Глава 15. Рей Тодороки. Петля и снежинка

Люди часто скованы в своих действиях. Чаще всего — псевдовежливостью, этим липким, лицемерным коконом, когда пытаются никого не обидеть, не задеть, не высказывают всей правды, которая человеку необходима как воздух. Это напоминает скованность верёвками — невидимыми, но такими прочными. Так странно. Люди так часто ограничивают себя, надевают маски, играют роли, лишь бы не нарушить хрупкий социальный порядок. Впрочем, ему этого никогда не понять. Такие мысли, холодные и отстранённые, возникали в голове Акихико, пока он методично, с пугающим спокойствием, завязывал петлю. Верёвка была грубой, колючей, она царапала пальцы, оставляя на них мелкие, почти незаметные ссадины. Он смотрел на неё, на эту простую петлю, и в его чёрных, звёздчатых глазах не было ни страха, ни сомнения. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. --- Удивительно то, как повествование всё это время было сосредоточено на детских душах, на их боли и борьбе, хотя и история Рей, женщины, с которой всё началось, безусловно, достойна самого пристального внимания. Всё же, хоть сильного, видимого прогресса в её лечении заметно не было, шаги, пусть микроскопические, но делались. Встречи с дочерью действительно помогали ей — каждый визит Фуюми был для неё как глоток свежего воздуха в душной, спёртой атмосфере её палаты. Но процесс шёл всё так же медленно, как рост сталагмита в пещере. Лечение и реабилитация — очевидно, дело долгое, требующее терпения, которого у Рей почти не осталось. Какова же сейчас была обстановка в психбольнице? Да и к тому же мы совсем не упоминали «Всех за Одного» — эту тёмную, зловещую фигуру, чья тень, казалось, накрывала всю историю. Так много вопросов, и на них стоит дать ответы. Уже настала зима, которая медленно, нехотя, клонилась к весне; со смерти первенца прошло приблизительно полгода. Полгода — срок, казалось бы, немалый, но боль не утихала, она лишь притупилась, превратилась в глухой, ноющий фон. Мысли о Тойе всё ещё не покидали Рей, они возвращались каждую ночь, в кошмарах. Страх перед Эндзи также никуда не ушёл — он жил где-то глубоко внутри, сжимая сердце ледяной рукой при каждом упоминании героев или семьи. В её комнате пока не было телевизора — этого окна во внешний мир. Телевизор мог быть только в комнатах больных с зелёным или белым браслетом, тех, кто был ближе к выписке. Сейчас же у Рей всё так же был красный браслет на запястье, тускло поблёскивающий в свете больничных ламп, — не было внушительных, стабильных изменений в её состоянии, чтобы перевести её на другой уровень. Что же по поводу её отношений с другими пациентами? Всё в целом осталось таким же. Она всё ещё была отделена от других невидимой, но прочной стеной. После страшного случая с Айко она вообще не подпускала к себе никого, кроме дочери и Акихико. Основное чувство, постоянно, как морской прилив, наполнявшее Рей, было страхом. Она никак не могла избавиться от этого ощущения постоянных мурашек, бегущих по коже без видимой причины. Будто страх стал её вторым «я», её олицетворением. От этого и кошмары были частым, изматывающим явлением. И, как уже понятно, у Рей была хроническая, въевшаяся в плоть бессонница — у неё и раньше были проблемы со сном в первые годы брака с Эндзи, а после всего случившегося всё только усугубилось. Лекарства помогали лишь совсем немного, притупляли остроту, да и они скорее превращали её в овощ — вялую, апатичную, безразличную ко всему. Да и почему-то в последнее время Акихико, её единственная опора здесь, всю неделю не появлялся. Она даже приходила к нему в комнату, чтобы найти его, стучала, звала, но он ей не открывал. Рей чувствовала, чувствовала каждой клеточкой своего измученного тела, что что-то не так… и это лишь усиливало тревогу, заставляя сердце биться быстрее. В один из дней, не выдержав этой гнетущей неизвестности, Рей