Глава 17. Нацуо Тодороки. Фуюми Тодороки. Протокол №1 о неприкосновенности героев

Существует ли в геройской системе справедливость? Многие могут сказать, что она на этом и основана — ведь герои борются за эту самую справедливость, защищая слабых, жертвуя собой, улыбаясь с экранов телевизоров. Но всё же они будут правы лишь частично, лишь в той мере, в какой им позволено видеть правду. Ведь если бы это было действительно так, если бы система была честна до конца, то геройские семьи не имели бы проблем с домашним насилием. Не было бы необходимости скрывать синяки под одеждой, прятать ссадины под длинными рукавами, молчать о том, что происходит за закрытыми дверями особняков. Символы не должны иметь изъянов. Но они их имеют. И эти изъяны пожирают своих создателей изнутри. Уже через пару недель после дня рождения Нацуо, мальчик, как обычно, шёл по знакомому маршруту к дому Нацуко. Фуюми сегодня опять должна была посещать мать в психбольнице — этот ритуал стал неотъемлемой частью их жизни. Нацуо уже даже практически успел привыкнуть к этому, хотя ему всё ещё было не по себе после того страшного случая, когда ей отрезали пряди. Красные пряди, которые были частью её, частью их семьи. Хотя они уже немного отросли — где-то уже на дюжину сантиметров, яркими язычками пламени пробивались сквозь белую массу волос. Но ведь дело было не в прядях, и каждый это прекрасно понимал. Дело было в той незащищённости, в той уязвимости, которую этот случай обнажил. Нацуо слегка потянулся, расправляя плечи, ощущая тепло летнего солнца на коже. Оно приятно грело, проникало, казалось, в самые кости. Он уже думал о предстоящей тренировке — они стали неотъемлемой частью его расписания, и он даже постепенно ощущал результат. Его тело менялось, становилось более выносливым, сильным. Он стал куда более выносливее, чем прежде, мог дольше бегать, больше отжиматься, и в целом был сильнее физически. Такой результат был неудивительным — ведь Нацуко прекрасно знала, какие упражнения будут наиболее эффективными, какая нагрузка даст максимум пользы. Нацуо довольно быстро, почти бегом, поднялся по лестнице на нужный этаж. Но, приблизившись к двери квартиры, он вдруг услышал за ней чьи-то голоса — с Нацуко был кто-то ещё. Голоса звучали напряжённо, на повышенных тонах. Нацуо этим крайне заинтересовался — любопытство всегда было его яркой, иногда даже мешающей чертой. Он решил зайти тихо, почти на цыпочках, чтобы его никто не услышал, и послушать, что происходит. У него было какое-то нехорошее предчувствие, что ситуация внутри напряжённая, и он в целом не ошибся — разговор между двумя женщинами явно шёл на повышенных тонах, переходящих в крик. — Какого чёрта вы не даёте мне подать заявление в опеку?! Если этот урод герой, это не даёт ему права пренебрегать и издеваться над собственными детьми! — голос Нацуко гремел, как яростный, сокрушающий гром среди ясного, безоблачного неба. Нацуо, прижавшись к стене в прихожей, вдруг с леденящей ясностью понял — видимо, Нацуко не желала оставлять всё как есть, не желала мириться с несправедливостью. Она и так не смогла бороться против жестокой политики Аурила, против той системы, что сломала её. И вновь быть лишь бессильным наблюдателем, просто смотреть, как ломаются другие, она не собиралась. Иначе бы она не смогла простить это самой себе. Это было бы предательством всего, во что она теперь верила. — Успокойтесь, госпожа Тодороки. Вы поймите, Индевор — крайне важная часть порядка в обществе. Мы не можем позволить, чтобы его репутация пошла крахом из-за каких-то небольших семейных проблем, — заявила строго и совершенно безразлично, почти механически, женщина, которую Нацуо не видел, но чей голос звучал так, будто она читала приговор. Это была мадам Председатель Комиссии общественно-геройской безопасности. У Нацуо сжалось сердце от её ледяных, бездушных