Глава 21.Фуюми Тодороки. Нацуо Тодороки. Синяки и полу-правда

Время течёт всё так же быстро, неумолимо, как горная река. Нацуо уже этим летом исполнилось двенадцать лет. Цифра всё ещё детская, но за ней стояло столько боли, столько потерь, столько взрослых решений. В целом он всё ещё оставался ребёнком — где-то в глубине души, в тех редких моментах, когда позволял себе быть беззаботным. Но всё же постепенно, шаг за шагом, он становился на ноги, учился стоять твёрдо, несмотря на то, что земля под ним то и дело уходила из-под ног. Боль от утраты старшего брата залечивалась крайне долго, медленно, как зарастает глубокая рана. И вряд ли она будет исцелена до конца в ближайшее время. Возможно, она никогда не исцелится полностью, оставив после себя лишь ноющий, тупой шрам, который будет напоминать о себе в самые неожиданные моменты. Перестанет ли Нацуо ощущать вину за то, чего не мог предотвратить? Вероятнее всего, нет. Эта вина въелась в него, стала частью его существа. Большую часть времени он проводил с Фуюми и Нацуко — технически всё время, что Фуюми не было рядом с матерью или на ночных тренировках, он был с Нацуко. Эти двое стали его якорем, его единственным безопасным убежищем в этом мире. — Нацуко-сан, Нацуко-сан… Может, сходим куда-нибудь вместе? А то мы всё время дома проводим… Слышал, скоро фестиваль должен проходить… — Нацуо говорил с надеждой в голосе, мечтая хоть о каком-то разнообразии, о глотке свежего воздуха. — Нет, — отрывисто и резко, как выстрел, заявила Нацуко. Она всегда довольно резко реагировала, когда дело заходило насчёт фестивалей, концертов или любых массовых скоплений людей. Нацуо никогда не мог понять, в чём дело, что вызывает в его обычно спокойной, сдержанной тёте такую острую реакцию. Но сейчас, в этот момент, Нацуко почувствовала, что ей наконец стоит это разъяснить. Стоит открыть ему хотя бы часть правды. — На фестивалях часто звучат фейерверки, много громких звуков и яркого, слепящего света. Я это ненавижу. Мне это напоминает военные действия, — Нацуко выражалась лаконично, скупо, но каждое её слово было острым, как лезвие ножа, и падало в тишину комнаты с тяжёлым, металлическим звоном. Действительно, Нацуко крайне редко выходила из дома без острой необходимости. Особенно по вечерам. Она настолько не могла терпеть эти триггеры, эти якоря, привязывающие её к прошлому, что даже выходить из дома не решалась, предпочитая заточение. Нацуо ощутил в груди острую, щемящую тоску. Всё же ему было невыносимо жаль, что его тётя, та, кто так самоотверженно заботилась о них с Фуюми, сама столкнулась с таким ужасом. Даже несмотря на пройденный ею путь, несмотря на её силу, она всё равно старалась сделать всё, что могла, для них. Хотя не все её решения были верными, не все приносили только добро. Но она старалась. Нацуо в этот момент, повинуясь какому-то внутреннему порыву, набрался смелости, чтобы всё же спросить о том, что давно его мучило. — Нацуко-сан… Я хочу узнать побольше о том времени, пока ты была там… — заявил Нацуо, глядя ей прямо в глаза. Он считал себя уже достаточно взрослым для таких историй. Достаточно повзрослевшим, чтобы выдержать правду. Но вот считала ли так сама Нацуко? — Нет, не время, - отрезала она, с тяжёлым, надрывным вздохом повернувшись к нему. Она сидела в кресле, и свет настольной лампы выхватывал из полумрака её лицо, изрезанное морщинами и шрамами. Она видела его заинтересованный, горящий взгляд — ему отчаянно хотелось знать, что с ней произошло, через что ей пришлось пройти. Но она сама, где-то глубоко внутри, понимала, что он не был к такому готов. Совсем не готов. Как она могла рассказать ему о том, как ей приходилось расстреливать, убивать, бросать людей на верную смерть? Как она могла рассказать о том, почему на её родине её считают героем, хотя на руках у неё было столько крови? Это было за гранью его детского восприятия. — Ну пожалуйста, Нацуко-сан! Я