Глава 23.Рей Тодороки. Фуюми Тодороки. Игра без ставок

Неумолимый поток времени не щадит никого. Он течёт, не спрашивая разрешения, смывая одни дни и нанося новые, как река наносит ил на берега. Уже ведь зима, и Фуюми должно исполниться шестнадцать. Изменения в их семье крайне постепенные и размеренные, почти незаметные, если смотреть на них день за днём. Но если оглянуться назад, через толщу прошедших месяцев, они становятся очевидными. Уже прошло четыре года с госпитализации Рей. Четыре долгих, мучительных года. Лишь сейчас, спустя это время, Рей постепенно начала вставать на ноги, делать первые, робкие шаги к выздоровлению. В данный момент Рей стояла в ванной комнате и наблюдала за первой, крошечной, но такой значимой прибавкой веса на напольных весах. Стрелка дрогнула и остановилась на отметке, которая была на пару килограммов выше, чем месяц назад. Это выглядело для неё абсолютно сюрреалистично, нереально. Будто бы это сон, с которого она не может проснуться, но который, в отличие от её обычных кошмаров, был тёплым и светлым. В этот же момент Рей медленно, почти благоговейно, провела пальцами по своим белоснежным, длинным волосам. Они больше не казались такими безжизненными, как раньше. Также медленно она поднесла руку к коже головы — впервые за долгое время проплешины, которые она так отчаянно пыталась не замечать, уже не были так ощутимы. Волосы начинали восстанавливаться. Акихико сидел рядом на кровати, наблюдая за этим ритуалом со всё той же яркой, неизменной ухмылкой на лице. Его копыто слегка притопывало по полу, выдавая нетерпение. И уже в этот момент он резко, по своему обыкновению, вскочил и быстрым, пружинистым шагом подошёл к Рей. Оказавшись рядом, он положил обе свои худые, длинные руки ей на голову, слегка взлохматив волосы. — Эй, наша дорогая Рей выбирается из кокона! Довольно долго пришлось этого ждать, не так ли? — с лёгкой, заразительной задорностью спросил он, и в его голосе слышалась искренняя радость. Рей слегка кивнула, всё ещё не веря до конца в реальность происходящего. — Удивительно… странно… я… я уже несколько дней не вижу кошмаров… — сказала она тихо, почти шёпотом. Её взгляд был всё ещё прикован к весам, к этой маленькой, но такой важной победе. — Да ладно? Ничего себе! Нам стоило бы отметить это событие, ледяная королева~ — со всё той же игривостью выпалил Акихико и, не долго думая, вдруг легко, будто она была пушинкой, поднял её на руки. Рей пискнула от неожиданности и недоумения, когда он в свою очередь, сделав пару шагов, бережно, но с размаху, повалил её на кровать. Рей явно не понимала, что происходит, её глаза расширились от удивления. Но сам Акихико, довольно ухмыляясь своей хитрой, ехидной ухмылкой, уже тянулся куда-то вниз, под кровать. Спустя мгновение он с победным видом извлёк оттуда потрёпанную, засаленную колоду карт. — Эй! Погнали, может, в партейку сыграем~? Можем в дурака! Только без ставок, хехех~ — предложил он, помахивая колодой перед её лицом. Эх, Акихико, Акихико, опять за своё. Но всё же Рей, глядя на его довольную физиономию, подумала: «Да не такая уж плохая идея…» В конце концов, это был хороший способ отвлечься от своих переживаний, от тех эмоций, что бурлили внутри после осознания перемен. Но вот эта партия продлилась удивительно недолго. Рей постоянно, украдкой, смотрела на лицо Акихико, пытаясь понять по его мимике, какие у него карты. И теперь ей стало более понятно, как он мог обыгрывать других годами. По его неизменной, самодовольной ухмылке было совершенно невозможно определить, хорошие у него карты или плохие. Лицо оставалось непроницаемым, как маска. И от этого на интуитивном уровне казалось, что у него всегда на руках сильная комбинация. А как, спрашивается, победить сильные карты? Логика подсказывала: использовать слабые карты, чтобы он забирал их, не желая тратить сильные, и заставить его накопить как можно больше карт. Только вот, к сожалению, у Акихико, как выяснилось, были и средние карты, которыми он ловко отбивал её слабые ходы, не расходуя козыри. — Теперь понятно, чего его так ненавидят как картёжника… — подумала Рей про себя с лёгким, усталым вздохом. И вот, как и было