём игрушку именно с ним? — спросил Нацуо, оглядывая витрины. В его голосе звучала надежда. Фуюми слегка вздохнула, и этот вздох был полон сомнений. — Возможно… Но действительно ли Шото оценит этот подарок? Ведь отец хочет, чтобы он одолел именно Всемогущего… Именно из-за него он и страдает… Фуюми сомневалась, терзалась. Подарок, связанный с объектом отцовской ненависти и одержимости, казался ей опасным. Но Нацуо, с удивительной для его возраста проницательностью, возразил: — Вина здесь только на нашем отце, Сис. Не было бы Всемогущего — был бы другой герой, за которым он бы так же гнался. Дело не в герое, дело в нём самом. — Но отец наверняка будет зол, если найдёт эту игрушку у Шото… — Фуюми боялась. Боялась не за себя, а за Шото. Представляла его испуганное лицо, крики отца, возможно, даже наказание. А если Шото, под давлением, расскажет, кто подарил игрушку, то наказаны будут уже они… — А мы попросим Шото её прятать! — глаза Нацуо загорелись. — Он мальчик неглупый и точно справится. Будет его тайным другом. Фуюми посмотрела на брата, на его решительное лицо, и решила больше не спорить. Она действительно надеялась, очень надеялась, что отец никогда не узнает об их маленьком, но таком важном подарке. Уже на следующий день, одиннадцатого января, рано утром, пока особняк ещё спал, на тумбочке Шото, рядом с его кроватью, была оставлена плюшевая игрушка Всемогущего — улыбающаяся, с поднятым вверх большим пальцем. Рядом лежала маленькая записка, выведенная аккуратным почерком Фуюми: «С днём рождения, братец. Прячь игрушку от папы». --- Следующий праздник, который неумолимо настал, — день рождения Тойи. Ему должно было исполниться пятнадцать лет. Пятнадцать лет, которых у него уже никогда не будет. Это был особенно тяжёлый, гнетущий день для Фуюми и Нацуо. Воспоминания о Тойе, о роковом дне на пике Секото, о его метаниях и боли были настолько болезненными, что физически отдавались в груди. В особенности для Нацуо, который был ближе всех к старшему брату. В его голове постоянно, как заевшая пластинка, мелькали мысли о том, как Тоя страдал от того, что его выбросили, как ненужный, сломанный инструмент. О том, что теперь в глазах отца он — лишь досадная помеха, напоминание о провале, а не о сыне. Все эти мысли лишь усиливали глухую, тягучую ненависть, которая теперь зрела в сердцах старших детей — Фуюми и Нацуо. Весь день прошёл в тупой, ноющей боли. К сожалению, им в этот день нужно было быть в школе. Жизнь не делала скидок на траур. Нацуо в данный момент всё ещё обучался в начальной школе, в четвёртом классе, а Фуюми уже была в средней школе, в восьмом. И пока они сидели за партами, каждый из них находился в одной и той же, но такой разной ситуации отчуждения. — Боже, у неё есть буквально всё, чего можно пожелать, её отец — герой номер два, а она всё равно ходит пасмурная, как туча… — доносился до Фуюми приглушённый шёпот одноклассниц. — Она, наверное, ещё и настолько же высокомерная, раз ни с кем не общается, — вторил другой голос. Фуюми слышала эти шепотки, но они пролетали мимо, как ветер. Все её мысли, всё её существо было занято Тойей. Она смотрела в одну точку на доске, не видя написанного. Ей уже не было никакого дела до того, что о ней думают другие, до их глупых домыслов. Из-за того что она никогда не рассказывала о происходящем в их доме, не жаловалась, все считали, что у неё действительно всё хорошо, и совершенно не понимали, с чем она сталкивается каждый день, возвращаясь в этот холодный особняк. Некоторые учителя, самые проницательные, догадывались или даже знали об обстановке в их семье. Но они молчали. Можно было подумать, что это потому, что каждому было просто плевать. Это лишь частичная правда. Да, многим действительно не было особого дела до проблем «богатеньких детишек». Но тем единицам, кто пытался как-то обратиться в органы опеки, кто хотел помочь, сразу же затыкали рот. И делала это Комиссия общественной геройской безопасности. Они прекрасно знали об обстановке в семье Тодороки, понимали, что происходящее там давно пересекло все мыслимые и немыслимые черты закона. Но они не желали, чтобы это выплыло на свет, запятнало безупречный образ героя. Они не наказывали героев, которые творили подобное в тени своих особняков, пока те не делали этого открыто, на публику. А уже тех, кто обнаглел настолько, что действовал без оглядки на секретность, устраняли другими, более тихими методами. Вот такие негласные правила в геройском мире, где герои — непоколебимый, священный символ, где у них не должно быть грехов. Но если грехи всё же появляются — а они появляются всегда, — то их просто скрывают от глаз общества, заметают под ковёр. — Тодороки-сан странный… Почему он ни с кем не общается? А как только к нему подходят, он так грубо уходит… — шептались одноклассники