Глава 18.Фуюми Тодороки. Рей Тодороки. Нацуо Тодороки. Растяжка на обрыве

И вот настал уже следующий день. Солнце только начинало подниматься над горизонтом, заливая комнату Фуюми мягким, золотистым светом. Она медленно открыла глаза, всё ещё чувствуя тяжесть в теле после вчерашнего дня. Её взгляд упал на тумбочку, где лежал небольшой листок бумаги. Сегодня был выходной, суббота, так что в школу идти не нужно было — редкая передышка в череде однообразных дней. Фуюми собиралась к обеду пойти в психбольницу к матери, но сначала нужно было разобраться с запиской. Она протянула руку, нащупывая очки на тумбочке. Пальцы растопырились, ища знакомый предмет, и когда они коснулись холодной оправы, Фуюми облегчённо выдохнула. Надев очки, она поднесла записку к глазам и прочитала неровный, торопливый почерк брата: — Сис, подойди сегодня утром в лес, поговорить хочу Фуюми слегка приподняла бровь от недоумения. Что ещё могло случиться? После вчерашней грубости сердце всё ещё ныло где-то глубоко внутри. Но она не стала долго раздумывать. С лёгким, почти неслышным вздохом она встала с кровати и начала одевать первое, что попалось под руку из шкафа. За последнее время она стала не особо разборчива в одежде — какая разница, что надеть, если всё равно никто не смотрит, а если и смотрит, то лишь с осуждением или жалостью? Надев лёгкую футболку и спортивные штаны, Фуюми вышла на улицу. Утренний воздух был свеж и прозрачен, пахло росой и нагревающейся травой. Она направилась в тот самый лес, где они с Нацуо когда-то собирали ингредиенты для сыворотки. Сейчас, в летнее время, он выглядел совсем иначе — не осенним, пожухлым, а зелёным, полным жизни, с густой листвой и щебетом птиц. Она не знала, куда именно надо было идти, но решила поискать Нацуо в тех местах, где они обычно бывали. Всё же Фуюми заметила его у пруда — маленькая фигурка сидела на траве, сгорбившись, и выглядела такой потерянной, что у Фуюми защемило сердце. Он отрывал лепестки у ближайшей ромашки, машинально, не глядя, и в каждом его движении чувствовалась какая-то глубокая, давящая тоска. Хотя вчера он повёл себя с ней грубо, ей всё равно было жаль видеть его таким. Она аккуратно, стараясь не спугнуть, подошла к нему. Нацуо, услышав шаги, поднял голову и, увидев сестру, слегка похлопал ладонью по траве рядом с собой, приглашая её присесть. Как только Фуюми опустилась на тёплую, чуть влажную от утренней росы траву, Нацуо заговорил. Его голос звучал глухо, с надрывом: — Извини за вчерашнее, просто мне нужно было сохранить от тебя секрет, я не думал, что поведу себя так… Он говорил с явным упадком, опустошением, и каждое слово давалось ему с трудом. Фуюми поправила очки двумя пальцами — этот жест стал для неё почти ритуальным — и с лёгким, но таким искренним вздохом ответила: — Я не сильно обижаюсь, не волнуйся. Просто было… неприятно. Она призналась в этом, решив всё же не скрывать то, что чувствует. Она уже слишком часто так делала, закапывая свои эмоции глубоко внутрь, и больше не могла. Это было выше её сил. Нацуо немного помолчал. Тишина между ними была наполнена шелестом листвы и далёким криком птиц. А затем его голова вдруг тяжело упала на плечо Фуюми. Она даже слегка удивилась такому порыву, но не отодвинулась — всё же она не ожидала, что его так сильно напряг тот вчерашний разговор, что она даже не знала содержания. В этот же момент Нацуо с лёгким, сдавленным всхлипом вдруг сказал: — Твоё лицо выглядело как мамино после разговоров с ним… Фуюми даже угадывать не пришлось, о ком говорил Нацуо. Это было очевидно. Но её воистину удивило это сравнение. Она знала, что очень похожа на мать, это было заметно даже невооружённым глазом, но до такой степени… И теперь ей стало понятно, почему Нацуо стало так невыносимо плохо после того разговора, почему его прорвало на такую грубость. Он увидел в её лице не сестру, а мать — ту самую мать, чьё лицо искажалось от боли и страха после общения с отцом. — Я правда веду себя как он? — спросил Нацуо, и его голос сорвался. Всхлип усилился, стал громче, отчаяннее. Самый страшный, самый глубинный кошмар Нацуо — стать таким же, как их отец. Это был