Глава 19.Фуюми Тодороки. Нацуо Тодороки. Змеиная кожа

Проходит вновь ещё несколько месяцев. Время течёт медленно, вязко, как патока, не принося с собой ни катастрофических потрясений, ни, наоборот, крайне радостных событий. Всё идёт постепенно, своим чередом, по накатанной колее серых, однообразных дней. К сожалению, особого прогресса в деле по лишению Эндзи родительских прав не происходит. Система, огромная и неповоротливая, как спящий дракон, даже не шевелится, не реагирует на жалобы и заявления. И вот снова Нацуко, после очередной изматывающей перепалки с полицией, после их бесконечных отказов принять её заявление, возвращается в свою квартиру. Она рушится на диван, чувствуя, как силы покидают её тело. Каждая мышца, каждая кость ноет от усталости. Хотя её всё ещё переполняет глухой, кипящий гнев, она чувствует крайнюю, всепоглощающую усталость от всего этого. Сколько бы попыток она ни совершала, сколько бы раз ни приходила в эти казённые кабинеты, с каменными лицами чиновников — ничего не менялось. А с чего, собственно, должно было поменяться? Вопрос, конечно, неглупый. Нацуко знала, что скоро должны были прийти Фуюми и Нацуо, и ей бы стоило привести себя в порядок перед их приходом, умыться, причесаться, надеть маску спокойствия. Но вот проще сказать, чем сделать. После всех этих бесплодных попыток, которые никогда не приводили ни к чему, кроме пустой траты нервов и злости, у неё просто опускались руки. Они безвольно лежали на коленях, тяжёлые, как свинцовые гири. Неужели она действительно ничего не может изменить? Неужели ей нужно позволить этой прогнившей, циничной системе победить, просто смириться и наблюдать, как ещё один ребёнок медленно сгорает в пламени отцовской одержимости? Нацуко ни в какую, ни за что не хотела так поступать. Но рациональная её часть, та, что прошла войну и знала цену компромиссам, понимала — она лишь тратит нервы и силы. Она пытается сделать то, что ей не по силам. Прыгнуть выше своей головы. Спасти всех, кто пострадал в этой проклятой, искореженной семье. Но ведь уже то, что она вместе с Кико пожертвовали психологическим здоровьем Фуюми ради того, чтобы Рей могла встать на ноги, уже показывало, что ей придётся чем-то жертвовать, и не единожды. И будет ли это правильным решением или нет — уже не главное. Сейчас важен результат. Она пытается вызволить Шото из этого ада, но сейчас, лёжа на диване и глядя в потолок, она понимает: вероятнее всего, ничего не выйдет. Он останется под опекой отца, которому вообще не стоило давать родительские права. Этому человеку, нельзя доверять детей. — Может, мне стоит остановиться на поддержке Фуюми и Нацуо? — пронеслось в голове Нацуко, когда она с тяжёлым, надрывным вздохом заставила себя подняться с дивана. Ноги дрожали, но она пересилила себя и подошла к одному из шкафчиков в гостиной. Там, за стеклянными дверцами, лежали все её различные награды, а также её погоны. Здесь покоилось множество медалей и орденов, сверкающих золотом и эмалью. В глазах Нацуко сейчас они смотрелись как бесполезный, никчёмный мусор, как дешёвая мишура, которой пытаются прикрыть пустоту. Но выкинуть их она не могла. Почему-то не могла. Они были частью её прошлого, какой бы горькой ни была эта часть. Но почему же она их хранит? Все эти медали и ордены были символом того, что Нацуко не способна прыгнуть выше своей головы, не способна пересилить систему. Сначала она сбежала от этой системы, сбежала с родины, прикрываясь надобностью лечения в Японии. Струсила, не стала бороться до конца. Но что теперь? Ей снова придётся бежать? Что ей вообще делать, в этой безнадёжной ситуации? Нацуко