Глава 25.Тойя Тодороки. Нацуо Тодороки. Фуюми Тодороки. Исчезнувший мальчик с горящими руками.

Руки горячие. Необычное, почти забытое тепло разливалось по кончикам пальцев, пульсировало в ладонях, поднималось выше по запястьям. Тойя смотрел на свои руки — обмотанные бинтами, местами прогоревшие, сквозь ткань виднелась розовая, неровная кожа свежих шрамов. Он сжимал и разжимал пальцы, наблюдая, как между ними проскакивают крошечные, едва заметные искры. Такое тепло — Тойя едва ли мог его испытывать. Технически он уже три года не использовал свою причуду. Три года он был мёртв для мира, для семьи, для самого себя. Сейчас его возраст — семнадцать лет. А умер он в четырнадцать, через год после госпитализации его матери. Главное слово здесь — «умер». Умер он не только в физическом, телесном смысле, когда его тело сгорело на том склоне. Умер он и духовно. Та версия Тои, что жаждала отцовского признания, что готова была сжечь себя дотла ради одной лишь похвалы Эндзи, — та версия рассыпалась в пепел вместе с его кожей. Но что-то всё же уцелело. Что-то, вопреки всему, выжило, выползло из того костра, обгоревшее, искалеченное, но живое. Шаги его медленные и уверенные. Каждый шаг отдавался глухим стуком в груди, синхронизируясь с биением сердца. Яркие огни ночного города светили столь пёстро, столь назойливо, что, казалось, выжигали глаза, оставляя на сетчатке разноцветные пятна. Неоновые вывески, фары автомобилей, светофоры, окна бесчисленных многоэтажек — всё это сливалось в один ослепительный, хаотичный водоворот. Но и это не могло помешать Тойе на его пути. Пути к его отцу. К его надеждам о том, что отец ждёт его, что он будет счастлив видеть его, что он признает свою ошибку. Его одежда — старый, обгоревший плащ, который он нашёл где-то на свалке, — была совсем потрёпана, местами оплавилась от его же собственного огня, который он не всегда мог контролировать. Но хоть кто-то подошёл к нему за всё это время? Спросил, всё ли у него хорошо, не нужна ли помощь? Нет. Он был невидим для них. Мёртв для общества. Кому есть до него дело? Что он получит помимо редких жалостливых или, наоборот, подозрительных взглядов, брошенных искоса? Правильно угадали — ничего. Абсолютно ничего. Никто не хочет лезть не в своё дело. Это и причина, и девиз того, почему никто не остановил Индевора все эти годы. Всем проще закрыть глаза и не замечать проблему, которая уже начинает гнить изнутри. Гнить так же, как и сама кожа Тойи, как его обгоревшая плоть под бинтами. Тойя уже даже по сторонам не смотрел. Он шёл, погружённый в свои мысли, и порой, сталкиваясь с прохожими, просто продолжал идти дальше, будто ничего не произошло, будто эти люди были лишь тенями, не стоящими внимания. Он не мог думать ни о чём, помимо его будущей, такой важной встречи с отцом. Эта мысль заполняла всё его сознание, вытесняя всё остальное. И была ещё одна, более незаметная, почти заглушённая мысль, которую он изо всех сил пытался в себе подавить, — узнать, как там поживают Фуюми и Нацуо. Узнать, как дела у матери, с которой он когда-то, в своей прошлой жизни, так грубо обращался, которую не слушал и не ценил. Но всё же поспорить нельзя было с тем, что большинство его мыслей, процентов девяносто, было об отце. О том, чтобы он признал его живым. Чтобы посмотрел на него не как на ошибку, не как на бракованный экземпляр, а как на сына. От этого он даже не мог предположить, не мог даже вообразить, что Фуюми и Нацуо были не так далеко. В самом деле, в это самое время Фуюми и Нацуо возвращались домой от Нацуко, уставшие после долгого дня. В один момент Нацуо, бросив рассеянный взгляд в толпу, заметил какую-то странно знакомую фигуру вдалеке. Силуэт, который выбивался из общей массы, который был сгорблен, одет во что-то тёмное, обгоревшее. В первые секунды он