вышла из своей палаты, чтобы вновь попробовать постучаться к Акихико. Её шаги по кафельному полу были медленными, неуверенными. Дойдя до его комнаты, она увидела, что дверь была приоткрыта. Странно. Он никогда не оставлял дверь открытой. Заглянув внутрь, она увидела зрелище, от которого кровь застыла в жилах. Акихико лежал на кровати без сознания, бледный, как простыня. Рядом с ним, на стуле, сидела санитарка и методично, профессионально вкалывала ему что-то в вену — по всей видимости, антидепрессанты или успокоительное. Но самое жуткое, самое леденящее душу находилось на шкафу. Там, на самом верху, лежала толстая палка, конец которой нависал над пустотой. На палке было закреплено что-то тяжёлое, а с неё свисала грубая, самодельная петля. И на шее Акихико, на его бледной коже, отчётливо виднелись багровые, воспалённые следы от верёвки. Рей почувствовала, как всё внутри неё сжалось в тугой, болезненный комок. Дыхание сбилось, стало крайне быстрым, поверхностным, по лицу градом начал стекать холодный, липкий пот. Это зрелище не оставляло места для сомнений: Акихико пытался убить себя. Пытался добровольно уйти из этого мира. Рей не могла, просто физически не могла поверить в это. Как такой человек, как он — вечно улыбающийся, энергичный, непотопляемый, — мог поступить таким образом? Это не укладывалось в голове, разрушало все её представления о нём. Она абсолютно не хотела верить в происходящее, но картина перед глазами была неумолима. Кико, которая находилась в палате, контролируя ситуацию, заметила, что Рей стоит в проёме, окаменевшая, с расширенными от ужаса глазами. Она тут же вышла в коридор, мягко, но настойчиво взяла Рей под руку и отвела её подальше от этой страшной комнаты, в её собственную палату. Рей была в состоянии, близком к панике. Она схватилась за халат Кико побелевшими пальцами, вцепившись в него, как утопающий в соломинку. — Пожалуйста, скажите, с ним всё хорошо? Почему… почему… — дрожащим, срывающимся голосом спросила Рей, пытаясь ухватиться за хоть какую-то надежду, но в голову лезли лишь самые ужасные, самые чёрные мысли. — Не волнуйтесь, он дышит, и пульс есть. К счастью, шея сломаться не успела, мы вмешались вовремя. Я видела по нашей предыдущей с ним встрече, что с ним что-то не так, что-то изменилось в его поведении, и поэтому поставила в комнате микрокамеру для наблюдения, — спокойно и бесстрастно, с профессиональной отстранённостью заявила Кико. Рей пришла в шок от этого признания. Разве слежка за пациентами не была запрещена? Но, с другой стороны, это было сделано ради блага Акихико, ради его спасения. И, видимо, лишь благодаря этой скрытой камере, благодаря бдительности Кико, он был спасён от неминуемой смерти. — Если что, у него был депрессивный эпизод. Вы здесь всего год и поэтому ещё не знаете, что у него не только выраженная дисфорическая мания, но и биполярное расстройство первого типа с преобладающей манией. У него редко случаются депрессивные эпизоды, но когда они случаются, то обычно крайне сильные, тяжёлые. Это первый за последние два года, — объяснила Кико, глядя на Рей, которая стояла перед ней вся дрожа, на грани полной, безудержной истерики. Для Рей это было огромным, сокрушительным потрясением. Особенно после того, как умер её сын. Она ни при каких обстоятельствах, ни за что на свете не хотела, чтобы умер ещё кто-то близкий ей. Это был самый ужасный, самый невыносимый исход для неё. От этого осознания она испытывала огромную, разъедающую вину за то, что не решилась вызвать его из комнаты напористее, не настояла, не достучалась. Для неё это было словно болезненное, зеркальное повторение ситуации с Тойей — ведь и там Рей, по её мнению, не решилась довести дело до конца, была слишком пассивна, слишком слаба. Кико, опытный психиатр, уже поняла, что сейчас происходит в голове её пациентки, какой вихрь самобичевания там бушует. Она решила