страх, который жил в нём с того самого момента, как он начал осознавать, кто такой Эндзи на самом деле. Все вокруг, включая родственников и даже случайных знакомых, твердили ему, как он похож на отца. Внешне он был просто его перекрашенной копией — те же черты лица, тот же разрез глаз, та же линия губ. Да и тот факт, что в прошлом у него были остатки огненной причуды, тоже не добавлял ничего прекрасного в его самовосприятие. Это лишь вновь и вновь нашептывало ему: «Ты такой же, как и он. Ты такой же, как тот, кого ты ненавидишь больше всего на свете». В этот момент Фуюми приобняла брата, мягко положив его голову к себе на плечо. Она чувствовала, как его лёгкие, солёные слёзы касаются её футболки, пропитывают ткань. Руки Нацуо слегка дрожали, и в этот же момент они судорожно вцепились в ткань её футболки, ища опору, ища спасения от этого ужаса, что пожирал его изнутри. — Нацуо-кун… не говори так. Ты совершенно другой человек, чем наш отец. Тебе стоит это понять и принять. Да, порой ты можешь сказать что-то грубое, сорваться, но это ещё не значит, что ты его копия. Знаешь… Нацуко рассказывала мне, как ты говорил, что хочешь защищать меня, что это твоя цель. А ты ведь видишь, что защита близких для нашего отца, к сожалению, совершенно не свойственна? Ему плевать на всех, кроме себя и своей одержимости. Фуюми говорила с лёгкими паузами, подбирая слова. В её голосе чувствовалась дрожь — очевидно, что к такому серьёзному, взрослому разговору она не была готова. Но она справлялась, потому что должна была. Потому что он был её братом. От её слов Нацуо слегка стёр слёзы с глаз, размазав их по щекам, всё ещё обнимая сестру. В её словах была доля правды, и это давало ему крошечную, почти незаметную надежду. Но от этого его внешний вид, его ощущение себя не становилось легче. В любом случае, является ли это шагом к принятию себя? Можете решить для себя сами. Возможно, это лишь первый, самый робкий шаг на очень длинном пути. — Ты… ты уж слишком добрая, Сис. Я думал… я думал, что ты вообще не захочешь больше со мной разговаривать… Нацуо, очевидно, был ещё ребёнком, несмотря на всю свою взрослость. И для детей свойственно многое преувеличивать, доводить до абсолюта. Да, Фуюми было неприятно, и да, слова Нацуо не были лучшими, но тут главное — извиниться и попытаться больше такого не допускать. Да и всё же Фуюми видела и ещё кое-что, что крылось за его грубостью: Нацуо не привык к тому, что о его сестре кто-то заботится, кроме него самого. Появился Акихико — чужой, непонятный, пугающий человек, которому она доверяла. И Нацуо, движимый ревностью и страхом, и сказал те последние слова. Но это лишь значило, что ему следует начинать принимать это новое обстоятельство, учиться доверять. Ведь если они так и продолжат сидеть в своём закрытом, тесном коконе, где будут лишь они двое, то смогут ли они когда-нибудь жить свободно, без этого кокона, без этой вечной зависимости друг от друга? — Ах, Нацуо-кун… Нацуо-кун… ты такой душка, конечно. Да, ты поступил не очень хорошо, но просто постарайся так больше не делать и не загоняйся, окей? — сказала Фуюми с лёгкой, тёплой усмешкой, прежде чем ткнула ему указательным пальцем в лоб. Нацуо слегка надулся, но в этом надувании уже не было прежней обиды, только лёгкое смущение. Он кивнул, соглашаясь. — Я тут… нашёл кое-какое интересное растение… может, поищем его вместе? — предложил он, переводя тему, пытаясь вернуть их отношения в привычное, безопасное русло. В этот же момент Фуюми резво встала и, схватив его за майку, потянула вверх, заставляя подняться. Нацуо пискнул от такой неожиданности, но быстро среагировал и, оказавшись на ногах, пошёл вперёд, показывая дорогу. Фуюми последовала за ним, и их тени смешались на лесной тропинке. Пока Нацуо не решался рассказать Фуюми о том, что узнал от Нацуко — о том разговоре с женщиной из Комиссии. А Фуюми, в свою очередь, решила пока умолчать о своих будущих новых тренировках с Акихико. Как скоро они оба узнают всю правду друг о друге? Думаю, этот момент не так уж и далёк… --- С того момента протекло уже парочку недель, незаметно, как вода сквозь пальцы. Настал август — самый