слов. В груди вспыхнуло новое, доселе незнакомое, всепоглощающее чувство — абсолютный, ослепляющий гнев. Он ещё никогда в своей короткой жизни не ощущал настолько сильного отвращения и недоумения. Почему, когда герой, тот, кто должен быть образцом, вредит своей собственной семье, на это закрывают глаза? Почему лишь потому, что он спасает чужих людей, выполняет свою работу, он становится непоколебимым символом, идолом, который ничем не должен быть опорочен? Вне зависимости от того, что он делает с теми, кто ему по-настоящему близок, с теми, кто зависит от него? — Вы… вы ПОЛНЕЙШИЕ УБЛЮДКИ! ВЫ ВООБЩЕ ПОНИМАЕТЕ, КОГО ЗАЩИЩАЕТЕ??! — вдруг вспылила Нацуко, и в её голосе слышалась такая ярость, что, казалось, стены задрожали. Она изо всех сил пыталась не переходить грань физического насилия, хотя у неё было лишь одно, всепоглощающее желание — ударить эту наглую, эгоистичную, самодовольную женщину по лицу, стереть с него это выражение превосходства. Нацуко дрожала всем телом от гнева. Она ощущала, как от всех накопившихся за эти месяцы чувств — от боли за племянников, от злости на брата, от отчаяния от системы — её тело переполняло отвратительное, липкое тепло. Оно разливалось по жилам, заставляя кожу краснеть, покрываться пятнами, делая её похожей на разъярённого демона. Но настоящий демон в этой комнате был лишь один — и это тот, кто позволяет невинным людям страдать годами лишь для сохранения своей драгоценной репутации. И даже не ради репутации самого Индевора — ведь если люди узнают, что он на самом деле делал со своей семьёй, то они неизбежно узнают и то, как долго, как системно Комиссия всё это скрывала. Они узнают, что Комиссия никогда не будет защищать тех, кого нужно защищать, если это хоть как-то вредит их драгоценной репутации, их выстроенному годами образу. Никто не будет защищать Шото. Никто не будет защищать Фуюми и Нацуо. Никто, никогда, не узнает об истинной причине гибели Тойи. Он просто станет ещё одной статистикой, ещё одной трагедией, которую спишут на несчастный случай. Нацуо в этот момент уже не смог сидеть тихо, не смог больше оставаться незамеченным. Из его горла, сдавленного спазмом, вырвался хриплый, надрывный вздох разочарования. Звук получился громким, отчётливым. Лишь в этот момент мадам Председатель, стоявшая в гостиной, заметила его присутствие. Она перевела на него свой холодный, оценивающий взгляд, затем, слегка фыркнув — этот звук был полон презрения — направилась к выходу из квартиры, даже не взглянув больше на Нацуко. — Думаю, вы должны были понять, что я вам сказала. Не смейте вставать на пути общественного порядка. Мы имеем средства, чтобы вас остановить, — бросила она на прощание, и дверь за ней захлопнулась с тяжёлым, окончательным стуком. Нацуко хотелось наброситься на эту женщину, разорвать её голыми руками, но она пересилила себя, заставила стоять на месте, пока та не вышла за дверь. Взгляд её синих, обычно холодных глаз сейчас был подобен бушующему урагану, готовому смести всё на своём пути. В этот же момент в её голове всё было окончательно, кристально ясно — Нацуко не собирается останавливаться. Ни за что. Но сейчас, в первую очередь, ей следовало сделать хотя бы одно — успокоиться и не вылить весь свой кипящий гнев на Нацуо. Ведь он этого совершенно не заслуживал. Не заслужил родиться в таком положении, где его проблемы, его боль, его страдания будут игнорироваться лишь потому, что его отец — герой. — Нацуо. Выйди, — с хрипотой, с трудом выдавила из себя Нацуко, просто пытаясь хоть как-то сдержаться, чтобы не разнести эту комнату в щепки. У неё порой случались сильные, неконтролируемые вспышки ярости — она стала это замечать после военных действий. Психика давала сбои. Нацуо, не говоря ни слова, вышел из гостиной и направился в спальню Нацуко. Ему и самому нужно было время, чтобы осмыслить