сначала поработать с ней, успокоить, прежде чем вернуться к Акихико. Она быстро, но мягко усадила Рей на кровать и взяла обе её холодные, дрожащие руки в свои, слегка сжав их, чтобы та ощутила, что она не одна. Хотя это была её работа, её профессиональный долг, но всё же Кико действительно могла понять, что сейчас испытывала Рей. Сочувствие не было ей чуждо. Всё это самобичевание, бесконечное обвинение себя, та непомерная вина, которую она взваливала на свои плечи за всё, что происходило вокруг… это очевидно не могло лучшим образом повлиять на её и без того хрупкое психическое состояние. Кико знала, что вряд ли один разговор сможет всё изменить, разрушить эти устоявшиеся нейронные связи, но ей нужно было хотя бы попытаться объяснить, что её вина здесь, в этой конкретной ситуации, крайне мала, почти ничтожна. Она начала говорить своим спокойным, размеренным, чуть гипнотическим тоном: — Я могу понять, что вы сейчас испытываете вину. Это нормальная реакция на шок. Но это не ваша ответственность. Всё дело в работе мозга Акихико — его психика, ослабленная годами болезни, просто не способна выдержать сильную эмоциональную нагрузку в определённые моменты. Но я могу пообещать вам, что не допущу вновь такой ситуации. Мы будем внимательнее. Кико ощущала, как холодные, почти ледяные руки Рей продолжали дрожать в её ладонях. Сама Рей вздрогнула, глядя в пол, не в силах поднять глаза. Её сердце всё ещё бешено колотилось где-то в горле, кожа становилась горячее от того ужасного, выматывающего жара, который она испытывала после мощного прилива тревоги и адреналина. Рей хотелось верить, отчаянно хотелось верить, что действительно здесь не её вина. Но она просто не могла. Голос разума был слишком слаб, чтобы перекричать вой эмоций. Как бы она ни пыталась убедить себя в этом, липкое, тошнотворное чувство вины никак не уходило, въедалось в кожу. Всё же удивительно, как в этот момент, на грани полного отчаяния, она действительно, со всей ясностью поняла, что Акихико дорог ей. По-настоящему дорог. Каким бы странным, непредсказуемым и порой грубым он ни был, но он был тем единственным здесь, кто мог заставить её чувствовать себя лучше, отвлечь от бесконечных, грызущих мыслей. Она чувствовала, что между ними существует какая-то особая, необъяснимая связь. Связь, сложившаяся, к сожалению, из неблагоприятных, трагических обстоятельств их жизней, но от этого не менее реальная и прочная. Пока Рей была погружена в свои мысли, Кико разрывалась между долгом перед двумя пациентами. Ей нужно было как скорее пойти к Акихико, контролировать его состояние, но и оставить Рей в таком состоянии она тоже не могла. Рей, заметив это колебание, эту борьбу в глазах психиатра, тихо, почти неслышно, произнесла: — Идите, пожалуйста, к нему… вы нужны ему больше, чем мне… Рей была готова отказаться от поддержки, отбросить свои собственные нужды, пока она была нужна Акихико. Всё же, как ни посмотри, их отношения никогда не были теми, в которых только один что-то даёт, а второй только берёт. Это был не улица с односторонним движением. Рей готова была отдать многое, пожертвовать своим спокойствием, лишь бы Акихико снова проснулся, пришёл в себя, и больше даже не подумал бы о том, чтобы добровольно уйти из жизни… Кико, оценив ситуацию, всё же решила, что ей стоит послушать Рей, раз такова её воля, раз она сама просит об этом. Она встала с кровати и быстро, но чётко произнесла перед уходом: — Я приду к вам сразу, как только состояние Акихико хотя бы немного стабилизируется. Обещаю. После этого Рей осталась в комнате одна. Абсолютно одна. Она медленно, словно в трансе, легла на кровать, чувствуя полное, всеобъемлющее истощение моральных и физических сил. Сил не осталось даже на слёзы. Только сейчас, в этой гнетущей тишине, к Рей пришло запоздалое, но от того не менее острое осознание: каким бы весёлым и энергичным человек