уже заранее понятно — Акихико выиграл. Легко, почти не напрягаясь. Только вот сидел он после победы удивительно скучно, без всякого торжества. Будто бы он не рад своей победе, хотя раньше он только и делал, что хвастался тем, какой он блистательный, непревзойдённый игрок. — Акихико-сан… что-то не так? — тихо спросила его Рей, заметив эту перемену. В это же время Акихико, вместо ответа, дурашливо надул щёки, как обиженный ребёнок, и слегка фыркнул. — Боже, с какого момента победа перестала приносить удовольствие? Я не могу понять, почему не чувствую азарта! — выпалил он с искренней обидой в голосе, будто бы обиженный на самого себя, на своё собственное тело и разум, которые отказались подчиняться старым правилам. В прошлом, Рей знала это, он пытался заполнить внутреннюю пустоту, ту чёрную дыру в душе, этим самым азартом, острыми ощущениями от игры. Но вот теперь стало очевидно, что это перестало приносить ему былое удовольствие. Но вот по какой причине? Рей действительно стало это интересно, она захотела копнуть глубже. — Акихико-сан… а ты не можешь попробовать сказать, а что отличается в партиях в психбольнице и в твоих прошлых партиях.? — тихо, осторожно спросила его Рей. Невпервой за всё время их знакомства ей действительно захотелось понять его, заглянуть за его вечную улыбку. — Хмм… да чёрт его бы знал! Никакой разницы я не вижу! Всё так же, как и раньше! — со всё тем же детским капризом, с той же интонацией обиженного ребёнка, ответил Акихико, скрестив руки на груди и демонстративно отвернувшись. Но Рей вдруг вспомнила одну важную деталь, одно значительное изменение в его жизни за последние месяцы. Акихико ведь стал резко ограничивать общение с Все за Одного, почти полностью прекратил их ночные встречи. — А может, это как-то связано с ним? — Рей даже не обязательно было произносить его имя вслух. В воздухе и так повисла тяжёлая, давящая тишина, наполненная этим невысказанным словом. Глаза Акихико, его чёрные, звёздчатые глаза, расширились до предела. Он с явным, неподдельным шоком уставился на Рей. В этом взгляде смешались удивление, неверие и зарождающееся, пугающее осознание. — Чего…? Чего ты такое говоришь? Какое он тут причастие имеет? — спросил он, и в его быстром, тараторящем голосе впервые послышались нотки растерянности, почти детской беспомощности. Он выглядел как маленький мальчик, которому только что сказали, что Санта-Клауса не существует. Но вот в самом деле, глубоко внутри, он сам не хотел в это верить. Не хотел верить, что вся его страсть к азарту, вся его любовь к игре, которую он считал своей неотъемлемой, личной чертой, могла быть кем-то навязанной, искусственно привитой. — Ну… Акихико-сан… это возможно… может, может, он как-то хвалил тебя, когда ты выигрывал? - спросила Рей тихо, почти шёпотом, боясь спугнуть это хрупкое, зарождающееся осознание. В то же время Акихико, с абсолютно пустым, потерянным взглядом, медленно опустил голову. Его плечи поникли. Он будто бы слегка кивнул, словно в трансе. Кивая и наконец понимая — а может, действительно Все за Одного делал это специально? А может, он целенаправленно, годами, прививал ему значимость этих игр, поощрял его страсть, чтобы тот сам, по своей воле, занимался этой опасной работой вместо него? Ведь его прозвали «демоном лицемерия» именно за те невероятно важные, судьбоносные игровые партии, которые он выигрывал. Выигрывал, рискуя жизнью, но все преимущества, все выгоды от этих побед получал только Все за Одного. А сам Акихико оставался лишь инструментом, лишь пешкой в его руках. В этот момент Акихико стал глубже, тяжелее дышать. Его грудь вздымалась, воздух входил и выходил со свистом. Будто бы впервые в жизни он действительно осознавал, в какой глубокой, всеобъемлющей зависимости он находился все эти годы. Эта зависимость была так глубока, что затрагивала то, что, как Акихико свято верил, было его собственной, уникальной чертой характера. Его страсть к игре. И это оказалось ложью. Всё было ложью. Акихико опустил руки вниз, и его длинные, нервные пальцы судорожно сжали простыню под ним, комкая ткань. Смотря на него, Рей видела, насколько он разбит этим осознанием. Насколько