то, что он только что узнал и понял. В этот же момент из гостиной донеслись тяжёлые, размеренные шаги. Нацуко ходила из угла в угол, и этот шаг был отчётливо слышен даже через стены. Он был подобен шагу разъярённого, загнанного в клетку зверя, который метался по своему тесному заточению, не находя выхода. И тот выход, который ей предлагали, был лишь иллюзорным — в виде формальностей, в виде права написать заявление в опеку. Но оно было бесполезно. Оно не имело силы. Нацуо вполне отчётливо слышал, как Нацуко гневно шипела, вздыхала, что-то бормотала себе под нос, пока ходила по комнате, изо всех сил пытаясь не закричать на весь дом. Порой он даже слышал звон разбиваемого стекла — в основном, какие-то безделушки, чашки, стаканы. Нацуо, сидя на её кровати, почему-то вспоминал о том, что происходило в их собственном доме. Обычно ведь его отец, Индевор, делал точно так же, когда был в ярости. Только для него, в отличие от Нацуко, не составляло ни малейшего труда вылить свой гнев не только на неодушевлённые вещи, но и на живых людей. На Шото. На маму. На всех, кто попадался под руку. Нацуо сидел, потерянный в своих мыслях, ещё около часа. Время тянулось невыносимо медленно. Но всё же после он ощутил, как в спальню, наконец, вошла уставшая, обессилевшая Нацуко. Её лицо было бледным, на лбу выступила испарина. Костяшки её пальцев были разбиты в кровь, содраны, а на руках виднелись свежие, красные царапины. Она молча подошла к аптечке, стоящей в углу комнаты, и, тяжело, словно старуха, опустилась на колени. Начала методично, с заученными движениями, обрабатывать свои раны перекисью, смазывать их зелёнкой. — Прости за это, — коротко, не поворачиваясь к нему, сказала Нацуко. Её спина была сгорблена, плечи опущены, пока она неуклюже, одной рукой, наматывала бинты на другую. Нацуо слегка вздохнул, чувствуя, как от сердца немного отлегло, и опустил голову. — Ничего… ничего. Но могу спросить? Это разве не та женщина из Комиссии? — Нацуо задал этот вопрос с предельной осторожностью, боясь новой вспышки. Нацуко, не оборачиваясь, с лёгким, горьким хмыканьем, в котором слышалось всё её презрение, ответила: — Да, эта сука именно оттуда. Нацуо безрадостно, одними уголками губ, усмехнулся. Такие крепкие выражения были не слишком распространены в лексиконе его суровой тёти. Было видно, как сильно, до глубины души, задели её слова и действия той женщины. — ..только Фуюми пока об этом не говори. Ей нужно сделать акцент на Рей, — проговорила Нацуко, всё ещё не поворачиваясь, сосредоточенно затягивая узел на бинте. Нацуо знал, что для него это будет сложно — не проболтаться о таком важном, о такой несправедливости. Но внутренне он понимал: Нацуко права. На плечи Фуюми и так уже навалили слишком много, слишком непосильный груз. Нельзя было складывать на неё ещё больше. Так что Нацуо сделал лёгкий, почти незаметный жест про себя — провёл пальцами по губам, словно застёгивая их на невидимую молнию. Нацуко краем глаза увидела это движение, и на её лице на долю секунды мелькнула тень усмешки, но тут же исчезла, сменившись прежним хмурым, сосредоточенным выражением. — Сегодня, пожалуй, тренировку проводить не будем. Мне следует разобраться с этим всем и найти способ добиться справедливости, раз уж эта ваша «геройская система» даже на это не способна, - Нацуко с тяжёлым, надрывным выдохом произнесла эти слова и, наконец, поднялась с колен. Она повернулась к Нацуо и, подойдя к кровати, тяжело опустилась рядом с ним. Он сидел, уставившись в пол, думая обо всём, что только что произошло. Ему отчаянно хотелось верить, что у Нацуко всё получится, что она сможет побороть эту чудовищную систему. Но внутренне, где-то в самой глубине, он ощущал ледяной холод обречённости. Он уже слишком привык к тому, что в культе героев, в этом мире, где они живут, самой главной, самой священной ценностью