Глава 24.Рей Тодороки. Фуюми Тодороки. Нацуо Тодороки. Бремя молчания.

Настала чудесная, тёплая весна после тяжёлой, холодной зимы. Воздух наполнился пьянящими ароматами пробуждающейся земли, талой воды и первых, робких цветов. С того самого важного разговора, когда Акихико осознал глубину своей зависимости от Все за Одного, они с Рей стали чаще проводить время друг с другом. Всё же Рей постепенно, очень медленно, но верно, вставала на ноги и считала теперь нужным поддерживать контакт с Акихико, быть для него опорой, как и он когда-то стал опорой для неё. Очевидно, состояние Рей не стало улучшаться как на дрожжах — чудес не бывает. Но всё же были заметны небольшие, но такие важные изменения. Их заметила в том числе и Фуюми, чему она была несказанно, до слёз на глазах, рада. Рей уже не так сильно, не так отчаянно цеплялась за Фуюми при каждой встрече. Но всё же она не могла перестать делать это вовсе — слишком глубоко засела эта привычка, эта потребность ощущать дочь рядом. Всё же ей было жизненно важно вновь и вновь ощущать то, что она здесь, с ней. Что она жива, дышит, существует. — Фуюми-чан… ответь, пожалуйста, честно на один вопрос… — тихо, почти шёпотом, спросила её Рей в один из весенних дней, сидя на кровати в своей палате. Фуюми, сидевшая рядом, подняла на неё свои голубые, чуть увеличенные линзами очков глаза. Рей медленно, словно впервые, приложила свою худую, прохладную ладонь к щеке дочери. В прошлом, в те тёмные, страшные годы, она не могла смотреть дочери в глаза. Она думала лишь о том, насколько её глаза, их цвет, их оттенок, похожи на глаза её отца — того самого человека, который разрушил её жизнь. Да, кошмары из её жизни никуда не ушли, они всё ещё приходили по ночам. Но всё же лишь сейчас, в этот момент, она смотрела на них по-другому. Сейчас она видела в них и свою собственную форму, свои черты, которые, несомненно, передались дочери. Хотя её слегка пугала эта схожесть, ведь она отчаянно не хотела, чтобы дочь пошла по её стопам, повторила её судьбу. Но теперь, впервые за долгое время, она была способна посмотреть ей в глаза, не отворачиваясь, не вздрагивая. Фуюми слегка удивилась тому, что у них наконец-то, после стольких лет, сложился полноценный зрительный контакт. Такого не было уже очень давно. Она с лёгким, едва уловимым недоумением смотрела на мать, изо всех сил пытаясь держать лицо, сохранять привычную маску спокойствия. — …ты… ты испытываешь напряжение… когда находишься рядом со мной…? — спросила её Рей, и в её голосе одновременно слышались и лёгкое отчаяние, и робкая, трепетная надежда на отрицательный ответ. Фуюми напряглась. Всем телом, каждой мышцей. Она не могла, просто не имела права позволить матери узнать о её реальных, истинных чувствах. Она не хотела расстраивать её этим, не хотела добавлять ей ещё больше боли. Фуюми, в своей наивной, детской логике, думала, что так лишь сложит на неё свои проблемы, нагрузит её. Только вот сама Фуюми, загнанная в угол собственной ответственностью, понять не могла одной простой вещи: что это как раз другие люди, включая её мать, и складывали на неё свои проблемы все эти годы, а не наоборот. — Ах, мам… ничего такого, правда! Всё хорошо… я рада проводить время с тобой, — заявила Фуюми тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно и убедительно. Она всё ещё смотрела матери в глаза, не отводя взгляда. В то время как тонкая, почти прозрачная рука Рей медленно поднялась, чтобы поправить сползшие очки на её лице. Рей решила поверить её словам. Возможно, она, глубоко внутри, не хотела признавать, не могла допустить мысли, что своими действиями, своей потребностью в дочери, может вредить ей. А возможно, она действительно, искренне верила словам дочери, принимая их за чистую монету. Граница между этими двумя возможностями была слишком тонка. — Хорошо… тогда ты же ведь скажешь, когда тебе будет… плохо.? — спросила Рей её, и в этом вопросе слышалась такая неподдельная, трогательная забота. Фуюми лишь слегка, едва заметно, кивнула. Как же она могла начать говорить о своей боли, когда всё, что она делала все эти долгие годы, так это вынужденно, из лучших побуждений, скрывала её глубоко внутри? Через пару минут, когда Рей нужно было идти на очередную процедуру, она взяла Фуюми с собой, не отпуская её руку. Фуюми