Глава 16.Фуюми Тодороки. Нацуо Тодороки. Химия лунного света

С попытки самоубийства их дорогого, несносного, вечно улыбающегося друга Акихико прошло уже несколько месяцев. Время в психбольнице текло медленно, вязко, но оно текло, и за эти месяцы произошли изменения. И можем ли мы сказать, что с того момента он действительно начал меняться? Определённо, да. Не резко, не драматично, но неуклонно, как рост молодого побега сквозь асфальт. Рей и Акихико, посовещавшись, решили не говорить Фуюми об этом инциденте. Ей и без того было сложно и тягостно на душе — она несла на своих хрупких плечах груз, непосильный для ребёнка. Это был их первый сознательный, взрослый шаг к тому, чтобы перестать скидывать на неё всю ответственность и наконец начать брать её в свои руки. Защищать её, а не нагружать. Акихико всё же был глубоко, до самого дна своей израненной души, тронут тем, что ощутил наконец свою нужность. Впервые в жизни кто-то сказал ему, что он важен, что его присутствие имеет значение. Теперь он не просто бывший злодей, не просто психически больной «урод», как он сам себя иногда называл, а человек, который собирается меняться. Человек, который готов брать ответственность за свои прошлые действия (пусть даже многие из них он не контролировал) и который наконец готовится стать отцом для одинокой, потерянной души. Акихико стал более тщательно следить за своим приёмом лекарств. Раньше он мог запросто забыть это сделать, увлечься своими бесконечными мыслями или ночными прогулками. Теперь же он заводил будильник, ставил напоминания. Он стал больше времени и сил уделять терапии, перестал отмалчиваться на сеансах, стал более вовлечён в этот мучительный процесс копания в себе. Очевидно, что все эти действия дались ему с огромным трудом, через сопротивление, через желание всё бросить и снова уйти в свою привычную гиперактивность. Но ведь работа над собой — это многим непосильный, тяжёлый труд. Так, день за днём, неделя за неделей, прошло время до самого лета. Акихико постепенно привыкал к своему новому, более упорядоченному распорядку дня. Но он не отказывался от своих ночных прогулок — они стали его отдушиной, его личным пространством свободы. И он также продолжал видеться с Фуюми пару раз в неделю. Эти встречи стали для них обоих ритуалом, чем-то священным. Рей, наблюдательная и внимательная, заметила ещё одну важную деталь — Акихико стал всё реже и реже встречаться со Все за Одного. Раньше эти ночные рандеву под её окном были чуть ли не еженедельными. Теперь же они случались раз в месяц, а то и реже. Сам Акихико отмахивался, говорил, что Все за Одного просто занят своими делами и воспитанием Томуры Шигараки. Но все в округе — и Рей, и даже санитарки, которые иногда видели его возвращения — понимали: Акихико готовит почву для постепенного, тихого разрыва с ним. Возможно, и сам Все за Одного, этот величайший манипулятор, догадывается об этих переменах в своём подчинённом. Но вот что будет дальше, когда чаша терпения переполнится? Очевидно, эта деталь ещё сыграет свою роковую роль в будущем. Но пока лучше жить настоящим — тем настоящим, где Акихико пытается стать достойным отцом и, наконец, обрести тот самый смысл жизни, который ускользал от него все эти долгие, тёмные годы. --- Новая прогулка, уже по летнему ночному побережью. Да, в этот день Акихико решил показать Фуюми новое место. Он вёл её куда-то вдоль берега, и его копыта оставляли на песке глубокие, странные следы. Тёплый ветер с Тихого океана лениво, как огромный, добродушный зверь, перебирал песок, ещё хранящий дневное тепло. Он просачивался сквозь одежду, касался кожи, приносил запахи соли, йода и далёких стран. Вода простиралась до горизонта, тёмная, как разлитые чернила, и лишь изредка мерцала редкими серебряными бликами — где-то далеко, на самой границе видимости, отражался свет