слегка схватилась за голову, сжимая виски. Пальцы больно впивались в кожу. Все эти мысли, эти бесплодные метания вызывали жесточайшие мигрени, от которых темнело в глазах. Здоровье её было сильно подорвано первой системой, той, которую она не поборола, и теперь это происходило вновь. Но если там, на войне, её покалечили физически, изуродовали тело, то уже здесь, в Японии, её калечили морально, день за днём, отказ за отказом. Уже в этот момент Нацуко взглянула на настенные часы. Стрелки неумолимо ползли вперёд. Уроки у Фуюми и Нацуо уже закончились, и они, наверняка, уже идут сюда, по привычному маршруту. С лёгким, почти беззвучным вздохом и тяжестью в сердце она приняла решение. Тяжёлое, но единственно возможное сейчас. Она постарается позаботиться о тех, о ком может — о Фуюми и Нацуо. А уже после, когда появится хоть малейшая возможность, попытается ещё раз. Возможно, вновь не получится, но тогда она сможет сказать себе, что сделала хотя бы что-то, а не просто сдалась. --- Уже после, когда Фуюми и Нацуо зашли в квартиру, они оба увидели на пороге Нацуко. Она стояла, прислонившись к стене, и выглядела ещё более уставшей, чем обычно. В этот же момент она подошла к Фуюми и протянула ей на ладони несколько купюр и сложенный вчетверо листок со списком продуктов. — Фуюми-сан, давай ты пока снова потренируешься ходить без очков? Сходи до продуктового, не надевая очков, и уже когда дойдёшь, ты их наденешь и возьмёшь всё, что нужно, — Нацуко говорила довольно тихо и хрипло, срывающимся голосом. От долгой ругани с полицией она уже успела сорвать себе голос, и сейчас каждое слово давалось ей с трудом. Фуюми слегка удивилась такому внезапному требованию, но всё же молча кивнула и, сунув деньги и список в карман, вышла за дверь. Нацуо, наблюдавший за этой сценой, явно забеспокоился. Ему в целом не особо нравилась идея таких тренировок для сестры, он считал их опасными. Он ещё не знал, что Нацуко сделала это специально — отправила Фуюми, чтобы остаться с ним наедине. Уже в следующие минуты началась привычная тренировка Нацуо. Он стоял в планке, упёршись локтями в пол, опустив голову вниз, и всеми силами, на дрожащих, налитых свинцом руках, держался на месте. Пот заливал глаза, но он не смел пошевелиться. Нацуко, стоявшая рядом, вдруг заявила ему, нарушив тишину: — Помнишь о моей идее лишить вашего папашу опеки? Так знай, пока возникли некоторые… сложности, и пока я ненадолго приостановлю эту идею. Не рассказывай Фуюми обо всём этом. Она сказала это твёрдым, не терпящим возражений тоном, надеясь, что он прислушается к ней. Нацуо, услышав эти слова, ощутил, как будто у него из груди разом вышел весь воздух. Он уже и в свои одиннадцать лет понимал всё слишком хорошо — он понимал, что система, этот бездушный механизм, не даст Нацуко сделать то, что может навредить их драгоценной репутации. Но от этого осознания он не мог не испытывать в некотором роде глухого, давящего отчаяния. Ему так хотелось верить, что, возможно, Нацуко после небольшой паузы попробует вновь, и Индевор будет наконец лишён родительских прав. Но при этом глубоко внутри, на самом дне души, всё давно было понятно. Никто из них, из этой системы, не собирался разрушать его карьеру. Всё, чего они хотели, — это просто отделиться от него и забрать Шото. Но и этого им не позволяли. --- По итогу того разговора Нацуо всё же действительно решил пока ничего не говорить Фуюми. Он нёс этот груз в себе, и он давил. В один из вечеров, когда они оба были дома, в пустом, холодном особняке, Нацуо подошёл к Фуюми. Они часто общались по вечерам, сидя в её комнате или на кухне. Обычно