должна была уйти, как только Рей зайдёт в кабинет. Рей держала Фуюми за руку довольно крепко, словно боялась, что та растворится в воздухе. И в один момент, когда они проходили по длинному, стерильному коридору, обе увидели знакомую фигуру, которую уже давно не встречали в этих стенах. Айко Судзуко. После того страшного инцидента её изначально поместили в изолятор, а уже после, когда состояние стабилизировалось, она перешла в другое отделение психбольницы. Но сейчас, видимо, по каким-то причинам, снова вернулась в это крыло. Фуюми слегка дёрнулась, инстинктивно, но не решилась спрятаться за матерью. Для Фуюми всё ещё были живы, свежи в памяти те давние, болезненные воспоминания о том кошмарном дне, когда ножницы щёлкали у её виска. Рей же также явно напряглась, почувствовав это, и крепче сжала руку дочери. Теперь Фуюми было уже шестнадцать лет, и она была лишь на полголовы ниже Рей. Судзуко, заметив их, явно узнала обеих и остановилась на мгновение, замерев посреди коридора. Её взгляд… он уже не был тем же, что и в прошлом. В нём всё ещё читалась частичка той самой, былой боли, но уже не было той пугающей, безумной, одержимой хватки за прошлым, за образом погибшей дочери. Красные пряди Фуюми давно отросли, да и она сама уже не выглядела как та маленькая, беззащитная девочка. Судзуко, видимо, наконец, после долгих месяцев лечения, перестала видеть в ней Секо. Но всё же ей было важно сказать одно слово, которое, вероятно, жгло её изнутри все это время. — Прости… Сказав это, Судзуко быстро, почти бегом, ушла, скрывшись за поворотом, не в силах находиться в этом же коридоре ни секундой дольше. Фуюми и Рей переглянулись. Боль Судзуко, очевидно, ещё никуда не ушла, она всё ещё жила в ней. Но теперь, судя по всему, она постепенно, шаг за шагом, справлялась со своими проблемами, училась жить с этим грузом. Фуюми слегка улыбнулась, пытаясь разрядить обстановку, снять напряжение, повисшее в воздухе. — Видишь, мам.? Всё хорошо… — сказала Фуюми, и в её голосе слышалась надежда. В то время как Рей всё ещё крепко, почти до боли, сжимала её руку, продолжая путь к кабинету. Рей же всё ещё не могла, не была готова доверять Судзуко даже после этих запоздалых извинений. Слишком глубоко засела та память, тот страх за дочь. А могла ли Фуюми простить её? Тут уже вопрос другой, и ответ на него знала только она сама. --- Сегодня был также один из тех дней, когда Фуюми должна была сидеть с Шото. Отец, Индевор, собирался уйти по делам вечером, и, как и в прошлые разы, оставил эту обязанность на неё. Шото сейчас было уже девять лет. Фуюми никогда не была против таких поручений, наоборот, она всегда с нетерпением ждала этих редких, выпадающих возможностей, чтобы хоть как-то помочь младшему брату, проявить заботу, которой он был так обделён. Но только вот у неё всегда, после каждого такого вечера, оставалось гнетущее чувство, будто она делает всё недостаточно, будто могла бы сделать больше, но не знает как. В этот раз, тайком от отца, она принесла в комнату Шото дораяки — мягкие, сладкие блинчики с начинкой из клубничного мороженого внутри. Лакомство, о котором обычные дети могли просить хоть каждый день, но которое было под строжайшим запретом для «шедевра». Отец всегда запрещал есть Шото сладости, жёстко, по-армейски, ограничивая его строгим, выверенным рационом, предназначенным для идеального героя. Поэтому Шото, глядя на это подношение, едва ли был уверен, стоит ли ему вообще к нему прикасаться. Фуюми всё ещё не могла позволить себе коснуться его, обнять — Шото всё ещё, после стольких лет, шарахался от любого прикосновения, вздрагивал. Но она осторожно, медленно, наклонилась чуть поближе к нему, стараясь не спугнуть. — Не волнуйся, Шото, отец ничего не видит… можешь поесть это. Я уберу все следы, упаковку, крошки, всё. Он не узнает, — сказала Фуюми тихо, почти шёпотом, надеясь, что он прислушается к ней. Несколько долгих, томительных секунд Шото колебался, глядя на дораяки, как на что-то запретное, опасное. Затем, решившись, он осторожно, двумя пальцами, поднёс тесто ко рту и лишь слегка, робко, надкусил его. Его лицо, обычно застывшее, непроницаемое, как маска, оставалось всё таким же невозмутимым. Но на бледных щеках проступил лёгкий, едва заметный румянец. — Вкусно, — коротко, односложно, сказал