рыбацких лодок или, может быть, одинокого маяка, чей луч безнадёжно пытался пронзить ночную мглу. Волны накатывали на берег с мягким, убаюкивающим шёпотом, оставляя на мокром, блестящем песке причудливые узоры пены. Эти узоры жили лишь мгновение, а затем исчезали, растворялись, словно мираж, словно их и не было никогда. Где-то в темноте, со стороны прибрежных домиков, доносился звон фурин — стеклянных колокольчиков, подвешенных под крышами. Их хрустальный, чистый звон причудливо сливался с неумолчным стрекотом цикад, создавая неповторимую симфонию летней ночи. Если поднять голову вверх, то над самым морем, огромная, почти давящая своим величием, висела луна. Она была такой яркой, что её холодный, серебристый свет дрожал на гребнях волн, превращая бескрайний океан в подёрнутую рябью ртутную гладь. Казалось, по этой лунной дорожке можно было уйти далеко-далеко, туда, где кончается Япония и начинается бесконечный, первозданный океан. Где-то вдали, за линией прибоя, темнел силуэт далёкого острова, а над ним медленно, величественно плыли облака, подсвеченные луной изнутри, отчего казались живыми, светящимися существами. В эту ночь море дышало медленно и глубоко, как спящий дракон из древних легенд. Даже чайки молчали, укрывшись в скалах, не нарушая этой благоговейной тишины. Только где-то у самой воды, в полосе прибоя, едва слышно шуршал краб, спешащий укрыться от первых, ещё невидимых, лучей рассвета, который уже где-то там, за краем мира, начинал размывать черноту неба бледно-сизым, молочным светом. Фуюми стояла, боясь пошевелиться, и тихо, почти беззвучно, вздыхала от той красоты, что открылась её глазам. Она вбирала в себя это зрелище, этот воздух, эти звуки, и её израненная душа понемногу успокаивалась. В этот же момент, не думая, повинуясь какому-то внутреннему порыву, она взяла руку Акихико в свою и прижалась к ней щекой, рассматривая прекрасный, завораживающий блеск вод. Акихико слегка повернул голову в её сторону и, заметив этот жест, лишь шире расплылся в своей привычной ухмылке. Хоть это был лишь маленький, почти незаметный жест, но ему он показался таким тёплым, таким настоящим. Никто ещё, ни разу в его жизни, не пытался опереться на такого, как он. Никто не искал в нём защиты и опоры. Фуюми ощущала невероятное, всепоглощающее умиротворение от этой сцены. И её первым, естественным желанием было привести сюда своих братьев, разделить это чудо с ними. Но тут же она разочарованно вздохнула, понимая, что это вряд ли когда-нибудь сбудется. Шото сюда не отпустят — отец держал его в ежовых рукавицах, не позволяя никаких вольностей. А Тойя… всё было понятно, но от этого осознания становилось ещё более ужасно и печально. Единственный, кого она могла бы привести сюда, — это Нацуо. Всё же скоро у него должен был наступить день рождения, и такая ночная прогулка стала бы отличным дополнительным подарком для него. Он ведь так любит всё, что связано с водой, с морем, с природой. Но внезапно её мысли, такие тёплые и такие грустные одновременно, были прерваны вопросом Акихико. Он стоял рядом, нервно топал копытом по мокрому песку, и в его голосе, обычно таком быстром и задорном, сейчас слышалась непривычная, тяжёлая серьёзность: — Как ты думаешь, Фуюми-сан, способен ли такой человек, как я, на искупление? Это был тяжёлый, глубокий вопрос, которым он, судя по всему, задавался уже несколько месяцев, с того самого дня, как очнулся после попытки суицида. Всё же он не мог отрицать того, что совершал в прошлом, даже несмотря на то, что им управляли, что его разум был затуманен болезнью и наркотиками. Для Акихико это не было оправданием. Он не хотел оправдывать себя, сваливать всю вину на других, ведь тогда никаких реальных изменений в его личности так и не произойдёт. Он должен был посмотреть в лицо своим демонам. Фуюми с лёгким, едва заметным