даже не поверил своим глазам — сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Неужели это он? Неужели это возможно? Фуюми, шедшая рядом, ощутила, как Нацуо внезапно замер, встал как вкопанный посреди тротуара. Но она и ожидать не могла, не была готова к тому, что он резко, без предупреждения, соскочит с места и со всех ног побежит в совершенно противоположную сторону, туда, где только что мелькнул тот призрачный силуэт. — Нацуо-кун, ты куда.? — с лёгким шоком, с нотками паники в голосе, выкрикнула Фуюми, когда в этот же момент, не раздумывая, побежала за ним, лавируя между прохожими. Нацуо, словно не слыша слов сестры, словно в трансе, побежал дальше в толпу, туда, где только что видел этот такой знакомый и такой потерянный, одинокий силуэт. Но потерпел он поражение. В этой плотной, безликой толпе он случайно, не заметив бордюра, споткнулся и со всего маха рухнул на асфальт, больно ударившись коленями. Фуюми успела его догнать и, тяжело дыша, начала поднимать его с холодного, шершавого асфальта. — Нацуо-кун, что происходит?! - с явным шоком и беспокойством спросила его Фуюми, пытаясь заглянуть ему в лицо, пока поднимала его. А Нацуо, не обращая внимания на содранные колени, лихорадочно вертел головой по сторонам, вглядываясь в толпу, в каждое лицо, в поисках того самого силуэта. Но ничего не нашёл. Никого. Он упустил его. Растворился в людском потоке. — Ах… прости, Сис… просто… просто… — голос Нацуо слегка дрожал, когда он, наконец, сдался и, взяв её за руку, молча пошёл дальше по тому же маршруту, куда они шли раньше. Колени саднило, но он не обращал внимания. — Так ты объяснишь, что это было вообще? — с явным недоумением, смешанным с тревогой, спрашивала его Фуюми, пытаясь найти хоть какие-то ответы. Но Нацуо лишь отмахивался, не в силах говорить. — Пожалуй, давай я лучше дома расскажу.. — слегка разочарованным, поникшим тоном сказал Нацуо. Они продолжили идти, и в воздухе повисла тяжёлая, давящая тишина. Тойя в это время шёл в другой стороне, удаляясь от них. Так было всегда, чего уж говорить. Тойя из-за своей собственной зацикленности, из-за того, что был поглощён своими мыслями об отце, не смог услышать разговор его брата и сестры, не заметил их. Это в целом полностью, со стопроцентной точностью, отражало динамику их отношений. Виноват ли тут кто-либо? Для меня вопрос глупый. Но вы, наверное, имеете своё собственное мнение в данном вопросе, и нам стоит каждому оставаться при своём мнении. --- Уже придя домой, в этот холодный, пустой особняк, Фуюми и Нацуо сразу же, не сговариваясь, пошли в её комнату. Нацуо едва сдерживал слёзы, которые то и дело подступали к глазам, застилая всё мутной пеленой. — Про тот момент… просто… я тогда будто увидел Тойю-нии.. — тихо, почти шёпотом, сказал Нацуо. Он медленно, словно старик, опустился на кровать Фуюми, уронив голову вниз, так что подбородок касался груди. У Фуюми слегка спёрло дыхание — она не знала, что ей сказать, какие слова подобрать, чтобы утешить брата, чтобы развеять это наваждение. Она просто замерла, переваривая услышанное. — Видимо, тебе показалось… — наконец выдавила из себя Фуюми. Она слегка поправила очки двумя пальцами — этот жест всегда помогал ей собраться с мыслями — и медленно села рядом с ним на кровать. Нацуо продолжал смотреть вниз, в пол, уставившись в одну точку. Он едва ли мог думать ни о чём, кроме этого странного, тревожного происшествия. Этот образ, этот силуэт, застыл перед его глазами. — Может, побудем у его алтаря сегодня.? — со вздохом, в котором слышалась вся глубина его тоски, спросил её Нацуо. Его пальцы машинально сжимали ткань брюк, комкая её. Фуюми в свою очередь слегка отвела взгляд, но всё же кивнула, соглашаясь. Она понимала, что это нужно ему. — Хорошо… давай… В этот же момент Нацуо, словно только этого и