жаркий, самый душный месяц лета. Воздух дрожал от зноя, и даже ночи не приносили облегчения. Всё же возникает вопрос: а каковы дела в отношениях Рей и Акихико? Ведь именно с них, с этих двух сломленных, но нашедших друг друга людей, наша история и зародилась. А вот об их очень интересной, непредсказуемой рутине мы можем узнать прямо сейчас. Тем более что и в этот день наш дорогой, неугомонный друг Акихико уже успел вляпаться в очередные неприятности. Рей в этот день решила сама поискать Акихико, чтобы поболтать с ним, скоротать время. Она медленно шла по длинному, стерильному коридору, и вдруг её взгляд упал на знакомую долговязую фигуру. Акихико стоял в нише у окна, и перед ним находился другой пациент. Это был новенький — пожилой мужчина с седой бородой и безумным, горячечным блеском в глазах. Рей узнала его: бывший священник, Нори. Он обладал религиозным бредом — явление не такое уж распространённое в психбольнице, но всё же Рей и до этого встречалась с такими индивидами, слышала их проповеди и проклятия. Акихико стоял над этим бывшим священником, склонившись к нему, и в руках его была… колода карт. Он перебирал их с ловкостью заправского шулера, и на его лице сияла всё та же неизменная, широкая ухмылка. Рей с тяжестью вздохнула. Она хорошо знала о том, что Акихико был заядлым любителем карточных игр, это была его страсть. Но вот беда: многие пациенты отказывались с ним играть, боясь его репутации, или же санитарки очень редко, но всё же успевали предотвращать эти стихийные турниры. — Эй, эй, ну ты что, душнила какой-то, давай в партийку сыграем? Мы же не на души играем, в конце-то концов, хотя я бы и не против… — Акихихо говорил своим обычным быстрым, слегка издевательским тоном, перебирая карты. Лицо священника исказилось гримасой ужаса и отвращения. Он отшатнулся, вжавшись в стену. — Уйди от меня, нечисть поганая! Ты… ты исчадие ада, и твои рога это показывают! Проклятый грешник, не смей искушать меня! — закричал он тонким, визгливым голосом, вцепившись в свою больничную робу, будто она могла защитить его от демона. За этим зрелищем было наблюдать… крайне странно. В их мире, где причуды были обычным делом, гетероморфы — люди с нечеловеческой внешностью — не были редкостью. Но чтобы считать, что от этого человек автоматически является демоном… Хотя ладно, какой тут логики можно ожидать от человека с религиозным бредом? — Ой, да ладно, дед, мы все в аду гореть будем. В одном котле, дед, в одном котле, — Акихико, как вы знаете, свою речь никогда не фильтрует, не выбирает выражений, и поэтому постоянно вляпывается во всякого рода неприятности и конфликты. Но Рей, наблюдая за этой сценой со стороны, не могла не признать: хоть это и выглядело глупо, по-детски, но в одном роде… было даже смешно. Но Рей, конечно же, никогда бы этого не признала вслух. — Да как ты смеешь так говорить, демон проклятый?! Я чистейший из людей, я был послан богом для очищения этой земли! — заявил священник, и его голос дрожал от праведного гнева. Хах, и при этом у «чистейшего из людей» на запястье красовался красный браслет — показатель тяжёлого, нестабильного состояния. — Ага, ага, чистейший из людей чуть не убил крестом какого-то исповедника, верим, верим, — с ещё более ехидной, торжествующей ухмылкой ответил ему Акихико, и в его глазах заплясали бесовские огоньки. Лицо священника стало сначала багровым, потом побагровело ещё сильнее, наливаясь кровью. — Это было ради великой цели! Вы все идиоты, раз этого не понимаете! Я очищаю своими руками этот мир… и тебя, видимо, мне тоже следует очистить… — прошипел он, и в его голосе послышались угрожающие нотки. Прежде чем ситуация переросла в нечто большее, Рей, всё же выйдя из ступора, решительно подошла к Акихико. Она взяла его за руку — его горячую, нервную ладонь — и начала уводить прочь, пока тот священник всё ещё продолжал кричать ему вслед проклятия и угрозы. Акихико, увлекаемый ею, истерично, заливисто смеялся, запрокинув голову, так что его рога чуть не задели низкий потолок. Рей ощущала себя в дурдоме… А, точно, она ведь здесь и была. Она довольно быстро, почти бегом, довела его до своей палаты и затащила