шоком посмотрела на Акихико после его вопроса. Она даже не знала, что ответить, как подобрать слова. Но, глядя в его глаза — эти чёрные, звёздчатые глаза, в которых сейчас не было ни капли привычного безумного блеска, а только усталость и отчаянная надежда, — она увидела в них готовность к изменениям, к самосовершенствованию, к этой мучительной работе над собой. Возможно, этот вопрос и был первым шагом к искуплению, тому самому, которое наверняка продлится месяцами, годами, а может, и десятилетиями. Фуюми слегка поправила сползшие очки двумя пальцами, сжала его большую, холодную руку двумя своими маленькими, тоже холодными ладошками и мягко, но твёрдо произнесла: — Если ты действительно хочешь меняться, то я думаю, у тебя всё получится. Тебе в таком случае стоит продолжать реабилитацию с двойным упором. Акихико опустил голову, его длинные красные волосы скрыли лицо. А затем, совершенно неожиданно для Фуюми, он внезапно, тяжело, рухнул на колени прямо в мокрый песок. Фуюми явно удивилась, даже отшатнулась на мгновение. Он стоял на коленях перед ней, и его голова была теперь на уровне её лица. Он едва ли мог поверить, насколько ему повезло — повезло, что он смог найти людей, которые будут в него верить даже после всего, что он сделал. Это казалось ему невероятным даром, ниспосланным свыше, даром, который он ни за что не мог упустить. В этот же момент, всё ещё стоя на коленях в позе кающегося грешника, он обнял Фуюми, прижав к себе. Фуюми слегка выдохнула — весь воздух будто вышел из её лёгких от этого неожиданного, но такого нужного действия. Видимо, эти две израненные души могут дать друг другу то, что им обоим нужно: одна — веру в то, что можно измениться, другая — отцовскую, надёжную заботу, которой так не хватало. — Спасибо… дочурка… — дрожащим, срывающимся от переизбытка чувств голосом произнёс Акихико, и в этом слове, «дочурка», было столько тепла, сколько он не вложил ни в одно слово за всю свою жизнь. Из глаз Фуюми, не выдержавших этого напряжения, потекли слёзы. Тёплые, солёные, они катились по щекам, падали на песок. Она обняла его в ответ, прижимаясь к нему всем телом, и, пытаясь хоть немного разрядить обстановку, с лёгкой, сквозь слёзы, задорностью ответила: — Спасибо, папаша… Акихико на такие слова лишь усмехнулся — той самой, привычной усмешкой, но сейчас в ней не было ни капли безумия, только искренняя, тёплая радость. Он внезапно, легко, будто она была пушинкой, встал с колен, подхватив Фуюми на руки и подняв высоко над собой. — Я ни капли не против быть папашей, девчушка ты моя! - с прежней, знакомой пылкостью ответил он, и его голос разнёсся над ночным морем. Фуюми, болтая ногами в воздухе, слегка усмехнулась, вытирая слёзы свободной рукой. Это невероятное тепло, которое они оба сейчас испытывали, поглотило их души целиком, без остатка, и наконец предвещало дальнейшие, долгожданные изменения. --- Первое июля — день рождения Нацуо. Ему должно было исполниться уже одиннадцать лет. Цифра всё ещё детская, но сколько же боли и опыта стояло за этими годами. Нацуо собирался отметить свой день рождения с самыми близкими для него людьми на данный момент — с Фуюми и Нацуко. К счастью, этот день выпал на выходной, и не нужно было идти в школу. Ещё за неделю до этого Нацуко, посовещавшись с Фуюми, подготовила подарок. Сама она понятия не имела, что может понравиться одиннадцатилетнему мальчику, поэтому полностью положилась на мнение сестры. Фуюми, зная увлечения брата, предложила подарить ему набор юного химика. Нацуо очень нравилось проводить всякие эксперименты, смешивать вещества, наблюдать за реакциями — это была его отдушина. Сам Нацуо не особо хотел отмечать день рождения, не видел в этом смысла. Но он был совсем не против провести весь день с Нацуко и Фуюми, просто быть рядом с ними. Фуюми шла вместе с Нацуо по