сильно, до самого основания, это поразило его. В её собственной душе возникло странное, незнакомое чувство — то, которого она прежде никогда не ощущала. Она не знала, как его описать словами, но оно будто бы давало ей невидимую наводку, подсказку. Стоит ли ей тратить саму себя, все свои скудные силы на бесконечные страхи и боль, когда она может постепенно, по капле, начать тратить их на тех, кто дорог и близок ей? Важен ли её муж, Индевор, этот источник всех её кошмаров, так же сильно, как важен ей сейчас Акихико? Были ли её страхи, которые годами пожирали её изнутри, возведены в абсолют всё это время совершенно напрасно? Была ли возведена в абсолют её вина за судьбу её детей? Привела ли эта бесконечная, самобичующая вина к чему-то хорошему? В действительности, глядя на Акихико, она начала смутно, понемногу приходить к пониманию того, что всё, что она делала под тяжестью вины, страха и боли, наносило лишь вред и ей самой, и тем, кто был рядом. Но пока она ещё не была способна до конца, полностью, признать эту горькую истину. Рей в этот момент, не думая больше о последствиях, не анализируя, потянулась к Акихико. Она знала, что его состояние сейчас крайне нестабильно, шатко. Она не знала, не будет ли он атаковать её в приступе дисфорической мании, был ли у него этот приступ сейчас, и вообще, как он может себя повести в следующую секунду. Но сейчас наступил именно тот момент, когда она собиралась отодвинуть свой собственный страх подальше, задвинуть его в самый дальний угол, ради близкого ей человека. Рей осторожно, боясь резких движений, взяла его безвольно лежащие руки в свои и, потянув на себя, обняла его, прижав к себе. Она положила его подбородок себе на макушку, чувствуя, как его дыхание, тяжёлое и прерывистое, колышет её волосы. Она ощущала, как тяжело и быстро движется его грудная клетка. Впервые она так явственно, физически, ощутила, насколько он худ. Он был буквально ходячим скелетом, кожа да кости. И Рей с ужасающей ясностью поняла, откуда это. Видимо, даже после того, как Акихико пошёл под подчинение Все за Одного, тот не считал нужным тратить на него ресурсы, нормально кормить. Он, вероятно, позволял ему питаться так же, как в детстве — пару раз в день пойманными в лесу змеями, кроликами, другой мелкой живностью. Этого хватало, чтобы не умереть, но не чтобы жить. Акихико в этот раз не стал атаковать, не дёрнулся. Он удивительно, впервые на памяти Рей, настолько обмяк в её руках. Он словно растекался, как жидкость, теряя форму. Рей даже не знала, сможет ли потом снять его с себя, но всё же она об этом не думала. Сейчас, в этот момент, для неё было важно только одно — чтобы он мог немного успокоиться, прийти в себя. В конце концов, они так и просидели неизвестно сколько времени. Может, полчаса, может, час. Время потеряло всякое значение, растеклось, как и сам Акихико в её объятиях. Он даже с места не сдвинулся, практически лежа на ней, уткнувшись лицом ей в плечо. Но всё же в один момент Акихико, сделав глубокий вдох, медленно отстранился от Рей, выпрямился, но продолжил сидеть рядом с ней на кровати, почти касаясь плечом. Рей слегка опустила голову вниз, но, собравшись с духом, решила спросить его о том, что вертелось на языке. — Что… ты планируешь делать? — Я не знаю… — быстро, почти неразборчиво, одним выдохом, сказал Акихико. Он продолжал смотреть в пол, в одну точку, не в силах поднять глаза. Он всё ещё не знал, что ему делать. Метался в мыслях. Он не мог оставить всё так, как есть. Рано или поздно, когда контакт с Все за Одного станет минимальным, практически исчезнет, ему нужно будет закрыть это окно окончательно. Окончательно прервать их связь, разорвать эту пуповину. Но вот как сделать это безопасно, он пока не понимал. Хотя, скорее, он понимал, что в его положении это возможно. — Знаешь, а мне ведь повезло… повезло, что я один из сильнейших его подчинённых… — с лёгкой, горькой усмешкой заявил Акихико. Он начал машинально теребить пальцами, перебирать их, так как не мог просто посидеть на месте без движения — это было выше его сил. — Что ты имеешь в виду? — с лёгким недоумением спросила его Рей, смиренно ожидая продолжения. — Он… не