Нацуо старался не упоминать маму в разговорах с сестрой, боясь причинить ей боль. Но всё же ему было невыносимо интересно, что действительно происходит с Фуюми там, в психбольнице, за этими стенами. — Сис… а как там дела у мамы? — спросил он, и в его голосе не было ожидания чего-то хорошего. Он прекрасно понимал, что за два года терапии не будет какого-то космического, чудесного результата. К сожалению, ему пришлось понять эту горькую истину в столь юном возрасте. Фуюми слегка напряглась, её плечи поднялись, спина выпрямилась. Но она, как всегда, решила попытаться сгладить этот разговор, сделать его менее болезненным. — Всё хорошо… мама постепенно идёт на поправку… она стала чуть лучше есть и спать… — Фуюми говорила это и старалась не смотреть брату в глаза. Она всегда старалась не говорить всей правды, ведь она была крайне удручающей. Но только вот Нацуо, от того, насколько он был близок с сестрой, от того, сколько времени они провели вместе, уже прекрасно, безошибочно, научился понимать, когда Фуюми врёт, а когда говорит правду. Это читалось в мельчайших деталях: в том, как она отводила взгляд, как её пальцы начинали нервно перебирать ткань одежды, как менялся тембр голоса. — Юми-чан, прекрати уже всё приукрашивать, я уже не маленький, — заявил Нацуо довольно резко, даже грубо. Ему явно не нравилось, когда сестра пыталась носить свою дурацкую маску даже при нём, при самом близком человеке. — Но… я не приукрашиваю, мама действительно постепенно идёт на поправку… — тихо, почти шёпотом, сказала Фуюми. Она наклонила голову вбок и начала нервно перебирать пальцы, сцепляя и расцепляя их. — Прекрати уже, мы оба понимаем, что ты врёшь. Я хочу узнать правду! — Нацуо явно пытался надавить, настаивал, лишь бы узнать, что на самом деле происходит в этой чёртовой больнице. В этот момент руки Фуюми, которые до этого нервно перебирали пальцы, слегка сжались в кулаки. Её терпение, которое она так долго и упорно копила, прятала глубоко внутри, постепенно иссякало. Или вы действительно предполагаете, что в этой девочке, в этой маленькой, замученной ответственностью душе, нет ни капли гнева? Есть. И его было много. — Я не сдвинусь с места, пока ты не скажешь мне правду! — тут же заявил Нацуо, не дождавшись ответа сестры. Он надулся, подошёл к ней вплотную, загораживая проход. Но в этот же момент Фуюми впервые за долгое, очень долгое время, резко, на повышенных тонах, сказала: — Да я не хочу говорить об этом, хватит уже! Фуюми впервые за долгие месяцы, а может, и годы, подняла голос. Ей было очевидно больно говорить об этом, и при этом весь скопившийся в ней за эти годы гнев, вся обида, всё разочарование — всё это давало о себе знать, прорывая плотину. Нацуо явно удивился. Его брови взлетели вверх, глаза расширились. Ведь он редко, почти никогда, не видел, как его сестра злится. Она всегда была такой спокойной, такой сдержанной. — Ну, Сис, ты можешь дальше это всё скрывать… — уже более тихим, примирительным тоном сказал Нацуо после того, как, вздохнув, потёр переносицу, пытаясь успокоиться. Но Фуюми внезапно опустила голову, её плечи затряслись, и она дрожащим, срывающимся голосом выпалила: — Могу… ещё как могу… тебе ведь не хочется слышать, как мне приходится врать маме о том, что у нас всё хорошо?! Что я никогда не повторю её судьбу и не выйду замуж?! В её голосе смешались раздражение и отчаяние, она отвернулась, пряча лицо. Нацуо пришёл в лёгкий шок. Что там вообще происходило? Нацуко ведь говорила ему, что Фуюми просто будет навещать мать и поддерживать её, разговаривать с ней, быть рядом. А не прямо врать ей, не брать на себя такой