знакомому маршруту к дому тёти. На улице ярко, почти ослепительно, светило летнее солнце, заливая всё вокруг тёплым, золотистым светом. Она держала брата за руку, и этот простой жест дарил им обоим чувство защищённости. Этот маршрут стал для них привычным до автоматизма — уже через несколько месяцев исполнится ровно год с тех пор, как они познакомились с Нацуко. Они не могли отрицать, что эта встреча кардинально, до неузнаваемости, изменила их жизни. Благодаря Нацуко Фуюми начала регулярно посещать Рей и тем самым познакомилась с Акихико. А Нацуо, наконец, оказался под настоящим присмотром и заботой, под надёжным крылом. Они уже постепенно, медленно, но верно, переставали быть теми брошенными, беспризорными детьми, которыми были ещё год назад. Это шло им на пользу, помогало справляться с невыносимым горем от утраты Тойи. — Сис… мы же сегодня будем у алтаря Тойи? — тихо, почти шёпотом, спросил Нацуо, и в его голосе слышалась такая неподдельная, щемящая тоска. Фуюми молча кивнула, сжав его руку чуть крепче. — Обещаю. Только давай не будем там засыпать сегодня? А то домработница меня за это в прошлый раз ругала… Её улыбка, которой она сопроводила эти слова, была натянутой, вымученной. Нацуо, почувствовав это, лишь крепче сжал её руку и надул щёки, выказывая детское, но такое искреннее возмущение. — Да какая разница, если она будет нас ругать… это вообще не её дело. Она нам не мать. Нацуо был упрямым мальчиком, и Фуюми, понимая его правоту, решила не спорить. Всё же лучше было провести побольше времени рядом с алтарём Тойи, даже если бы им потом пришлось выслушивать нотации от равнодушной домработницы. Когда они, наконец, добрались до квартиры Нацуко и открыли дверь своим ключом, та уже ждала их в прихожей. Она стояла, прислонившись к стене, и в руках держала ярко упакованную коробку с бантом. Сама Нацуко, как обычно, не особо умела проявлять эмоции, её лицо сохраняло привычное суровое выражение. Но в её бирюзовых глазах, в том, как они смотрели на Нацуо, отчётливо читалась искренняя, глубокая забота и тихая радость за племянника. — С днём рождения, — коротко, без лишних предисловий, сказала Нацуко. Она присела перед Нацуо на корточки, что далось ей с некоторым трудом из-за её высокого роста, и протянула ему коробку. Она явно не была мастером праздничных речей и тёплых слов, но всем своим видом показывала, что хочет порадовать Нацуо, даже если её слова звучали внешне холодно и сухо. Для неё этот жест значил гораздо больше, чем любые витиеватые фразы. Нацуо слегка улыбнулся ей, принимая подарок, и они с Фуюми прошли в гостиную. — Спасибо, Нацуко-сан… Он аккуратно, почти благоговейно, открыл коробку. Внутри, в отделениях, лежали пробирки, пинцеты, какие-то баночки с цветными порошками и жидкостями. Это был тот самый набор юного химика. Глаза Нацуо загорелись ярким, неподдельным восторгом. Он тут же присел на пол, чтобы распаковать его до конца, разложить всё по местам, изучить каждую деталь. Там не было опасных, токсичных реагентов, но были вещества, способные создавать интересные, красивые, красочные реакции. Фуюми, улыбаясь, присела рядом с ним на колени. — Тебе нравится этот подарок? — Ах, да, Сис! Это просто чудесно! Спасибо огромное! Может, хочешь со мной его протестировать прямо сейчас? — с неподдельным, детским восторгом спросил он, переводя взгляд с пробирок на сестру. Фуюми с лёгкой, тёплой улыбкой кивнула. Нацуко, стоявшая рядом и наблюдавшая за этой сценой, лишь слегка хмыкнула, но в этом звуке не было неодобрения. Она тяжело опустилась на диван, присела поудобнее и приготовилась присматривать, чтобы эти двое случайно не натворили чего-нибудь. Она ощущала странное, почти забытое удовлетворение и умиротворение, глядя, как её племянники увлечённо проводят эксперимент с изменением цвета пламени. Они смачивали тонкую металлическую