внутрь. Акихико, всё ещё посмеиваясь, с размаху развалился на её кровати, раскинув руки и ноги, словно морская звезда. Рей же, более сдержанно, опустилась на стул у окна. Акихико сладко потянулся, выгибая спину, и со вздохом удовлетворения произнёс: — Ого, хаха… знала бы ты, как я обожаю разговоры с такими, как он, это прям освежает! Но жаль, что в игру со мной он так и не согласился сыграть. Хотя… думаю, нет, знаешь, в последнее время это не доставляет мне такого сильного удовольствия, как раньше. Он говорил своим привычным быстрым тоном, но растягивал парочку слов, смакуя их. Он всё ещё, даже лёжа, напоминал Чеширского кота — тот же загадочный, всезнающий вид, та же неуловимость. Рей слегка приподняла бровь от его последнего заявления. Это было неожиданно. — Неужели? Ты ведь всегда тянулся к ним, к таким конфликтам… — сказала Рей тихо, скорее утверждая, чем спрашивая. Но вообще… эти слова дали ей некоторую надежду. Тонкую, почти незаметную, как паутинка. Может, это один из признаков дальнейших, более глубоких изменений в нём? Ей хотелось в это верить, отчаянно хотелось, но было ли это так на самом деле — мы узнаем только в будущем. — Ну да, ну да, я вообще сам в шоке. Меня ведь называли демоном лицемерия из-за моих партий, хех. Я проигрываю раз в сотню лет, главное бы мне дожить до своей первой сотни~! — с лёгкой, самодовольной усмешкой ответил Акихико, и его глаза хитро блеснули. Рей перевела взгляд на его руки. Пальцы Акихико были в постоянном движении — они щёлкали, перебирали невидимые предметы, дёргались. И все они были покрыты мозолями, ссадинами, мелкими порезами. Он никогда не оставлял руки в покое, и это оставляло свои следы. Да и копыта его всегда были в каких-то царапинах и потёртостях. Акихико никогда не обращал на это особого внимания, ведь он уже давно, с самого детства, перестал ощущать боль от этих мелких повреждений. Они стали для него нормой. Рей только сейчас, медленно, словно впервые, поднимала на него взгляд. В последнее время она чаще всего смотрела в пол, на свои руки, на больничную плитку. Сейчас же она поднялась с места, подошла к нему и, не спрашивая разрешения, взяла его руки в свои. Пальцы Акихико, такие нервные, такие живые, на мгновение замерли в её холодных ладонях. Он был удивлён, и его чёрные брови слегка приподнялись. Когда он переставал двигаться, его тело начинало мелко дрожать — это не было страхом, или беспокойством, или гневом. Просто его тело, привыкшее к постоянному движению, искало способ выплеснуть накопившуюся энергию. Рей с некоторым сочувствием, даже с нежностью, посмотрела на эту дрожь. Она отпустила его руки, подошла к своему небольшому шкафчику и, покопавшись, нашла там коробку с пластырями. Она медленно, осторожно, вернулась к нему и, присев рядом с кроватью на корточки, начала аккуратно заклеивать его ссадины белыми полосками пластыря. Акихико сидел, наблюдая за ней с лёгким, почти детским недоумением. Его яркие, чёрные глаза с белыми звёздочками зрачков внимательно следили за каждым её движением, пока в его теле всё ещё была видна та самая привычная дрожь. Пластыри были самыми обычными, белыми, аптечными, но в этот момент они значили так много. Они могли бы, наконец, помочь Акихико перестать так сильно, так неосознанно вредить самому себе. Внезапно, без предупреждения, Акихико лёг, точнее, рухнул животом вверх на её колени. Рей от неожиданности пискнула, дёрнувшись, но он уже устроился, вытянувшись во весь свой немаленький рост. — Нууу, блин.! Я вообще не обращал на это внимание, это вроде как мне не сильно уж и мешает, но спасибо в любом случае, дорогуша Рей! — заявил он, слегка выгнув поясницу, принимая ещё более расслабленную позу. Так он действительно, как никогда, напоминал Чеширского кота — развалившегося, довольного, загадочного. Он наконец, после того тяжёлого депрессивного эпизода, начинал понемногу возвращаться к своему привычному, прежнему поведению. Рей лишь слегка вздохнула, принимая эту новую реальность, и положила свои руки ему на живот. Так они и сидели: она — на стуле, опустив голову, он — на её коленях, глядя в потолок. В палате воцарилась та особенная, тягучая, но