Нацуо. — Да, наверное, все богатенькие дети такие. Думают, что они лучше других. Нацуо слышал всё это краем уха, но ничего не делал, не реагировал. Его куда больше волновали мысли о Тойе, о его смерти, нежели то, что он не нравится своим одноклассникам. Пока его не задирали физически, он не видел смысла вмешиваться в эти пустые разговоры. Энергия была нужна для другого — чтобы просто дожить до вечера. Уже днём, после окончания всех уроков, Нацуо и Фуюми встретились у ворот школы. Оба были в подавленном, раздавленном настроении. Нацуо молча взял Фуюми за руку, и они вместе, не говоря ни слова, пошли к дому Нацуко. Они оба молчали всю дорогу, у них не было сил даже попытаться как-то разрядить гнетущую обстановку. Сейчас, хоть с ними и была Нацуко, которая ждала их, они всё равно ощущали себя абсолютно одними. Без Тойи в их жизни образовалась зияющая пустота, чёрная дыра, которая засасывала в себя все светлые чувства. И из этого горя, из этой пустоты, как ядовитый сорняк, вырастала глубокая, въедливая ненависть к отцу. Каждый член семьи, даже маленький Шото, понимал, кто был виновен в этой смерти в большей степени. Хотя отец и говорил Тойе остановиться, запрещал ему тренироваться, он никогда не уделял должного внимания разговору с ним. Не пытался понять, не пытался объяснить, не пытался направить. Он лишь переложил эту заботу на Рей, причём наверняка прекрасно понимая, что она в его глазах, глазах Тои, не являлась авторитетом и её слова для него не имели никакого веса. Вполне очевидно было даже для постороннего взгляда, что Тойе нужна была серьёзная помощь, желательно профессиональная. Ведь у него уже проявлялись неблагоприятные черты — одержимость, нестабильность, склонность к саморазрушению. Даже тот страшный случай, когда он, будучи ребёнком, чуть не убил Шото в порыве ревности и отчаяния, должен был стать для родителей последним звонком, сигналом, что мальчику нужна реабилитация, нужен психолог. Но до самого конца ни Эндзи, ни Рей не хотели признавать всю проблему в полной мере. А Фуюми, Нацуо и Шото были тогда слишком малы, чтобы осознать её масштаб. Так что исход смерти Тои, если взглянуть на это холодным, аналитическим взглядом, в какой-то мере был предопределён. Он был очевиден для Эндзи и Рей, но они просто не желали об этом думать, прятали голову в песок, надеясь, что всё как-нибудь рассосётся само. Фуюми и Нацуо в то время ещё не изучали в школе влияние нервной системы на поведение человека, не знали, насколько сильно психика и эмоции связаны с физическим состоянием. Да и Тоя тогда этого тоже не знал, не понимал, что с ним происходит. Но вот Эндзи и Рей — взрослые люди — знали, или, по крайней мере, могли догадаться. Но, видимо, просто надеялись, что всё не дойдёт до точки кипения, что чаша терпения не переполнится. Очевидно, что с самого начала эта семья не имела ни единого шанса на счастливое будущее. Почва, на которой она была построена, была изначально гнилой, отравленной ложью, расчётом и отсутствием любви. А те несколько лет, когда Тоя ещё не начал получать серьёзные повреждения от своей причуды, когда дети были маленькими и беззаботными, были лишь короткой, обманчивой паузой перед настоящим, беспросветным кошмаром. --- Когда Фуюми и Нацуо, наконец, дошли до квартиры Нацуко и вошли внутрь, они увидели её сидящей в гостиной на диване. А на журнальном столике, в самом центре, стоял небольшой, но очень трогательный букетик — из семи белых хризантем. Цветы были свежими, с капельками воды на лепестках, и выглядели невероятно красиво на фоне строгой, милитаристской обстановки комнаты. В Японии белые цветы чаще всего использовались для траура по детским смертям — они символизировали чистоту, невинность и светлую, но такую горькую печаль. Нацуко сидела с серьёзным, даже суровым лицом, но в глубине её бирюзовых глаз, обычно таких холодных, сейчас явственно читалась печаль. Глубокая, неподдельная. — Положите эти цветы на алтарь Тойи сегодня. И… мне жаль, что я так с ним и не увиделась, — тихо, почти шёпотом, сказала Нацуко. Её низкий, хрипловатый голос звучал непривычно мягко. Она действительно испытывала глубокую, грызущую вину за то, что приехала в Японию так поздно. За то, что вовремя не вмешалась, не смогла помочь, хотя и не знала всей ситуации, всех деталей. Она специально изучила японские традиции, чтобы купить подходящие, правильные цветы. Это было меньшее, что она вообще могла сделать сейчас. Фуюми и Нацуо были тронуты этим жестом до глубины души. Они молча приблизились к ней, и Фуюми, не выдержав, прижалась к её плечу. Нацуо последовал примеру сестры. Они понимали: Нацуко — тот человек, который больше всех в их окружении понимает ценность человеческой жизни. После той войны, через которую она прошла, после того, скольких близких людей она потеряла на своих глазах, смерть