проволоку в растворах разных солей и подносили её к огню небольшой спиртовки. Сначала они смочили проволоку раствором хлорида меди и поднесли к пламени. Оно вспыхнуло ярким, изумрудно-зелёным цветом. Это выглядело просто волшебно. Нацуо ахнул, Фуюми заворожённо смотрела на этот танец цвета. Они оба были полностью поглощены этим зрелищем. Нацуко, наблюдая за ними, вдруг почувствовала острое, щемящее чувство. Она опустила голову, подняла правую руку и, глядя на свою ладонь, активировала причуду. На кончиках её пальцев вспыхнуло синее пламя. Оно горело ровно, красиво, но в его свете читалась какая-то глубокая, запрятанная печаль. Её огонь стал синим не так уж давно — лишь когда ей исполнилось тридцать лет. А ведь Тойя, которому было всего тринадцать, перед смертью тоже мог использовать синее пламя, гораздо более мощное, чем у неё. Очевидно, причуды с каждым поколением становились всё сильнее, это был неоспоримый факт. И в этом заключалась главная опасность — ведь с усилением причуды должен был пропорционально усиливаться и контроль над ней. Но этого не происходило. Контроль над причудой был теснейшим образом связан с нервной системой человека, с его эмоциональным состоянием. А в неблагополучных семьях, где дети с самого рождения страдают от насилия, пренебрежения, холода, нервная система даёт сбои. Они часто теряли этот самый контроль и, в конечном счёте, вредили сами себе. Как Тойя. Нацуко сжала кулак с такой силой, что костяшки побелели. Она подавила синее пламя, погасила его одним усилием воли. Хватит. Не нужно сейчас думать об этом. Она вновь подняла глаза на племянников. Всё же ей стоило сосредоточиться на настоящем, на том, что происходит здесь и сейчас, а не погружаться в мрачные мысли о прошлом или тревоги о будущем. В этот момент Нацуо, сияя от восторга, забрался на диван и с гордостью продемонстрировал ей три проволоки, дающих разный цвет пламени — зелёный, фиолетовый и яркий жёлто-оранжевый. — Посмотри, как красиво! — воскликнул он, размахивая ими перед её лицом. Фуюми, не удержавшись, положила голову ему на плечо, тоже наслаждаясь моментом. Нацуко полностью вышла из своих невесёлых размышлений, глядя на эти две восторженные, сияющие мордашки. В этот момент они до смешного напоминали ей двух милых, пушистых хорьков, нашедших что-то интересное. Это сравнение заставило её слегка, почти незаметно, хмыкнуть. Она протянула руку и, грубовато, но ласково, взъерошила белые волосы Нацуо. Мальчик в ответ лишь шире улыбнулся, прикрыв глаза от удовольствия. Нацуко за эти месяцы, проведённые вместе, всё сильнее ощущала непреодолимую необходимость защищать и оберегать эти две хрупкие, израненные души во что бы то ни стало. Она потеряла многое в своей жизни — друзей, товарищей, часть себя самой. И она была совершенно не готова потерять ещё кого-либо. Эта мысль стала для неё путеводной звездой. Удивительно, как она успела к ним привязаться за это относительно короткое время. Для неё, прошедшей войну, привязанность всегда была чем-то сложным, почти невозможным. Или, может, она просто так думала, убеждала себя в этом. Ведь, потеряв своих товарищей на войне, она испытывала такую боль, какой не могла представить. Это в некотором роде дало Нацуко бесценное знание — истинную цену человеческой жизни. После этого короткого перерыва Нацуо и Фуюми вернулись к своим экспериментам. Нацуко же, оставшись на диване, перевела взгляд на книжную полку. Там, среди прочих бумаг, лежало нечто, о чём дети пока не подозревали. Она уже написала заявление в службу опеки на Эндзи. Официальное, подробное, с указанием всех фактов. Ей уже пытались отказать, ссылаясь на то, что Комиссия общественно-геройской безопасности не может позволить лишить Эндзи родительских прав — это вызвало бы огромный, ненужный скандал, запятнало бы репутацию героя. Но Нацуко не хотела