ни выглядел снаружи, это ещё далеко не значит, что у него всё хорошо внутри. Особенно если эта гиперактивность, эта вечная улыбка, эта неуёмная энергия вызваны психическими отклонениями, являются лишь защитным механизмом, маской. Возможно, этот исход, эта попытка суицида, был даже очевиден, если бы кто-то захотел посмотреть глубже. Нервная система Акихико была крайне истощена: он всегда спал по два-три часа в сутки, не больше. Он ел крайне редко, не более двух раз в день, и то — на ходу, перекусывая чем попало. И при этом он никогда, ни секунды, не сидел на месте, его тело постоянно двигалось, совершало какие-то лишние, ненужные движения. И при этом Рей также знала, что он никогда не сидел без мыслей. В его голове всегда что-то бурлило, порой даже спонтанные, неразборчивые, обрывочные мысли, но всё же ни секунды он не был с пустой, спокойной головой. Это было похоже на вечно работающий на пределе мотор, который рано или поздно должен был перегреться и заглохнуть. Но всё же Рей действительно не могла понять одну вещь: как он мог так резко, без единой видимой предпосылки в прошлом, без предупреждения, пойти на самоубийство? Хотя, если задуматься… а почему, собственно, действия человека, чей мозг давно и серьёзно поражён болезнью, должны быть предсказуемыми и логичными для здорового человека? И почему-то это так напоминало ситуацию с Тойей. Там ведь тоже всё выглядело относительно нормально до самого конца. Никто и думать не мог, что с ним произойдёт нечто столь ужасное. Но если взглянуть поглубже, проанализировать его поведение, его одержимость, его отчаяние, то такой исход был более чем очевиден. Так почему же все, включая её саму, всё ещё смотрят на такие ситуации столь поверхностно, не желая заглядывать вглубь, не желая видеть очевидного? В этих тяжёлых, мучительных раздумьях Рей провела несколько часов, показавшихся ей вечностью. Наконец, дверь в палату открылась, и вошла Кико. Она ничего не сказала, лишь слегка кивнула. Но уже этого короткого, скупого жеста было достаточно. Рей поняла всё без слов. Она начала медленно, с трудом, вставать с кровати, чувствуя, как затекло тело, и тут же, не обращая внимания на слабость, направилась в палату Акихико. Кико последовала за ней. — Он всё ещё в депрессивном эпизоде, состояние тяжёлое, поэтому я оставлю микрокамеру — только ему об этом не говорите, не нужно его сейчас нагружать. И да, он, возможно, может не идти на разговор, не реагировать, но это нормально в его состоянии… — предупредила Кико. Рей медленно, понимающе кивнула. Вскоре она дошла до палаты Акихико и, толкнув дверь, вошла внутрь. Увиденное заставило её сердце сжаться ещё сильнее. Он лежал на кровати абсолютно неподвижно, почти не дыша. Было ощущение, что он даже не моргал, уставившись в одну точку на потолке. Но самое страшное, самое необычное — на его лице не было даже той самой, привычной, вечной ухмылки. Впервые за всё время их знакомства Рей видела его лицо полностью расслабленным, лишённым этого защитного выражения. Его глаза, обычно такие живые, сверкающие безумными звёздочками, сейчас были абсолютно пустыми, стеклянными, как у куклы. Видимо, при помощи своей улыбки, этого постоянного мышечного напряжения, он выражал свою внутреннюю, кипучую энергию. Мышцы его лица всегда были напряжены, готовы к улыбке. Сейчас же, когда не стало сил даже на это, маска спала, и Рей увидела его настоящего — полностью опустошённого, раздавленного. Акихико лишь через пару долгих, тягучих секунд заметил Рей в комнате. Он пока был в том самом состоянии «овоща» после принятия мощных лекарств — у него не было сил ни на что, даже на движение глаз. Но Рей удивило то, как он просто смотрел на неё. В его уставшем, потухшем взгляде, сквозь пелену апатии, ей почудилась какая-то странная, робкая надежда. Рей даже показалось на мгновение, будто она всё это придумала, что это игра