груз… — Чего.? Но… но почему? — спросил он, подходя ближе к сестре, которая впервые на его памяти показала свой подавленный гнев и обиду. — Потому что если напоминать маме обо всём, она не вылечится! Если я буду говорить правду, ей будет плохо! Если я скажу, что я выйду замуж, она будет бояться! — выкрикнула Фуюми, и в этот момент из её глаз, не выдержавших напряжения, полились слёзы. Это были слёзы гнева и обиды, которые она так долго, так упорно скрывала от всех. Она зажмурилась изо всех сил, когда попыталась придавить глаза руками, лишь бы перестать плакать, лишь бы взять себя в руки. Она не должна была показывать, что ей плохо — по крайней мере, она так думала. Ведь остальным, наверняка, ещё хуже, чем ей. Так зачем ей показывать свою боль и привлекать к себе внимание? Нацуо явно не ожидал такого ответа. Но, если подумать, другого ответа и не стоило ждать. В этот же момент он подошёл к Фуюми так близко, что практически стоял позади неё. Ему было явно не по себе видеть сестру в таком состоянии. Из-за всей этой ситуации, из-за этой бесконечной лжи подкашивалось её здоровье, а она при этом продолжала молчать, продолжала носить свою маску. — Хватит… я не хочу больше говорить об этом… мне достаточно того, что я выплёскиваю свои эмоции с папашей… Нацуо явно удивился от её слов. С папашей? Фуюми точно говорила не об Эндзи. И не нужно было быть гением, чтобы понять, о ком она говорила. Об Акихико. — Тебе… действительно становится легче после прогулок с ним? — спросил он с затаённой надеждой. Он всё ещё не мог до конца принять эту идею — идею того, что о его сестре заботится кто-то другой, кто-то вроде него. Что именно этот странный, пугающий человек даёт Фуюми ту самую разгрузку, которую она так отчаянно искала. Что сам Нацуо, её родной брат, на это не способен. Ведь Фуюми не хочет складывать на него свои проблемы. Она считает его слишком маленьким для этого, не хочет давить на него лишним грузом. И, зная её упёртость, её железобетонную волю, она никогда не положится на него в этом плане — или же, скорее, пока он хотя бы немного не подрастёт, не станет старше. Для неё это было абсолютно неприемлемо — делить свою боль с младшим братом. Но Нацуо так отчаянно хотел быть тем, кто поможет сестре, кто разделит с ней этот груз. Несмотря на это, он всё же понимал, что такого не произойдёт. Ведь сама Фуюми этого не хочет. А он не в силах навязывать ей свою помощь — ведь это перестаёт быть истинной помощью, а превращается лишь в попытку стать опорой для этого человека и ощутить свою собственную важность для него. Эгоистичное желание. Всё же Фуюми кивнула, когда в последний раз хныкнула, протерев слегка покрасневшие, опухшие глаза. Этого кивка было вполне достаточно. Хотя Нацуо и не мог смириться со всем этим, не мог принять этого странного человека, он понимал — ему придётся принять это. Ему придётся положиться на такого, как Акихико, для счастья того, кто ему по-настоящему близок. Ему придётся отодвинуть своё недоверие, свои страхи, если он действительно хочет помочь ей. — Хорошо… — через силу, с трудом выдавил он из себя. Эти слова принятия были крайне, невероятно сложны для него. Хотя всю ситуацию он и не принял до конца, не смирился с ней, но ему придётся сделать это в будущем. Ради неё. — Если… прогулки с ним действительно… помогают тебе… то ладно… — заявил он, когда всё же поднял голову, чтобы посмотреть на неё. Она уже перестала плакать и постепенно успокаивалась, дыхание выравнивалось. Вся атмосфера в комнате уже не была такой напряжённой, как минуту назад, но всё же некоторая доля этого напряжения здесь ещё витала в воздухе. Фуюми