сдаваться. Она боролась, писала новые заявления, искала обходные пути. Хотя в глубине души, той самой, что знала цену человеческой жизни, она понимала: её надежды, скорее всего, бесполезны. Система, в которой они живут, устроена так, что главной ценностью является репутация, сохранение лица, а не абстрактная справедливость. Но она не могла не пытаться. --- Возвращение домой. Уже поздним вечером, когда солнце давно село и город погрузился в тёплые летние сумерки, Нацуо и Фуюми вернулись в свой холодный, пустой особняк. Фуюми, помня о своём обещании, предложила: — Послушай, я знаю одно хорошее место. Давай сходим туда прогуляться, а после пойдём к алтарю Тойи. Нацуо был слегка удивлён, что сестра хочет пойти гулять в такое позднее время, но всё же прекрасно знал: никто в этом доме не заметит их ухода, никто не хватится. Поэтому он просто кивнул. Вскоре они уже шли по тёмным, но таким знакомым улицам, направляясь к побережью. Они были так увлечены разговором и предвкушением, что даже не заметили, как за ними, на почтительном расстоянии, следует их некий «ангел-хранитель» с рогами, чьи копыта бесшумно ступали по асфальту. Когда совсем стемнело, и на небе зажглись первые, самые яркие звёзды, они добрались до того самого места, которое недавно открыла для себя Фуюми. Тёплый ветер, пропитанный солью, йодом и терпким ароматом водорослей, лениво шевелил полоски бумажных фонариков, освещающих узкую песчаную полосу. Тёмно-синяя, почти чёрная вода мерцала далёкими отблесками — точечные огни рыбацких лодок, как потерянные звёзды, покачивались на лёгкой, едва заметной зыби. Где-то в темноте, со стороны невидимых домиков, позванивал фурин — стеклянный колокольчик, подвешенный под крышей какого-то прибрежного рёкана. Его хрустальный, чистый звон растворялся в мягком, убаюкивающем шорохе волн. Песок под ногами ещё хранил дневное тепло, отдавая его через подошвы обуви, но уже начинал отдавать ночной сыростью, прохладой. Время от времени, в самой кромке прибоя, среди мокрых камней и водорослей, вспыхивало холодное, призрачное биолюминесцентное свечение. Это были уми-хотару — морские светлячки. Они всплывали среди водорослей, и их синеватые, фосфоресцирующие искры гасли так же быстро, как и появлялись, оставляя после себя лишь мимолётный, почти нереальный след. Будто намёк на то, что море — живое, что оно дышит и чувствует. А над всем этим великолепием висела огромная, почти давящая своим величием луна. Она разливала по воде широкую, серебристую, мерцающую дорожку. Казалось, что по этой лунной дорожке можно уйти далеко-далеко, туда, где кончается Япония, где кончается этот жестокий мир, и начинается бесконечный, первозданный океан, полный тайн и чудес. Нацуо замер на месте, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть эту красоту. Он рассматривал всё, жадно впитывая каждую деталь, наслаждаясь морским видом и крепко, до лёгкой боли, держал сестру за руку. Всё это зрелище — от серебристой луны до синеватых искр светлячков — наполняло его душу чувством глубокого, всепоглощающего восхищения и таким редким, таким желанным спокойствием. Ощущение тёплого, но такого свежего, влажного воздуха было дополнительным, приятным бонусом. Фуюми смотрела не на море, а на брата. Смотрела, как его лицо, обычно напряжённое и хмурое, разглаживается, светлеет, как в его глазах зажигается тот самый живой огонёк, который она так любила. И ей стало невероятно радостно на душе, видя его таким спокойным, таким умиротворённым. Будто бы их израненные души понемногу исцелялись под воздействием этого волшебного пейзажа. Хотя, конечно, она понимала, что это лишь временное облегчение, лишь краткая передышка, но и это было ценно. В этот момент идиллическую тишину, наполненную лишь шёпотом волн и звоном фурин, разорвал знакомый, резкий, ни с чем не сравнимый голос: — Чего