воображения, но в самом деле это было не так. Она глубоко вздохнула, набрала побольше воздуха в грудь, словно перед прыжком в ледяную воду, и, глядя ему прямо в глаза, спросила лишь одно слово, в котором, как в капле воды, отразилось всё её смятение: — Почему…? Одного этого дрожащего, сорвавшегося слова было достаточно, чтобы выразить все те чувства, что тяготили её, разрывали изнутри. Акихико, услышав её голос, словно через силу, медленно, с хрипотцой, произнёс. Его голос, обычно быстрый, звонкий, сейчас был удивительно медленным, тягучим, как патока. — …Удивлён, что тебя это волнует… Рей-сан… Рей действительно видела его таким впервые — полностью истощённым, выпотрошенным, лишённым той бешеной энергии, которая всегда была его отличительной чертой. И при этом всё произошло так резко, так неожиданно, без предупреждения. Она слегка опустила голову, и в этот момент её словно озарило: он не видел ценности в своей жизни ни в один момент их общения. Никогда. Может, поэтому он никогда и не обращал внимание на свои серьёзные травмы, на свои раны, ходил вечно исцарапанный, побитый? Но при этом, когда при атаке больницы Рей повредила ногу, он отнёсся к этому с такой серьёзностью, с такой заботой, какой она не видела ни от кого. От этого осознания спина Рей лишь сильнее сгорбилась, когда её тонкие, почти прозрачные пальцы легли на его руку, лежащую поверх одеяла. Она слегка сжала её, безмолвно требуя ответа. И всё же Акихико, несмотря на чудовищную слабость, решил ответить. Он открыл рот, и слова полились — медленно, с трудом, но полились. — …Я не говорил тебе, но я стал часто видеться с твоей дочерью по ночам… Первое же предложение, как гром среди ясного неба, поразило Рей. Как она вообще могла это упустить? Когда это началось? И зачем вообще Акихико это делал? В голове роились десятки вопросов, но ответов пока не было. Она молчала, давая ему возможность продолжать. Акихико говорил медленно, сбивчиво, с долгими паузами, но Рей терпеливо ждала. И постепенно, слово за словом, ей становилось понятно, с чем всё это было связано. Её дочь, Фуюми, технически не была ни под чьей настоящей, надёжной опекой. Хотя Нацуко старалась, пыталась приглядывать за ней, но она в большинстве своём уделяла время Нацуо, его тренировкам, его проблемам. А Рей, её родная мать, опекуном ей быть не могла из-за своего плачевного состояния, из-за этих стен. И ведь Акихико сам был в таком же положении в детстве — брошенный, никому не нужный, выживающий в лесу. Возможно, он увидел в Фуюми отражение себя самого, той маленькой, потерянной девочки, которой он когда-то был. И решил помочь, стать тем, кого у него самого никогда не было. От этого осознания сердце Рей сжалось в тугой, болезненный узел. — Я думал, что могу помочь… но при каждой нашей встрече, глядя на неё, я видел только одно — свои окровавленные руки. Я слышал шёпот, что я убийца, что единственное, на что я способен, — так это мешать другим жить спокойно, разрушать всё, к чему прикасаюсь. Пока Акихико продолжал говорить, с трудом выталкивая из себя слова, Рей становилось всё понятнее, что происходит у него внутри. Даже несмотря на то, что Акихико всегда был весел, всегда излучал энергию, было очевидно, что это не всё, чем он был. Это была лишь верхушка айсберга. Он действительно испытывал глубочайшую вину за всё, что делал в прошлом, хотя даже не помнил всего, не мог контролировать свои поступки в приступах безумия. Было понятно, что он никогда не был тем плохим, безнадёжным человеком, которым его всегда пыталось выставить СМИ. Лишь когда он стал принимать лекарства, когда его мозг начал работать более-менее стабильно, он начал осознавать, что наделал. Ведь проходила вся та претенциозность, та мания величия, которую он ощущал в периоды обострения. В СМИ он всегда выглядел высокомерным, самовлюблённым чудовищем, и, пока он был болен, он действительно считал