уже достаточно взрослый, чтобы знать об этом! - уверенно, с вызовом, заявил ей Нацуо. Впрочем, не было ничего удивительного в том, что он переоценивал свою взрослость. Ведь ему в раннем возрасте пришлось пройти через столько, сколько иные взрослые не проходят за всю жизнь. Это давало ему иллюзию готовности ко всему. Но Нацуко не хотела вновь совершать ту же самую, роковую ошибку с Нацуо, что она уже совершила с Фуюми — взваливать на ребёнка слишком большую, непомерную ответственность. Да, в самом деле, Нацуко порой жалела о своём решении, о том, что позволила Фуюми так рано взять на себя этот груз. Но уже не могла позволить себе это признать — признать, что не хотела, чтобы Фуюми так рано взяла ответственность за состояние матери и братьев на себя. Это было бы равносильно признанию собственной слабости. — Нет, и точка. Ты не так уж и вырос для таких историй. Тебе нужно научиться ждать, — выпалила Нацуко, скрипя зубами так, что желваки заходили под кожей. Она не любила противоречить самой себе, не любила отступать от своих решений. Но это был единственный способ, как она могла позаботиться хоть о ком-то, помочь хотя бы немного, не наломав новых дров. Всё же Нацуо знал — его тётя слишком упёрта, слишком твердолоба, чтобы отойти от своей позиции. Так что вряд ли бы она сдалась под его напором. Но у него были и другие вопросы, которые давно копились в голове, ожидая своего часа. — Нацуко-сан, раз уж ты не ответила на мой предыдущий вопрос, так ответь на следующий: ты не знаешь, почему меня назвали так же, как и тебя? — наконец спросил её Нацуо, и в его голосе звучало искреннее, давнее недоумение. Этот вопрос крутился в его голове с самой первой секунды, как он увидел паспорт Нацуко. С того самого момента в автобусной остановке под дождём. Почему его назвали именем сестры отца, о которой тот никогда не упоминал? Сама же Нацуко просто не знала, что ответить. Она и сама задавалась этим вопросом все эти месяцы, перебирая в голове варианты. — Я не знаю, что в голове у этого урода, — проговорила Нацуко с тяжёлым, усталым вздохом. Всё же она сама гадала о том, что послужило именно такому, странному выбору имени для Нацуо. Удивительно, как родная сестра называет своего брата подобным образом — «урод». Но осуждал ли её Нацуо за это? Уж точно нет. Он слишком хорошо понимал, за что она его так ненавидит. Нацуо замолчал, опустив голову, видимо, задумавшись о чём-то своём. В этот момент Нацуко добавила, решив прояснить свою позицию до конца: — Даже если он чувствует себя виноватым за то, что не отвечал на мои письма, и из-за этого тебя так назвал, то от этого он лучше не станет. Он всё такой же монстр, - прошипела Нацуко, сжав руки в кулаки так, что костяшки побелели. Нацуко не испытывала к брату ни капли жалости, ни капли понимания. Ей было абсолютно без разницы, какие причины двигали Эндзи. По её мнению, единственное, что играло роль в оценке человека, — это его действия и бездействие. А действия Эндзи были чудовищны. — Только вот… как мне не стать тем же монстром? — тихо, почти шёпотом, спросил Нацуо. Его голос дрогнул, он явно поник, сжался при упоминании отца. Всё же он всё ещё не мог избавиться от этих грызущих, липких мыслей о том, насколько сильно он похож на него внешне. Это было его личным проклятием. — Не думай, что лишь потому, что ты его сын, ты станешь таким, как он. Твоя судьба в твоих руках. Кем ты себя воспринимаешь, тем ты и станешь, - проговорила Нацуко медленно, чеканя каждое слово, вкладывая в них всю свою убеждённость. Нацуо тяжело вздохнул — он размышлял над её словами, пережёвывал их, пробовал на вкус. А может, они действительно были правдой? Но всё же… он всё ещё так сильно похож на него. Это отрицать было невозможно. — Если тебя так смущает, что ты телосложением похож на него, ты можешь поменять свою установку. Ты можешь начать думать, что ты похож на меня — ведь я имею такое же телосложение