Шото. И после этих слов, словно получив разрешение, он продолжил тихонько, маленькими кусочками, есть, при этом постоянно, через каждые несколько секунд, оглядываясь на дверь, не пришёл ли отец. Шото всегда был напряжён, всегда на взводе. К сожалению, его органы чувств, его нервная система, привыкшая к постоянной опасности, были всегда начеку. Он не мог расслабиться ни на секунду, всё его тело было готово в любой момент среагировать на шаги отца, на скрип двери. От этого зрелища, от этой загнанной, вечно испуганной позы младшего брата, у Фуюми на глаза невольно навернулись слёзы. Она изо всех сил пыталась их сдержать, сжать в кулак. Фуюми, не в силах больше смотреть на это, повернулась к Шото и, взяв ещё один дораяки с тарелки, бережно вложила его в его маленькую, ещё детскую ладошку. — Пожалуй… пойду отнесу тарелку.. — сказала Фуюми, стараясь, чтобы голос не дрожал. Она резко встала с пола и быстро, почти выбежала из комнаты. Фуюми оказалась в коридоре, практически на грани слёз, но огромным усилием воли смогла сдержаться, проглотить их. Этот путь, который она выбрала, определённо был слишком тернист, слишком тяжёл для неё. --- Уже в следующие дни Фуюми и Нацуо, по обыкновению, были в квартире у Нацуко. Та вновь вернулась с очередных медицинских процедур и сейчас лежала на диване, не двигаясь, прикрыв глаза, пока Фуюми и Нацуо, сидя рядом, смотрели телевизор. Они видели, в каком уставшем, обессиленном состоянии была их тётя, и поэтому сегодня у них, по взаимному согласию, не было тренировок. — Нацуко-сан, тебе что-нибудь нужно? — с лёгким, искренним беспокойством спросила Фуюми, немного придвинувшись к лежащей Нацуко и заглядывая ей в лицо. В то время как Нацуко, не открывая глаз, слегка покачала головой из стороны в сторону. — Всё нормально. Я и не такое терпела, — вздохнув, с хрипотцой в голосе, сказала Нацуко. Она слегка повернула голову вбок, устраиваясь поудобнее. — Ты уж слишком упёртая… почему бы тебе когда-нибудь нам не рассказать, почему ты постоянно посещаешь врачей? Да, мы знаем, что у тебя травма дыхательных путей, но подробности ты никогда не рассказывала… - слегка надувшись, с ноткой обиды в голосе, ответил Нацуо. Он тоже повернулся и посмотрел на неё, ожидая ответа. Нацуко тяжело, надрывно вздохнула, собираясь с мыслями. И, наконец, решила дать им тот ответ, которого они так долго ждали и который она так долго держала в себе. — Помню как сегодня. Это случилось за несколько месяцев до окончания военного конфликта. Нам с нашим подразделением нужно было захватить одну важную точку, это была база Южной Кореи, где хранилось множество важной информации. Углубляться в детали не буду, это не важно. Но оказалось, что там нас ждала ловушка. Когда часть наших солдат вошла в помещение, внутри распылился ядовитый газ. Это была причуда одного из солдат Кореи, которая могла создавать токсичные облака.. — сказала Нацуко. В её голосе слышалась непривычная, тяжёлая металлическая нотка. Она на мгновение зажмурила глаза, словно отгоняя болезненные образы. Фуюми и Нацуо были явно шокированы услышанным. Они переглянулись, не веря своим ушам. — Постой, Нацуко-сан, а разве можно использовать причуды во время военных действий? Разве это не запрещено международными соглашениями? - с недоумением спросил Нацуо, в его голосе звучало искреннее, детское непонимание жестокости взрослого мира. В то же время Нацуко горько, без тени веселья, усмехнулась. — Ах, живя мы по правилам написанным, мы бы давно жили в утопии, в раю на земле… Эта фраза, простая и страшная в своей циничности, задела Фуюми и Нацуо за самое живое. А ведь даже их собственная семейная ситуация уже давно шла вразрез со всеми писаными и неписаными правилами. По факту, по букве закона, Индевора давно должны были лишить родительских прав за жестокое обращение с детьми. Но случилось ли это на самом деле? Конечно нет. Когда дело касается выполнения чьих-то целей, когда на кону стоит репутация «героя», всем глубоко плевать на правила. Они существуют лишь для простых людей. — В общем… когда мы вошли в ту комнату, большинство солдат, к сожалению, не успели среагировать и закрыть дыхательные пути. Газ действовал мгновенно. Так что большинство умерло ещё там, задохнувшись за считанные секунды. А я успела задержать дыхание, но