стоим на месте? В аду замирать нельзя~! Это был голос их дорогого, неугомонного козла — Акихико. Фуюми и Нацуо резко, синхронно, повернулись. Акихико стоял в нескольких метрах от них, опираясь рукой на ствол прибрежной сосны, и, заметив их реакцию, начал задорно, заливисто смеяться. Фуюми, узнав его, облегчённо выдохнула, расслабив плечи. А вот Нацуо, наоборот, сильнее вцепился в её руку, инстинктивно ища защиты. Всё же он пока не особо доверял этому странному человеку с рогами, несмотря на все тёплые рассказы Фуюми о нём. — Ах, привет, папаша, тебе не спится, что ли? — спросила Фуюми, и в её голосе слышалась искренняя радость от встречи. Акихико, подходя ближе, кивнул, сверкнув своими чёрными, звёздчатыми глазами: — В точку, впрочем, как всегда. Но зато я теперь сплю четыре часа в день, а не два, так что это прогресс! — Он лёгко, игриво, ткнул Фуюми указательным пальцем в лоб, а затем перевёл взгляд на Нацуо. — Ооо, а ты — третий ребёнок Рей, Нацуо. Приятно познакомиться! Его речь, как всегда, была быстрой, резкой, слегка сбивчивой. Нацуо слегка опешил от такой гиперактивности, от этого напора энергии. Фуюми и Рей уже давно привыкли к его манере говорить и двигаться, но для Нацуо это было в новинку, и он чувствовал себя немного не в своей тарелке. — Ладно, давайте я тут с вами побуду, чтобы вас не украли и не продали в рабство, не дай чёрт! — воскликнул Акихико и для убедительности щёлкнул пальцами. Фуюми согласно кивнула, принимая его компанию. Нацуо, глядя на это, начал понимать: Акихико действительно беспокоится о благополучии его сестры. И, видимо, о его собственном тоже — хотя, скорее, из-за того, что он сын Рей. Доверием Нацуо к нему пока не проникся, это было слишком сложно, но в какой-то мере, в глубине души, ему стало спокойнее от присутствия этого странного, но явно сильного защитника. Через полчаса, когда луна поднялась ещё выше, а ночной ветер стал прохладнее, Фуюми и Нацуо решили, что пора возвращаться. Акихико, не спрашивая, вызвался проводить их хотя бы до их улицы, до того поворота, где начинался район особняков. Вернувшись в холодный, безмолвный дом, они сразу же, не сговариваясь, направились к алтарю Тойи. Фотография старшего брата смотрела на них с полки своей вечной, застывшей улыбкой. Оба присели на пол возле неё, поджав под себя ноги. Они молчали — слова в этом месте, перед этой святыней памяти, уже не имели никакого смысла. Здесь царила вечная, глубокая, скорбная минута молчания. Время приближалось к полуночи. Фуюми и Нацуо не хотели уходить, не могли заставить себя покинуть это место, где они чувствовали себя ближе к Тойе. Каждый из них был погружён в свои собственные, общие воспоминания о нём. Мысли текли медленно, как густая смола. Они даже не заметили, как усталость взяла своё, и они начали понемногу засыпать, привалившись друг к другу и к стене. --- Уже глубокой ночью, когда в комнате, освещённой лишь бледным, призрачным лунным светом, спали двое, пришла третья душа. Ещё более юная, ещё более одинокая. Она бесшумно, как тень, скользнула в комнату и остановилась на пороге. Несколько мгновений она просто смотрела на спящих брата и сестру, прижавшихся друг к другу у алтаря. Затем она тихо, стараясь не разбудить их, подошла ближе и присела на корточки рядом с ними. Сложила руки в замок, и боль в её маленьком сердце, привыкшем к одиночеству, лишь усилилась, разливаясь по груди тяжёлым, горячим свинцом. — С днём рождения… братец Нацуо… спасибо за игрушку… — тихо, одними губами, прошептал Шото, прекрасно зная, что они его не слышат, погружённые в глубокий, спасительный сон. Он посидел так ещё несколько минут, глядя на их спокойные лица, а затем так же бесшумно, как и появился, растворился в темноте коридора, оставив после себя лишь лёгкое дуновение холодного воздуха и чувство щемящей, невыразимой тоски.