и те же черты лица, что и он, но я — другой человек, - заявила ему Нацуко, слегка наклонив голову в его сторону. В её глазах читалась твёрдая, непоколебимая уверенность. Нацуо даже остолбенел от такой простой, но гениальной идеи. Такое ему в жизни в голову не приходило. А ведь эта мысль была такая очевидная, такая простая, но в то же время невероятно утешающая. Ведь действительно, если так судить, если посмотреть на Нацуко и на себя, то Нацуо выглядит похожим и на неё. Те же черты, та же стать. Да, мнение общества о его схожести с отцом это, конечно, не изменит. Люди будут продолжать видеть в нём копию Эндзи. Но это может изменить его собственное, внутреннее мнение о себе. Даст ему понять, что он не такой же, как отец. Что он будет оберегать родных так же, как и Нацуко. Что он пойдёт по её пути, а не по пути того монстра. В этот же момент Нацуо, движимый благодарностью и внезапным приливом тепла, обнял Нацуко за руку, прижавшись к ней. От неожиданности она слегка вздрогнула, но руку не отдёрнула. Она позволила ему прижаться к себе, чувствуя, как маленькое тело ищет у неё защиты. Прямо как у матери. --- И вот настал вечер. Тот самый, обычный, ничем не примечательный вечер, который должен был стать одним из многих, но стал чем-то большим. Нацуо, как и всегда, проводил его в комнате у Фуюми. Ему часто было не по себе оставаться одному в своей комнате, в этом огромном, холодном особняке. Тишина давила, мысли лезли в голову. Так что большую часть времени он был у Фуюми в комнате, пока не шёл спать. Фуюми сегодня не собиралась идти в лес. Она лежала на кровати практически неподвижно, уставившись в потолок. На ней была обычная лёгкая сорочка, и именно из-за этого, из-за того, что руки были открыты, Нацуо заметил кое-что, отчего у него похолодело внутри. Синяки. На её руках. Темно-фиолетовые, желтоватые по краям, свежие и уже заживающие. Они покрывали предплечья, запястья. От этого зрелища его лицо побледнело, став цвета больничной простыни. Первое, что пришло ему в голову, — зря он доверился Акихико. Зря, зря, зря! Он действительно, в первую же секунду, подумал, что это сделал Акихико, что этот человек, которому Фуюми так доверяла, причиняет ей боль. Он в тот же момент резко подошёл к сестре и, не контролируя себя, дёрнул её за руку, разглядывая синяки. Фуюми от неожиданности и боли пискнула. — Сис… что это за синяки…? — тут же, без промедления, спросил Нацуо. В его голосе звучала такая явная, неподдельная обеспокоенность, смешанная с закипающим гневом. Фуюми с лёгким недоумением посмотрела на него, на его побледневшее лицо, на его сжатые кулаки. И в этот момент она поняла, что врать здесь бесполезно, что враньё будет только худшим решением. Ей наконец стоило признаться. — Я… я долго тебе не хотела рассказывать, но… я… я тренируюсь с папашей. Мы отрабатываем удары мечом, блоки, увороты и всякое такое… — сказала Фуюми тихо, виновато, надеясь, что Нацуо примет это объяснение и успокоится. Но он не собирался. — Чего…?! Что значит, что вы тренируетесь? Мне не кажется, что это хорошая идея! Чему… он вообще тебя может научить? — заявил он, и в его голосе явственно звучала паника. Он всё ещё держал её за руки, сжимая их, и его пальцы дрожали. — Но, Нацуо-кун, не волнуйся, он хорош для меня как учитель! Он и я имеем общую слабость — мы оба слабы в ближнем бою физически. И он меня учит обращаться с мечом, уворачиваться, использовать ловкость, и в целом обучает всяким приёмам, которые компенсируют недостаток силы! — Фуюми говорила быстро, пытаясь убедить его, что ничего страшного здесь нет. Но вот чувства Нацуо это нисколько не утихомирило. Наоборот, внутри него всё кипело и бурлило. — Зачем тебе вообще это? Я и сам могу тебя защитить! Я ведь для этого и тренируюсь с Нацуко! Чтобы защищать тебя! — вновь воскликнул он, и в его голосе слышалась не только обеспокоенность, но и что-то похожее на ревность, на обиду. В этот