даже от нескольких секунд вдыхания той дряни мои лёгкие были сильно, непоправимо повреждены, — продолжила Нацуко. Она всё ещё держала глаза зажмуренными, словно не желая, боясь смотреть на их реакцию, на тот ужас, который должен был отразиться на их лицах от её слов. Нацуо и Фуюми замолчали. В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Что они вообще могли сказать на такое? Какие слова могли утешить, облегчить ту боль, что хранила в себе эта сильная женщина? Нацуко уже не планировала рассказывать им, что было дальше. Не хотела снова ворошить это, вспоминать. Ей не хотелось вспоминать о том, что пока она была на той базе, обезумев от гнева и боли, она смогла найти того самого человека, что выпустил ядовитый газ, и подожгла его своей причудой. Что она, рискуя жизнью, забрала важные документы для правительства и, петляя по коридорам, убежала. Убежала, оставив за спиной все те изуродованные, бездыханные трупы молодых ребят, своих товарищей. Ребят, которые уж точно такой страшной участи не заслуживали. Да и тот парень с причудой ядовитого газа вряд ли тоже всё это заслужил — возможно, он тоже был лишь пешкой, марионеткой на поводу у власти, выполнял приказ. Есть ли в этом мире, на этой огромной планете, хоть один угол, хоть одно место, где все правила действительно исполняются так, как должны, где царит настоящая, а не показная справедливость? В том-то и дело, что вряд ли. --- Этим глубоким, тёмным вечером Фуюми, как обычно, тихо, стараясь не шуметь, ушла гулять с Акихико. Она думала, что все в доме уже давно спят, погружены в сон. Но Нацуо ещё не спал. Он всё никак не мог нормально заснуть в последнее время — мысли роились в голове, не давая покоя. От этого он вечно ощущал сонливость днём, но ночью, как назло, не мог сомкнуть глаз. Нацуо подумал над тем, чтобы сходить на кухню и взять стакан воды. Он осторожно, стараясь не скрипеть, встал с кровати, опустив босые ноги на холодный деревянный пол, от которого по телу пробежали мурашки. Медленно, практически на ощупь, он пошёл по тёмным, длинным, бесконечным пустым коридорам их огромного, холодного особняка. Удивительно, как непривычно, почти жутко, было ходить здесь по ночам. Тишина стояла такая, что, казалось, звенит в ушах. Уже зайдя на кухню и тихонько, стараясь не греметь посудой, налив себе воды, он уже собрался идти обратно. Но по пути, проходя мимо комнаты, где был установлен алтарь Тойи, он случайно, краем глаза, заметил кое-что. Там был ОН. Отец. Хотя едва ли он заслуживал этот титул. Эндзи, этот огромный, вечно пышущий жаром человек, сидел молча около алтаря Тойи. Неподвижно, как статуя. Он о чём-то думал, уставившись в одну точку перед собой. Нацуо не видел его лица — оно было скрыто в полумраке. Но волновало ли Нацуо то, что чувствует, о чём думает его отец? Нет. Ни капли. От гнева, мгновенно вскипевшего в груди, у Нацуо по спине пробежали ледяные мурашки, а сердце забилось быстрее. У Нацуо никак не могло уложиться в голове — как он смеет вообще вести себя подобным образом, сидеть здесь, будто бы ничего не было? Будто бы это не он дал Тойе этот страшный, мучительный смысл жить — стать лучшим, превзойти Всемогущего, — а после, когда Тоя перестал быть «годным», отобрал этот смысл, не дав ему нужной поддержки, спихнув всю ответственность на других, на Рей, на кого угодно, лишь бы самому остаться в стороне. В голове Нацуо это выглядело как чудовищное, отвратительное лицемерие. Как фальшь, как дешёвый театр. Будто бы он пытается убедить самого себя, что ему не всё равно, что он что-то чувствует. Можно ли было винить Нацуо в том, что он так думает, так остро реагирует? Думаю, вряд ли. Слишком глубоки были раны, нанесённые этим человеком. Нацуо едва ли мог больше ни секунды смотреть на эту сцену. Он резко, до хруста в суставах, развернулся и быстрым, почти бегом, шагом направился обратно в свою комнату, стараясь ступать как можно тише. Ему было мерзко, тошно на душе. Какой-то тяжёлый, липкий ком подкатил к горлу. Едва ли он когда-либо ощущал такой всепоглощающий, жгучий гнев. Удивительно, как его смогла вывести из себя такая, казалось бы, небольшая сцена — просто сидящий человек. Но для Нацуо это значило гораздо, неизмеримо больше. Это было осквернение памяти Тойи. Это было напоминание о том, кто на самом деле виноват.