была репутация. Герои — это символы. А символ не может, не имеет права издеваться и пренебрегать своей собственной семьёй. Но если он это делает, то символ нужно защищать, а не семью. Так работают механизмы. Нацуко совершенно не знала, что сказать. А что она вообще могла ему сказать? Она не была мастером в воодушевляющих речах, не умела подбирать красивые, правильные слова. Для неё было невероятно сложно выражать свои чувства вербально, поддерживать людей при помощи одних лишь фраз. В этот же момент она просто протянула руку и, положив её на плечо Нацуо, слегка приподняла его, притягивая к себе. Нацуо, не сопротивляясь, упёрся головой в её рёбра, в бок, всё ещё смотря куда-то в пустоту. Действительно ли всё должно быть так? Действительно ли не получится лишить Эндзи родительских прав, не получится спасти Шото из этого ежедневного, изматывающего кошмара? Так и просидели они оба ещё очень долго, быть может, час, а может, и больше. Они не в состоянии были даже пошевелиться, погружённые каждый в свои мысли, пока обоих заполонили самые ужасные, липкие, как кишащие черви, сомнения и страхи. Как бы Нацуко ни говорила, что верит, что добьётся справедливости, но действительно ли она сама верила в это на все сто процентов? Или это была лишь иллюзия, за которую она цеплялась, чтобы не сойти с ума? --- В этот же день, в то же самое время, Фуюми сидела рядом с Рей в больничной палате. Солнечный свет, пробиваясь сквозь пыльное стекло, рисовал на полу бледные, выцветшие полосы. Сейчас Акихико был на процедурах, и они были вдвоём. Всё же, хотя после того тяжёлого разговора с Акихико Рей постепенно начала меняться, её страхи, к сожалению, никуда не ушли. Они остались с ней, въевшись в плоть и кровь. Прогресс в лечении был, но он был небольшим, почти незаметным. А для Фуюми, для её измученного ожиданием сознания, его будто практически не было. От этого у Фуюми возникало гнетущее, выматывающее чувство, что она бесполезна в этой ситуации, что все её жертвы, всё её время, вся её ложь — напрасны. При том что на девочку четырнадцати лет переложили столько ответственности, сколько не каждый взрослый выдержит, это было неудивительно. Откуда бы у неё взялись мысли о том, что она не бесполезна, если ей с самого детства прямо, действиями, показывали, что её единственная ценность, её полезность — в том, чтобы заботиться о других, жертвовать собой ради их благополучия? Но всё же Фуюми видела и другое — видела, как Рей цеплялась за неё, как за спасательный круг, как за единственное, что ещё держало её на плаву в этом море отчаяния. — Мам… не волнуйся, у нас всё хорошо… знаешь, у нас в школе новый проект, я думаю поучаствовать в фестивале осенью… — Фуюми всеми доступными методами пыталась отвлечь мать от проблем, от её бесконечной тревоги. Она снова надела свою привычную маску — маску спокойной, жизнерадостной дочери, у которой всё хорошо. Как же ей хотелось просто разрыдаться сейчас, прямо здесь, от той непомерной тяжести, что давила на душу. От того, насколько она беспокоится за Нацуо и Шото, как она тоскует по Тойе, по тем редким, но тёплым моментам, что у них были. Но вот она не могла. Она не должна была показывать, что ей больно, ведь от этого будет больно Рей. Это была аксиома, не требующая доказательств. — Умничка, Юми-чан… — сказала Рей тихо, едва слышно. Она уронила подбородок на макушку дочери, прижимаясь к ней. Кожа её была всё такой же бледной, почти прозрачной, и холодной, как лёд. Дрожь, мелкая, непрекращающаяся дрожь, едва ли проходила, а дрожащие руки стали её вечным, неизменным атрибутом. Даже её почерк за последние годы стал хуже, неровным, скачущим. — Ты же не общаешься с мальчиками? — с обострённой, болезненной обеспокоенностью спросила её Рей. В этот же момент её пальцы судорожно сжали заднюю часть матроски Фуюми, вцепившись в ткань. Эти вопросы, эти