уютная тишина, которая бывает только между очень близкими людьми. --- Уже через некоторое время, когда ночь опустилась на город, Акихико и Фуюми вновь оказались вместе на их любимом обрыве. Луна висела высоко, заливая всё вокруг серебристым, призрачным светом. Папаша и дочурка — так они теперь называли друг друга — часто начали проводить время вдвоём, и эти встречи стали для них обоих чем-то вроде спасительного ритуала. — Так, у меня тут появилась просто офигенная идея! Я буду помогать тебе в растяжке и гибкости. Я в этом абсолютный профессионал! — заявил Акихико, и в его голосе слышалась неподдельная гордость. Он слегка хмыкнул, предвкушая. Фуюми, в свою очередь, слегка приподняла бровь. Она поправила очки привычным жестом, приложила палец к губам в задумчивости и, после паузы, спросила: — Ааа, ты же как раз прожил большую часть жизни в лесу и благодаря этому научился растяжке? — в её голосе слышалось лёгкое, искреннее любопытство. Акихико, подняв ладони и с хлопком соединив их, ответил со всё той же неиссякаемой задорностью: — Да, да, мыслить умеешь, дочуркинс моя. Но я при этом от скуки читал всякие книги по растяжке, йоге, да и не только это. А теперь давай, ложись на траву, и я тебе покажу кое-какие упражнения! Фуюми на мгновение заколебалась. Ей было слегка жалко пачкать одежду о траву, но она махнула рукой, про себя подумав, что в следующие разы будет надевать что-то, что не жалко испачкать. Она послушно легла на спину, глядя в звёздное небо. Акихико тут же подскочил к ней. В этот же момент, с неожиданной для его расслабленного вида резкостью, он сложил её ноги так, что стопы упёрлись друг в друга, а колени разошлись в стороны, коснувшись земли. У Фуюми возникло какое-то нехорошее предчувствие, но уже в следующую секунду Акихико опёрся своими коленями на её спину. Корпус Фуюми резко упал вниз, и она ощутила отчётливый хруст где-то в позвоночнике. В эту секунду она почувствовала, что испускает дух, и даже вскрикнула от неожиданности и боли. Но Акихико не остановился. Он надавил на спину сильнее, так что грудь Фуюми начала касаться её собственных ног. Фуюми, стиснув зубы, закусила губу, чтобы не визжать от этой невыносимой, выворачивающей боли. — Ну вот, посиди-ка пару минут, а дальше ещё что-нибудь попробуем, — заявил он ей абсолютно будничным тоном, всё ещё практически сидя на ней. — Какие ещё пару минут…?!.. Я сейчас… умру, — выдавила из себя Фуюми сдавленным, почти не своим голосом. Акихико лишь усмехнулся в ответ, наслаждаясь процессом. — Давай, давай, потом ещё спасибо скажешь. Эти минуты показались Фуюми настоящим адом. Это было как сидеть в планке, когда каждая секунда растягивается до бесконечности, когда время словно останавливается. Так вот и тут была та же самая ситуация, только в сто раз хуже. И уже в тот момент, когда Акихико наконец соизволил встать с неё, Фуюми с шумом выдохнула весь воздух из лёгких и с огромным трудом, морщась от боли, выпрямилась. — Так, так… видимо, для тебя это ещё трудновато. Ну давай тогда позу верблюда, — заявил Акихико и, не давая ей опомниться, с той же стремительной резкостью поставил Фуюми на колени и начал запрокидывать её спину назад, заставляя прогнуться. В мыслях Фуюми, затуманенных болью и усталостью, билась лишь одна, отчаянная мысль: — Да что это за тупая поза?! Какой ещё верблюд? Она ведь ещё не знала, что предыдущая её пыточная поза называлась «бабочка». Фуюми вообще едва ли сейчас могла связно мыслить, пока находилась в этих крайне неудобных, неестественных, болезненных позах. После позы верблюда настала очередь позы лягушки — тоже не особо приятная, заставляющая мышцы гореть огнём. Фуюми ощущала явную, раздирающую боль… вообще везде. В ногах, в спине, в руках, в шее — было сложнее сказать, какую часть тела она не испытывала. Но мы можем сказать с уверенностью: эти мучения уж точно не будут напрасными. Хотя сегодня ночью Фуюми вернётся домой вся искорёженная, разбитая, уставшая до такой степени, что не сможет пошевелить ни рукой, ни ногой. Но где-то глубоко внутри, под слоем боли и усталости, будет тлеть маленькая, но такая важная искорка — понимание, что она становится сильнее.