посмотрела на него, поправила очки привычным жестом и всё же кивнула ему в ответ: — Спасибо… я рада, что ты… принял это… надеюсь, ты понимаешь, насколько это важно для меня… — произнесла она и, обессиленная, опустилась на кровать. Она думала над тем, стоит ли ему говорить о её новых тренировках с Акихико — об этих адских растяжках, о боли, о прогрессе. Ведь ей казалось, что раз он принимает сам факт их общения, то и эти тренировки он тоже сможет принять. Но с другой стороны, ей казалось, что он не до конца, не полностью принимает ситуацию, что в нём ещё теплится недоверие. И что, возможно, ей стоит с этим пока повременить, не нагружать его лишней информацией. --- И вот уже вновь этим вечером, когда солнце село и город погрузился в тёплые летние сумерки, Фуюми решила пойти прогуляться с Акихико. Она уже обычно сразу шла в лес, к тому месту, где они встречались. Но сегодня, в то же время, как и всегда, она не увидела его знакомой долговязой фигуры возле входа в лес. — Может, где-то там застрял, на дереве или ещё где… — подумала Фуюми про себя, вглядываясь в темноту. Но, сделав несколько шагов вглубь, она внезапно учуяла какой-то странный, непривычный запах. Это был запах жареного мяса, но в нём явственно чувствовались морские, болотистые нотки. Это её удивило, и она решила пойти на этот запах. Благодаря тренировкам Нацуко, которые развивали и обоняние, у неё теперь крайне хорошо был развит нюх. Идя по запаху, как охотничья собака, она смогла вдалеке, среди деревьев, увидеть струйки дыма, поднимающиеся к небу. Направившись в ту сторону, она всё же разглядела в полумраке фигуру Акихико. Он сидел на корточках у небольшого костерка и сосредоточенно жарил на палке что-то, отдалённо напоминающее змею. Фуюми от этого зрелища вообще впала в ступор. Она замерла на месте, не в силах поверить своим глазам. Акихико, конечно, рассказывал, что в прошлом, в детстве, ел змей и всяких других пресмыкающихся и мелких млекопитающих, выживая в лесу. Но она не думала, что он занимается этим до сих пор, когда у него есть нормальная больничная еда. Уже в этот момент Акихико, почуяв её присутствие своим звериным чутьём, резко обернулся и, увидев её, расплылся в своей яркой, неизменной чеширской улыбке. Он помахал ей свободной рукой: — Эйй… вечер добрый, дочуркинс! Я тут похавать приготовил, будешь? Он спросил это с абсолютной, непробиваемой невозмутимостью, будто действительно не понимал, что в этой ситуации может быть хоть что-то странное. Фуюми, конечно, не была привередой в еде, ела всё, что давали. Но змеи — это было как-то слишком, за гранью. Её желудок, изнеженный больничной и школьной столовой, за такое спасибо бы точно не сказал. — Да не, пожалуй… обойдусь, — сказала Фуюми ему с тяжёлым, обречённым вздохом, когда подошла поближе к костру. Запах в воздухе имел слегка болотный, тинистый оттенок. Видимо, змею он нашёл где-то возле пруда, и та, судя по запаху, питалась лягушками. По виду эта змея была похожа на островного полоза — довольно небольшая, изящная. Он жарил мясо прямо на палке, над огнём костра из сухих веток. — А чего такое? Такую вкусняшку пропускаешь. Эта змея, как по мне, наиболее вкусная. Мне нравится её плотное, упругое мясо, да и рыбные нотки довольно приятные! Водяные ужи тоже хороши, но мне ловить их неудобно, они юркие слишком. Ужи… в целом пятьдесят на пятьдесят, ни рыба ни мясо. Сладковатые, но мне не сильно заходят, - Акихико говорил своим привычным быстрым, заводным, слегка тарахтящим тоном, но выражался при этом так, будто был умудрённым опытом кулинарным критиком в дорогом ресторане. Хотя сейчас он описывал вкусовые