предаст сильную пешку… ведь об этом могут узнать его потенциальные союзники. А они, после того как узнают об инциденте с предательством, не будут вести с ним дел… — слегка растягивая слова, но всё ещё в своей привычной, быстрой манере, ответил ей Акихико. В его голосе не было хвастовства, только холодный, трезвый расчёт. Рей поняла, что это действительно логично. Убивать Акихико или даже просто избавляться от него — заведомо нелогичный, проигрышный ход для такого манипулятора, как Все за Одного. Ему нужны союзники, нужны люди, которые будут ему служить. И если просочится информация, что он предал кого-то из своих известных, публичных сообщников, это подорвёт к нему доверие. — Но ведь… он может забрать твою причуду… ты… действительно будешь готов лишиться её? - спросила его она, и в её голосе звучала искренняя тревога. В то время как Акихико, услышав этот вопрос, слегка хлопнул в ладони, прерывая её. — Не думаю. Я не знаю, в чём истинная причина, но я знаю, что моя причуда не совсем обычная… иначе бы он забрал её в тот же момент, когда нашёл меня в первый раз, много лет назад. И вновь это было логично. Всё же могла быть вероятность того, что его тени настолько сильно привязаны к нему, к его личности, к его психике, что при попытке забрать причуду они просто атакуют нового, непрошенного владельца. В самом деле, единственный известный недостаток причуды Все за Одного — это то, что чем сложнее, чем более «личной» является причуда, тем труднее её контролировать. А в некоторых, редких случаях, и вовсе невозможно. — Я не хочу втягивать тебя в это дело, Рей. Я не хочу втягивать в это дело и Фуюми. Я постараюсь разобраться с этим сам. — в этот же момент, сказав это, Акихико резко встал с кровати и быстрым шагом, не оглядываясь, вышел из комнаты, не дав Рей сказать ни слова в ответ. Рей же сама, оставшись одна, тяжело, надрывно вздохнула. Она медленно поднялась с кровати и подошла к окну своей комнаты. Холодный, зимний воздух тянулся из открытой форточки, охлаждая её разгорячённую кожу. Она смотрела на свой красный браслет, тускло поблёскивающий на запястье, пока лёгкий ветер играл с её волосами. У Рей в последнее время, после разговора с Акихико, стало появляться много новых мыслей в голове. Мыслей, помимо тех, что касались только её боли и страха. В её голове часто, как навязчивые кадры из старого фильма, возникали эпизоды насилия, эпизоды того, как она сама упускала моменты, когда могла бы сделать хоть что-то, чтобы изменить ситуацию. Её брак с Индевором был в её тогдашнем, наивном сознании шансом сбежать от её странной, гнилой семьи. У неё были надежды, глупые, девичьи надежды на то, что она сможет жить счастливо, создать нормальную семью. Но они изначально, с самого первого дня, были пусты, иллюзорны. Но Рей поняла это слишком поздно. Слишком. И последним, самым тяжёлым гвоздём, вколоченным в крышку её гроба, стала смерть Тойи. Поток вины и страха, который обрушился на неё после этого, был с немереной, всесокрушающей силой. Она прекрасно, до мельчайших деталей, понимала, в чём была виновата. Она не смогла повлиять на Тойю, не смогла достучаться до него. Она, сама того не желая, давила на Фуюми, взваливая на неё непосильный груз. Она избегала Нацуо, не давая ему материнского тепла. Она навредила Шото, оставив на его лице и в его душе неизгладимый шрам. Но также, глядя сейчас на Акихико, на его борьбу, на его попытки вырваться из собственного ада, она постепенно осознала и другое. Она осознала, что слишком сильно, слишком глубоко погрязла в этом бесконечном, самовоспроизводящемся цикле вины и страха. Настолько, что не была способна хоть что-то изменить в своей жизни и в жизни её детей. Это горькое осознание давило с немереной силой, пригибало к земле. Но вместе с тем, впервые за долгие годы, оно дало ей некоторый путь, смутные, но всё же очертания её будущего пути. И может, если она продолжит идти по этому пути, если будет работать над собой так же упорно, как Акихико, её красный браслет когда-нибудь, возможно, сменится на жёлтый. --- Новая прогулка с Акихико этой ночью была всё так же чудесна для Фуюми. Ночной лес, звёзды над головой, тишина, нарушаемая