себя на вершине всего мира, ему было всё равно на других. Но пелена спадала с глаз, и всё, что видел Акихико, просыпаясь, — это то, насколько диким, насколько ужасным он был. И это знание было невыносимо. — Знаешь… Рей-сан… я помню случай с тем уродом Орочи… ваша история с ним напомнила мне меня и «Все за Одного»… Глаза Рей расширились от его слов, в них мелькнул ужас и понимание. Теперь всё действительно, как кусочки мозаики, вставало на свои места. Ведь, вероятнее всего, «Все за Одного» управлял им, манипулировал им при помощи его же психической нестабильности, играя на ней, как на музыкальном инструменте. Рей вдруг вспомнила, как Акихико когда-то рассказывал, что «Все за Одного» порой давал ему некие «витамины», какие-то таблетки, чтобы «поддержать силы». Но, вероятнее всего, это были наркотические вещества, психотропы, которые не позволяли Акихико осознать происходящее, напасть на своего «благодетеля», но делали его податливым, внушаемым, удобным инструментом в его руках. Так же, по сути, поступал и Орочи с Рей. Та же схема, те же методы. «Все за Одного» — манипулятор до мозга костей, до самого нутра. Возможно, уже тогда, осознав это сходство, Акихико начал понимать, что происходило с ним самим все эти годы, и поэтому решил помочь Рей, вытащить её из лап другого манипулятора. От этого ей хотелось разрыдаться в голос. И при этом, несмотря на всё, что он сделал для неё и для Фуюми, несмотря на своё спасение, на свою помощь, он всё равно не считал себя достойным заботиться о них, не считал себя вправе находиться рядом. Руки Рей лишь сильнее сжали его руку, до побелевших костяшек, будто пытаясь передать ему часть своей силы, своей уверенности. — Знаешь… твоя дочь такая странная… общается с таким, как я, доверяет мне… даже обнимает за рога, будто я тот, кто достоин этого… В этот момент Рей, не дав ему договорить, не дав уйти в это самобичевание, твёрдо, с неожиданной для себя уверенностью, прервала его: — Наша дочь… ты уже сделал в сто раз больше для неё, чем её родной отец. Впервые за долгое время в её голосе прозвучала такая твёрдая, непоколебимая уверенность. Глаза Акихико расширились от её слов, в них мелькнуло что-то похожее на шок, на неверие. Он едва ли мог поверить в то, что она сказала, в то, что она говорила всерьёз. Ему казалось, будто он сейчас во сне, в каком-то странном, сладком сне, из которого не может проснуться. Но холодные, дрожащие пальцы Рей, сжимающие его руку, он ощущал слишком уж чётко, слишком реально, чтобы это могло быть сном. Впервые за всё время их знакомства Рей увидела, как из его чёрных, звёздчатых глаз полились слёзы. Они текли по бледным щекам, скатывались на подушку. Она даже не знала, что это были за слёзы — радости от того, что его наконец признали, или грусти от осознания того, сколько лет он прожил без этого признания. Но она знала одно: Акихико воспринял её слова всерьёз, впустил их в себя, и это было главным. — Я обещаю… сделать всё, что должен отец.. — прошептал он едва слышно, и эти слова, сорвавшиеся с губ человека, который только что стоял на краю пропасти, прозвучали как самая искренняя клятва в мире. Услышав это, из глаз Рей также полились слёзы. Она уже не сдерживала их. Они текли ручьём, смывая напряжение, страх, вину. Она наклонилась и, не думая о приличиях, обняла его, прижавшись головой к его груди, чувствуя, как под тонкой тканью больничной пижамы бьётся его сердце — живое, настоящее. Возможно, это новый, робкий шаг к тому, чтобы прийти к какому-то подобию семейного счастья. И при этом теперь в их странной, собранной из осколков семье будут не только кровные родственники, но и те, кто действительно будет готов на всё ради благополучия близких. Даже если это значит — продолжать мучительную, долгую реабилитацию. Даже если это значит — каждый день бороться с демонами в своей голове. Ради тех, кто дорог. Ради «нашей дочери».