качества змей. Страшно было даже представить, к какому чудовищному, невообразимому рациону пришлось за эти годы адаптироваться его желудку. Фуюми попыталась абстрагироваться от запредельной странности этой ситуации и, присев рядом на траву, подальше от костра, решила спросить: — Ты всё ещё не отвык питаться таким образом? Разве больничная еда настолько плоха? — спросила она, наблюдая, как он, убрав первую «шпажку» с огня, ловко, по-звериному, откусил своими острыми зубами кусок мяса и потянул его, отрывая от кости. — Нууу… больничная еда ничё такая, нормальная, но я привык к своим вкусняшкам, — заявил Акихико задумчиво, пережёвывая. Он снова откусил ещё мяса и уже после начал методично, как заправский хищник, выплёвывать на землю мелкие, тонкие косточки и всё, что в змее ему казалось не особенно приятным на вкус. Фуюми тяжело вздохнула. Всё же, очевидно, в его ситуации было трудно, почти невозможно, оторваться от прошлого, от тех привычек, что сформировали его. Он всё ещё в одной мере вёл себя как дикарь, как лесной зверь, хотя имел сейчас полную возможность выбраться из этого состояния. И хотя было понятно, что ничего плохого он в этом не видел, что для него это было нормой, ему стоило бы начать постепенно избавляться от этих привычек. Ради себя самого. — Так, хорёк безкогтевый, щас я доем свою вкусняшку, и пойдём тебя тренировать! — Удивительно, как он хорош в даче прозвищ… — подумала Фуюми про себя, поправив очки двумя пальцами. И вот настал момент самих тренировок. За эти несколько месяцев Фуюми постепенно, через боль и слёзы, привыкла к этой адской боли от растяжки. Но всё же, каждый раз, когда начинались упражнения, боль в конечностях, в мышцах, в суставах была просто огромная, выматывающая. Фуюми уже даже научилась садиться на шпагат. Хотя в этой позе ей было по-прежнему невыносимо больно — особенно когда этот учитель-баран, как она его называла, садился своими костлявыми ягодицами прямо на её вытянутые ноги, чтобы она оставалась в нужной позиции. Хотя он и не был сильно тяжёлым, весил немного, но всё же его вес, сконцентрированный на одной точке, был весьма ощутимым. Фуюми лежала на шпагате, практически сложившись пополам, уткнувшись головой в свою же ногу. Она тихо, сдавленно скулила от боли, пока Акихихо, сидящий на ней сверху, смотрел куда-то в звёздное небо, порой насвистывая какие-то безумные мелодии и машинально перебирая пальцами в воздухе. Уже когда эта адская растяжка наконец закончилась, и Акихико слез с неё, Фуюми без сил рухнула на траву, раскинув руки и ноги в разные стороны. Она пыталась пошевелить ногами или торсом, но те, казалось, свело от боли и нечеловеческого растяжения. Они отказывались слушаться. Акихико сидел возле неё на корточках, как огромный, худой ворон, и наблюдал за тем, как она отдыхает в позе морской звезды. — Хехе, эта растяжка, видимо, не по силам нашему хорьку-воителю? Запомни правило, юный боец — тренируйся так, чтобы завтра твои мышцы рыдали взахлёб, а не ты, — с довольной, самодовольной усмешкой заявил Акихико и, крякнув, тоже лёг рядом с ней на траву. В этот момент он, демонстрируя свою невероятную гибкость, поднял ногу так высоко, что, схватив её рукой, положил стопу себе чуть ли не на лицо. — А ты, видно, медуза безкостная, папаша.. — заявила Фуюми, надувшись, глядя на этот акробатический этюд. Акихико в ответ засмеялся своим звонким, заливистым, немного безумным смехом. — Ага, ага, а ты, видимо, в этом плане пока бревно, хехе, — усмехнулся он в ответ, не меняя позы. Фуюми скрестила руки на груди, слегка фыркнув, но в этом фырканье не было злости, только усталое