момент Фуюми наконец начала осознавать, понимать всей глубиной то, что происходило с братом. Нацуо чувствует себя обязанным защищать её. Точно так же, как она сама чувствовала себя обязанной заботиться о матери и о нём. На нём висит это тяжёлое, давящее чувство долга, эта непомерная ответственность. И это не сулило ничего хорошего. Это был замкнутый круг, в котором они оба варились. — Нацуо-кун… послушай меня, пожалуйста, внимательно. Да, я благодарна, очень благодарна, что ты хочешь меня защищать. Но мне и самой стоит научиться оберегать и себя, и тебя. Ведь то, что я слабее физически, не значит, что я вовсе беззащитна, что я могу только сидеть и ждать, пока меня спасут. Пойми, что ты не всегда сможешь быть рядом. У тебя будет своя жизнь. Ты не обязан мне ничем. Фуюми говорила с лёгкими паузами, тщательно подбирая слова, пытаясь достучаться до него, до его упрямого, любящего сердца. После её слов он опустил голову, плечи поникли. Но всё ещё крепко, судорожно держал её руки. Всё же он понимал — она права в том, что он не всегда будет рядом. Это была суровая, неприятная, но правда. И в таком случае ей действительно стоило научиться защищать себя самой. Ради её же собственного блага. Но он всё ещё не мог, просто физически не мог, доверять идее того, что её уроками занимается именно Акихико. Он всё ещё не до конца, ни капли, ему не доверял. — Но… но ведь можно попросить Нацуко-сан придумать что-нибудь… Она же умная, она сможет… — Нацуо-кун, вспомни, что она сама говорила. Она не знает, как тренировать людей с отсутствием физической силы. Все её методики рассчитаны на сильных, выносливых. А Акихико как раз из таких же, как я — из людей с отсутствием физической силы. Он лучше всех знает, как я могу компенсировать свою слабость, как использовать ловкость и скорость… — с вздохом проговорила Фуюми, после чего посмотрела Нацуо прямо в лицо. В её взгляде была уверенность и твёрдость, которых он раньше не замечал. Нацуо всё ещё не знал, что ответить. Все её аргументы звучали логично, безупречно. Но при этом внутри него бушевал ураган чувств и эмоций, сжирающих его заживо. Страх за неё, ревность к этому чужому человеку, обида на собственную беспомощность. Нацуо замолчал, уставившись в пол. Фуюми не думала злорадствовать или заявлять, что у него не осталось аргументов. Она вполне могла понять его беспокойство, его боль. Ведь она сама порой испытывала точно такую же всепоглощающую обеспокоенность за него, как за младшего брата. Фуюми тяжело вздохнула, опершись затылком о холодную стену сбоку от кровати. Она давала Нацуо время, чтобы всё обдумать, переварить, принять. — Ладно… только… будь аккуратнее… — с тяжестью в душе, с трудом выдавил из себя Нацуо. Фуюми промолчала, не зная, что ответить. В горле стоял ком. И уже в этот момент он произнёс следующее, пытаясь найти хоть какой-то компромисс, хоть как-то удержать контроль над ситуацией. — …Может, как-нибудь будешь показывать, чему научилась? — спросил он, глядя на неё с надеждой. Это был единственный способ, как они могли прийти к согласию. — Конечно, братец мой… ты увидишь, какие некоторые приёмы замечательные… — с лёгкой, тёплой усмешкой ответила Фуюми, и в её голосе слышалось облегчение. Нацуо надулся, изображая обиду. — Вообще-то, приёмы, которым учит меня Нацуко-сан, тоже классные! Фуюми не выдержала и рассмеялась — звонко, искренне, от души. Этот смех разрядил обстановку, разогнал остатки напряжения. — Ну, как-нибудь сравним, кто лучше — военная или злодей, хех… ~ — с лёгкой игривостью ответила Фуюми, скрестив руки на груди и копируя тон Акихико. Всё же, что бы ни происходило в их жизни, какие бы бури ни сотрясали их маленький мирок, они останутся всё теми же братом и сестрой. Теми, кто обожает друг друга подкалывать, дразнить и смеяться вместе. Это было их спасением. --- В этот же вечер произошло ещё одно знаменательное событие, которому суждено было оставить