лишь шорохом веток под ногами — всё это стало для неё таким же привычным, как и школьные будни. Её тренировки постепенно, месяц за месяцем, давали свои плоды. Её удары мечом становились уверенными, точными, как и все её движения — ловкими, выверенными. Она больше не была той неуклюжей девочкой, что впервые взяла в руки ледяной клинок. Акихико наблюдал за тем, как Фуюми атаковала и защищалась, перемещаясь по обрыву. Её движения становились всё более резкими, рваными — именно то, что было нужно. Фуюми не могла победить силой, но могла выиграть при помощи скорости, неожиданности и манёвренности. Акихико смотрел на это с чувством, которого не испытывал никогда раньше. С гордостью. Будто бы его родная дочь делает свои первые, самые важные шаги в жизни. Уже через пару минут интенсивного боя с тенями Фуюми явно утомилась и, обессилев, просто упала на землю, раскинув руки и решив отдохнуть. Акихико с лёгкой, довольной усмешкой приблизился к ней и, присев на корточки, ткнул указательным пальцем ей в лоб. — Маленький хорёк приобретает когти~? Давай же, змеёныш, уже делаешь первые укусы! - своеобразным, но таким привычным для неё образом поддержал её Акихико. Фуюми лишь слегка фыркнула в ответ, но фырканье это было довольным. Она перевернулась на спину, лицом к бескрайнему звёздному небу, и несколько минут просто молчала, восстанавливая дыхание. В этот момент она всё же решилась сказать то, что давно вертелось на языке. — Папаша… ты помнишь о том совете, что ты мне дал? Чтобы я… скрывала свою фамилию… — тихо, почти шёпотом, произнесла она. Акихико, услышав это, кивнул и с лёгким, заинтересованным любопытством замер в ожидании, пока она продолжит. Он притоптывал копытом, но молчал. — Знаешь… это… сработало. Я познакомилась с одним парнем, и он пока до сих пор не знает, кто я на самом деле… — сказала Фуюми, и в её голосе послышался лёгкий, едва уловимый вздох. Но всё же, подняв взгляд к звёздам, глядя в их холодное, равнодушное мерцание, она тихо продолжила, и в этом продолжении слышалась настоящая, глубинная боль: — Но… я чувствую себя виноватой за то, что вру ему… мне не по себе от этого, что я не даю ему знать всей правды… — Знаешь, иногда просто необходимо носить маску, и тебе стоит к этому привыкнуть, — быстро, своим обычным скачущим, тараторящим тоном, заявил Акихико. Он для убедительности постучал копытом о землю. Фуюми слегка вздохнула про себя, переваривая его слова. Ей отчаянно хотелось верить, что это правда. Хотелось верить, что она лжёт не зря, не из корысти, а для того, чтобы её наконец увидели настоящую. Что её можно понять и простить за эту ложь. Но вот избавиться от этого грызущего, липкого чувства вины, которое сжирало её изнутри, она не могла. Не могла смириться с тем, что ей приходится носить маску при других, притворяться кем-то другим. Она ещё даже не знала, не догадывалась, что и Акихико прямо сейчас, в эту самую минуту, скрывает от неё нечто очень важное. Скрывает ради её же блага, как он считал. Раскрывать этот факт он, конечно, не собирался. — Змеёныш мой, воспринимай мир как театр. Носи маску со зрителями и шути за кулисами с другими актёрами. — с привычной задорностью и лёгкостью, будто это было самым простым и естественным делом в мире, произнёс Акихико. Фуюми в свою очередь, услышав это, посмотрела на него с лёгким, зарождающимся пониманием в глазах. А может, он действительно прав? Может, ей стоит быть близкой, открытой лишь с теми, кто может её понять, как актёр понимает другого актёра за кулисами? И ведь не обязательно дело будет касаться только лжи во благо. Зрители, те, кто смотрит на неё со стороны, видят лишь дочь Индевора, которой, по их мнению, «невероятно повезло родиться с золотой ложкой во рту». И лишь другие актёры, такие же, как она, смогут разглядеть за этой маской её настоящую. Не Тодороки. А просто Фуюми. — Мудрый ты козел… папаша… — с лёгкой, но искренней издевкой, смешанной с уважением, ответила ему Фуюми. Акихико в ответ лишь звонко, заливисто, по-своему, усмехнулся. Их связь, связь отца и дочери, была куда крепче, чем могло показаться на первый взгляд. Крепче крови, крепче обстоятельств, крепче предрассудков.