стала для неё не абстракцией, а постоянным, болезненным спутником. Так что в этом плане она была в одной лодке со своими маленькими племянниками. В одной лодке, плывущей по реке скорби. Позже они провели весь вечер, сидя вместе на диване, прижавшись друг к другу, в полном, тягучем молчании. Слова здесь были абсолютно лишними, они только разрушили бы эту хрупкую, скорбную атмосферу единения. У каждого на душе лежал тяжёлый, холодный камень, который невозможно было сдвинуть никакими усилиями. Тойи с ними больше не было. И им отчаянно хотелось верить, надеяться, что он сейчас находится в каком-то лучшем месте, чем этот жестокий, несправедливый мир. Чем тот мир, где ты рождаешься в семье, где ты с самого начала — лишь творение, эксперимент, который либо удался, либо нет. Где, как бы ты ни хотел признания, любви, простого человеческого тепла, ты его никогда не получишь только из-за того, в каком теле родился, какая причуда тебе досталась. --- После того как вечер у Нацуко подошёл к концу, Фуюми и Нацуо вернулись в свой холодный, пустой особняк. В руках они бережно несли белые хризантемы. Не сговариваясь, они сразу же направились к маленькому домашнему алтарю, который они сами, тайком от отца, соорудили в углу своей общей комнаты. Там стояла фотография Тойи — та, где он ещё улыбался, по-настоящему, не той натянутой, горькой улыбкой, которая появилась у него позже. Эти белые цветы в их руках до боли напоминали побелевшие волосы их старшего брата. Такой же чистый, невинный цвет. На этом моменте Нацуо уже не смог больше сдерживаться. Слёзы, которые он копил в себе весь этот долгий, невыносимый день, хлынули наружу. Он разрыдался, припав к алтарю, сотрясаясь всем телом от беззвучных рыданий. Фуюми же всё ещё пыталась держаться, обнимая брата одной рукой и глядя на фотографию. Но и её силы были на исходе. Слёзы текли по её щекам нескончаемым потоком, выливаясь наружу вместе с тем невыносимым грузом, что годами копился на душе. Вина, горечь, пустота, обида, ненависть — в этих слезах было буквально всё, и их уже нельзя было остановить обычными словами утешения. Хотя Фуюми было невыносимо больно видеть, как Нацуо рыдает, как его маленькое тело сотрясается от горя, она молчала. Она не говорила пустых фраз вроде «всё будет хорошо». Она просто продолжала слегка обнимать его, давая ему возможность выплакаться, и изо всех сил сдерживала свои собственные слёзы, чтобы не разрыдаться в голос. Это продолжалось час, а может, и два. Ни Фуюми, ни Нацуо не следили за временем. Оно перестало существовать. Они не хотели уходить от алтаря, им отчаянно хотелось ощутить присутствие Тойи хотя бы вот так — через боль, через слёзы, через воспоминания. Они даже не заметили, как в проёме двери, ведущей в комнату, появилась массивная, широкая тень. Там стоял их отец, Эндзи, молча наблюдавший за этой душераздирающей картиной. На его лице не было ни грамма эмоций — только привычная маска суровости и, возможно, лёгкое, едва уловимое напряжение в челюсти. Очевидно, Эндзи не собирался утешать их, как сделал бы любой нормальный, хороший отец. Тем отцом, которым он никогда не был и, видимо, уже не сможет стать. Вся эта сцена, эти слёзы, эти белые цветы — всё это лишь давало ему смутный, неприятный намёк на то, что, возможно, его действия, его одержимость заходят слишком далеко. Но он не хотел этого признавать. Признать — значило бы разрушить ту идеальную картину мира, которую он выстроил в своей голове. Фуюми в какой-то момент, сквозь пелену слёз, боковым зрением заметила его фигуру. На мгновение в ней вскипел лёгкий, жгучий гнев, но она тут же подавила его. Не сейчас. Она не имела права сейчас отвлекаться. Она лишь крепче прижала к себе брата, продолжая гладить его по голове, пока тот пытался успокоиться. Эндзи же, постояв ещё пару секунд, с лёгким, почти незаметным вздохом, развернулся и бесшумно ушёл в темноту коридора. Ему явно не хотелось наблюдать за последствиями своих собственных действий, за живым воплощением своей вины. Ведь сейчас он был слишком слаб, чтобы принять за них ответственность. Слишком слаб, чтобы признать свою ошибку. Слабость — то, что губит любого человека. Но что такое слабость на самом деле? Это одновременно и простое, и сложное, многогранное понятие. Это неумение принять ответственность за свои поступки, признать собственную вину и неправоту. Это неспособность проявлять эмоции и заботу о близких, потому что ты считаешь это чем-то постыдным, «слабым». Это трусость перед самим собой. И множество других факторов, о которых можно говорить бесконечно. Но вполне очевидно одно: насколько сильно слабость влияет на самого человека и на всё его окружение, и к каким поистине разрушительным, необратимым последствиям она приводит. Слабость Эндзи убила его сына. И продолжает убивать его семью день за днём.