глубокий след в душе Фуюми. Уже когда она собиралась идти в ванную, чтобы умыться и наконец лечь спать, её в коридоре остановил отец. Эндзи стоял в проёме, массивный, как скала, заслоняя собой свет из гостиной. — Присмотри за Шото до ночи, — приказал он ей коротко, жёстко, не терпящим возражений тоном. И после этих слов, даже не взглянув на неё, он быстро вышел в коридор и затем, хлопнув дверью, скрылся из дома. Фуюми остолбенела. Застыла на месте, не в силах пошевелиться. Он впервые, технически, за все эти годы позволил ей побыть рядом с Шото. Это было настолько неожиданно, настолько невероятно, что она не сразу поверила своим ушам. Хотя, если подумать, это было вполне объяснимо. Домработница не имела возможности находиться здесь по вечерам, а искать другую, надёжную домработницу на такие короткие промежутки было излишне хлопотно. Видимо, поэтому он и решил оставить эту задачу ей — ведь она старшая в семье, формально. Видимо, он думал, что она уже достаточно взрослая и не будет вредить Шото. Думал, что она переросла ту самую детскую зависть, которую, как ему казалось, должны были испытывать все дети к «шедевру». Хотя у неё этой зависти изначально не было и в помине. В этот момент Фуюми, придя в себя, всё же решила воспользоваться этой неожиданной, почти чудесной возможностью. Она наконец сможет сделать то, что, как она думала, давно должна была сделать — наконец по-настоящему позаботиться о Шото, побыть с ним. Она тут же, почти бегом, направилась в комнату Шото. Дверь была приоткрыта. Заглянув внутрь, она увидела его. Он сидел, забившись в самый дальний угол комнаты, сжавшись в маленький, дрожащий комочек. Его пальцы машинально, нервно перебирали бинты на своих руках, сдирая их, наматывая заново. От этого зрелища у Фуюми так сильно сжалось сердце, что на мгновение потемнело в глазах. Она тихо, стараясь не спугнуть его, зашла в комнату и аккуратно прикрыла за собой дверь. — Шото-сан… мне сказали тут присмотреть за тобой… — сказала Фуюми слегка неуверенно, запинаясь. Она понятия не имела, что говорить. А что вообще можно сказать ребёнку, который провёл всю свою короткую жизнь в аду? Шото, услышав голос, вздрогнул и поднял голову. В его глазах, разноцветных, как у отца, но таких потерянных, мелькнуло удивление. Ему было уже восемь лет. Но подходить к сестре он явно не спешил, оставаясь сидеть на том же месте, вжавшись в стену. Фуюми, собрав всё своё мужество, медленно подошла к нему и осторожно, боясь сделать резкое движение, присела на колени прямо перед ним. Их глаза оказались на одном уровне. — С тобой всё хорошо.? Может, ты проголодался или… у тебя что-то болит? — спросила она, и на её лице появилась та самая нервная, натянутая улыбка, которую она так часто носила. В этот момент Шото поднял голову и встретился с ней взглядом. И то, что он увидел, заставило его замереть, перестать дышать. Взгляд Фуюми, её глаза, её лицо — всё это до жути, до невозможности напоминало ему маму. Ту самую маму, которую он помнил из самого раннего детства. Ту, что ещё улыбалась, ещё была живой, до того, как окончательно сошла с ума. Вся её внешность была практически идеальной, пугающей копией внешности Рей. В особенности лицо. От этого узнавания, от этого призрака прошлого, Шото не смог сдержаться. Из его разноцветных глаз хлынули слёзы. Он тут же, резко, отвернулся, пряча лицо, в то же время как Фуюми, испугавшись его реакции, попыталась заглянуть ему в лицо, понять, что случилось. Фуюми начала ощущать острую, раздирающую вину от того, что просто пришла. Правильно ли она вообще сделала, что вошла? Может, Шото вообще не стоило её видеть? Может, своим появлением она только делает хуже? Но всё же, где-то глубоко внутри, теплилось отчаянное желание сделать для него хоть что-нибудь. Но что она вообще могла сделать? Что могла сделать пятнадцатилетняя девочка для восьмилетнего мальчика, который смотрит на неё, как на призрак матери?