бесконечные напоминания об «обещании», вызывали у Фуюми особенное, ни с чем не сравнимое внутреннее напряжение. Хотя сейчас, в свои четырнадцать, она действительно не имела никаких романтических интересов — у неё были совершенно другие, куда более насущные проблемы, — но у неё росло глухое беспокойство. А вдруг, когда-нибудь в будущем, она влюбится? Вдруг захочет встречаться с мальчиком? Вдруг мама узнает об этом? Вдруг она расстроится, испугается, снова впадёт в отчаяние? Фуюми ни в коем случае, ни за что на свете не хотела этого допустить. Никто, ни разу, не объяснил этой девочке, этой маленькой, замученной ответственностью душе, что она не отвечает за чувства и травмы других людей. Что она имеет право на свою собственную жизнь. — Нет, мам, я дружу только с девочками… — сказала Фуюми матери, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно. Она надеялась, искренне надеялась, что ей ещё не скоро, очень не скоро, придётся врать о такой серьёзной вещи. Рей слегка кивнула, удовлетворённая ответом. В этот же момент её руки, всё ещё дрожащие, опустились вниз и накрыли руки дочери. — Ты же помнишь наше обещание? Это… ради твоего же благополучия, Юми-чан.. — тихо, почти заговорщически, сказала Рей, прижимаясь к дочери ещё крепче, словно боялась, что та исчезнет, растворится в воздухе. --- Фуюми вышла из психбольницы, как обычно, в подавленном, раздавленном состоянии. Для неё это было привычно, как дыхание. Она помнила, что сегодня вечером собиралась встретиться с Акихико на том самом обрыве, где они проводили свои ночные беседы. Но всё же перед этим она решила зайти в комнату к Нацуо, который, судя по времени, должен был уже вернуться от Нацуко. Зайдя в комнату брата, она увидела его сидящим за письменным столом. Перед ним была раскрыта какая-то энциклопедия по химии, но взгляд его был устремлён куда-то в стену, мимо страниц. Фуюми сразу же, с порога, заметила его расстроенное, хмурое выражение лица, и это её мгновенно напрягло. Старшая сестра, проведшая с ним бок о бок всю его жизнь, очевидно, замечала малейшие изменения в его настроении. Она видела, что что-то произошло, но он явно пытался это скрыть. — Нацуо-кун… что случилось? — спросила Фуюми с искренним, глубоким беспокойством в голосе, подходя к нему ближе. — Ничего, — коротко, отрывисто, даже не поворачивая головы, ответил Нацуо. Он отчаянно надеялся, что сестра, почувствовав его нежелание говорить, перестанет задавать вопросы. Он понимал, что она беспокоится, но не мог, просто не имел права позволить ей узнать о том, что происходило сегодня за её спиной, о том разговоре, который он подслушал. Фуюми явно была этим ответом недовольна. Она не собиралась сдаваться так легко. — Ну, Нацуо-кун, не ври мне. Просто скажи, что случилось, — настаивала она, и в её голосе появились упрямые нотки. Фуюми была довольно упряма, когда дело касалось её братьев. Но и Нацуо, увы, также имел эту черту характера — упрямство, доставшееся, видимо, от отца. Он демонстративно отвернулся от неё, уставившись в стену. Фуюми, не выдержав, попыталась рукой повернуть его стул к себе. И в этот момент Нацуо, не контролируя себя, сорвался. Нервы, и без того натянутые до предела после сегодняшнего, лопнули. — Да нормально всё, отстань! Иди к своему Акихико уже! — выкрикнул он, и его слова прозвучали гораздо грубее, чем он планировал. Это звучало резко, обидно, жестоко. Нацуо тут же, в ту же секунду, пожалел о сказанном. Он думал, что, возможно, такая грубость заставит Фуюми отстать, перестать задавать вопросы. Но, увидев её лицо после его слов, он ощутил, как внутри всё оборвалось. Фуюми замерла на мгновение, на её лице отразилась сначала боль, потом обида, а затем — пустота. Она ничего не сказала. Просто отвернулась и, не глядя на него, вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Нацуо остался один. Он