принятие. В этот момент между ними настало лёгкое, уютное молчание. Они оба лежали на траве и смотрели на ночное небо, густо усеянное холодными, мерцающими звёздами. Вся атмосфера этого места, этого обрыва над лесом, была невероятно успокаивающей и лелеющей душу. В этот момент в голову Фуюми пришла идея. Идея, которая давно зрела где-то внутри. Может, ей стоит узнать побольше о его прошлом? Всё же ей было невероятно интересно узнать, как он дошёл до всего этого. Да и что стало с его родителями-алкоголиками в конце концов? — Послушай, а как ты вообще оказался в служении у него.? — осторожно, почти шёпотом, спросила она, когда села на траве, слегка выпрямив ноющую спину. Акихико, в свою очередь, продолжил лежать, глядя в небо. Прошло несколько секунд томительной тишины, и он, наконец, дал ответ. Тяжёлый, как свинцовая плита. — Да вообще… да ни помню я практически ни черта. Последнее моё воспоминание — как я, четырнадцатилетний шкет, лежу возле убитых трупов моих родителей и каких-то коллекторов. Помню они Цукумовские были, или чёт вроде этого. Я так и не вспомнил, что произошло, просто помню, как в квартиру зашёл Все за Одного и предложил мне пойти с ним, а я взял и согласился. По моим воспоминаниям, трупы уже конкретно воняли, и думаю, я пролежал там пару дней уж точно. Не знаю, как он обо всём узнал. Акихико говорил всё так же быстро, тараторя слова, но всё же было заметно, что он не особо рад говорить об этой теме. В его голосе проскальзывали непривычные, тяжёлые нотки. Фуюми испытывала лёгкую, щемящую боль в груди от такой истории. Она даже ничего сказать не могла, просто сидела, переваривая услышанное. Всё же тут можно было понять, что произошло на самом деле — вероятнее всего, родители Акихико были в крайних долгах, и однажды коллекторы, потеряв терпение, попытались им угрожать, используя сына как рычаг давления. Но только вот Акихико, в приступе дисфорической мании, которую он тогда ещё не контролировал, убил их всех при помощи своих теней. Всех. Возможно, тогда, в четырнадцать лет, и случился его первый, самый тяжёлый депрессивный эпизод. И поэтому он и пролежал возле их разлагающихся трупов так долго, в ступоре, в шоке, в отчаянии. Было несложно представить эту картину: подросток, лежащий в луже запёкшейся крови, весь грязный, немытый, с абсолютно пустым, остекленевшим взглядом, устремлённым в потолок. Идеальная жертва для последующих манипуляций, для того, чтобы стать удобным инструментом. Фуюми ощущала яркий, обжигающий прилив сожаления внутри себя. Он был под крылом князя тьмы все эти долгие годы. Тот пользовался им и его нестабильным состоянием, играл на нём, как на музыкальном инструменте. И лишь когда Акихико начал лечение, когда пелена спала с глаз, он наконец осознал, что был лишь инструментом, лишь пешкой в чужой игре. Но теперь для всех окружающих он сам является монстром. Нельзя спорить, что он нанёс много вреда и причинил много боли. И теперь всё, что он мог сделать, — так это постепенно, с нечеловеческим упорством и ежедневной болью, начать исцеление. Чтобы никому больше не наносить боли. Особенно тем, кто находится близко с ним и слушает его историю, не отворачиваясь. Ведь прошлое уже не изменить. И уж точно не стереть. Ведь стирание прошлого — это самое ничтожное, самое трусливое, что он мог бы сделать. Потому что прежняя боль, причинённая им, всё равно останется в мире, в памяти других людей. Но если её обесценить, сделать вид, что её не было, — это будет предательством по отношению к тем, кто пострадал. Акихико, каким бы безумным он ни казался, не хотел быть предателем. Не хотел обесценивать чужую боль.