снова повернулся к стене, уткнулся лбом в холодную поверхность и снова ощутил, как стало не по себе в груди. Какой-то тяжёлый, давящий ком, который не давал дышать. --- Фуюми шла к месту встречи с Акихико в довольно безрадостном, разбитом состоянии. Слова Нацуо больно ранили, оставили неприятный осадок. Но внутренне у неё теплилась надежда, слабая, почти призрачная, что всё может хотя бы немного скраситься после прогулки, после разговора с ним. И была ли Фуюми права в этой надежде? В какой-то степени — да. Нам стоит перейти к особому моменту их прогулки, когда они уже добрались до обрыва и устроились на своём привычном месте. Акихико, по своему обыкновению, развалился на траве, задрав ноги вверх и перебирая копытами в воздухе, будто играл на невидимом музыкальном инструменте. Звёзды мерцали над ними, холодные и равнодушные. Вдруг он, не меняя позы, заявил своим быстрым, энергичным тоном: — Слушай, я тут задумался. Ты там говорила, что эта военная вас «тренирует», но от твоих тренировок толку как от козла молока? В его голосе слышалась искренняя заинтересованность и, как всегда, лёгкая насмешливость. Фуюми, в свою очередь, с лёгким, усталым вздохом кивнула, подтверждая его правоту. — Нацуко-сан уделяет основное время Нацуо-куну… а меня она тренировать не может, ведь я слабая… — Я тут, конечно, состыковки не вижу особо. Ну, создай пику точенную своим льдом, да потренируйся с ней, — жаргон Акихико, конечно, звучал убого, примитивно, но сам совет, если отбросить форму, был на удивление дельным. Фуюми действительно могла при помощи своей причуды «Ледяное создание» создать себе меч или любое другое оружие и попытаться научиться сражаться, используя его. Это было логично. В глазах Фуюми, ещё минуту назад таких тусклых, вдруг вспыхнула искра надежды. Надежда на то, что она наконец перестанет так сильно зависеть в плане защиты от других, что сможет сама постоять за себя. В этот же момент она резво поднялась с травы, подошла к Акихико и, присев рядом с ним, с неожиданной резвостью и напором положила обе руки ему на пресс. — Папаша, сделай тени, пожалуйста! Я хочу с ними потренироваться! Акихико от такого внезапного напора и давления выдохнул, ощутив, как её маленькие руки буквально вдавились в его и без того плоский, как доска, живот. Он был тонким, как палка, и чувствовал каждое прикосновение. — Да ты хотя бы мечом махать научись, а потом поговорим, — заявил ей Акихико, и его ухмылка стала ещё шире, обнажая острые зубы. Фуюми в ответ на это лишь надулась, но послушно отошла от него на несколько шагов, на безопасное расстояние. Она сосредоточилась, закрыла глаза на мгновение, а когда открыла их — в её правой руке, сотканный из ничего, возник небольшой ледяной меч. Он не выглядел особо острым или грозным. Меч был двуручным, чуть длиннее её предплечья, и сейчас красиво переливался в холодном, серебристом свете луны, отбрасывая причудливые блики на траву. Фуюми ощутила лёгкий холод, исходящий от оружия, и также неожиданно для себя поняла, что держать меч в руках в самом деле сложнее, чем кажется. Он был увесистым, непривычным. Она сделала первый, пробный мах мечом. Движение вышло неуклюжим, меч прошёл под каким-то кривым, неестественным углом, едва не задев её саму. Фуюми разочарованно выдохнула, сжала губы и попыталась сделать ещё один замах. Всё ещё криво, всё ещё неуклюже. От этих непривычных движений руки быстро устали, мышцы заныли. Фуюми начала дёргать кистями, трясти ими, пытаясь избавиться от противного онемения. Акихико молча наблюдал за ней, полулёжа на траве и лениво постукивая копытом по выступающему из земли камню. В его голове, как всегда, роилось множество мыслей, перескакивающих с одной на другую. Но всё же, сквозь этот мыслительный хаос, у него начали вырисовываться идеи, как помочь своей новоиспечённой дочурке научиться защищать себя саму.