ждал, резко встал с кровати и, схватив Фуюми за руку, потянул её за собой. Очевидно, куда они шли. И этот вечер был проведён около алтаря Тойи. Они сидели на полу, прижавшись друг к другу, и молчали. Молчали долго, очень долго. Без единого слова. Слова тут были абсолютно излишними, они только разрушили бы эту хрупкую, скорбную атмосферу. Но вот не знали они, не могли даже предположить, что Тойя появится здесь вновь уже завтра, пока их дома не будет. --- В следующий день Нацуо был более подавленным, чем обычно. Это читалось в каждом его движении, в том, как он сутулился, как избегал смотреть в глаза. И Нацуко, с её обострённым, военным чутьём, всё же смогла это заметить. Фуюми была у Рей в больнице, так что они остались вдвоём. Нацуко, недолго думая, села рядом с Нацуо на диване и, скрестив руки на груди, решила спросить его прямо. — Что случилось, шкет? — спросила она своим низким, твёрдым голосом. Всё же ей было важно, жизненно необходимо, понять, всё ли с ним в порядке. — Ничего такого… — со вздохом, полным безнадёжности, ответил Нацуо. Он слегка отвернулся, пряча лицо. Нацуко в этот момент, не спрашивая разрешения, положила ему свою тяжёлую, мозолистую руку на плечо. Почему-то у неё было стойкое, ничем не объяснимое ощущение, что это связано с Тойей. Ведь эта тема была для него самой болезненной, самой кровоточащей раной. — Эй, это как-то связано с Тойей, верно? — наклонив голову, спросила она, и в её голосе не было вопроса, была лишь констатация факта. Нацуо понял, что от неё ничего не скрыть, что эта женщина видит его насквозь. Он устало кивнул. — Я… мне показалось, будто я вчера видел его… в толпе… Нацуко тяжело, надрывно вздохнула. Её рука так и осталась лежать на его плече, тяжёлая, но успокаивающая. Всё же она могла это понять. Лучше всех. — Нацуо… пойми, я очень часто говорю, что это такой период. Со смерти Тойи прошло три года. Я могу понять, что ты не хочешь принимать его смерть, что для тебя это до сих пор не реальность. И это… нормально. Скажу тебе честно — у меня самой до сих пор возникают сны, видения о тех, с кем я бок о бок вела военные действия. Я вижу их лица, слышу их голоса. И… я испытываю дикую, разрывающую вину за то, что не смогла предотвратить всю эту ситуацию, не смогла их спасти. И ты ведь испытываешь то же самое, не так ли? — сказала Нацуко. Её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась такая глубина боли, что Нацуо на мгновение забыл о своей собственной. В этот момент Нацуо всё же посмотрел на неё. Его глаза были мокрыми, влажными — он хотя и не плакал в голос, но был невероятно близок к этому. Ближе, чем когда-либо. — Ты… ты просто другая, чем я… я не могу… просто не могу…! — выпалил Нацуо с отчаянием в голосе. Он уронил голову, спрятал лицо в ладонях. — Нацуо, ты ведь помнишь то, о чём мы говорили? Ты похож на меня. Не считай себя другим, отдельным. Ты ещё не можешь понять, насколько сильно твой возраст, твоя незрелость, влияет на твоё восприятие реальности. Ужасно, чудовищно, что тебе пришлось столкнуться со всем этим в таком возрасте. Это несправедливо. Но… такова жизнь. Таков этот мир. И что бы ты ни делал, как бы ни пытался убежать, тебе придётся её принять, — сказала Нацуко и замолчала, дав ему время переварить её слова. Нацуо держал голову опущенной, его локти упёрлись в колени, спина сгорбилась под тяжестью горя. Нацуко молча, не говоря ни слова, положила руку ему на голову, слегка взъерошив волосы. На этом их разговор был окончен. Дальше были только тишина и присутствие. --- Тойя с трудом смог найти дорогу обратно. Он плутал по городу, всматривался в таблички, узнавал и не узнавал знакомые с детства улицы. Искал долго и упорно, потому что считал это крайней необходимостью, единственной вещью, что могла бы сохранить ему жизнь. Сохранить самого Тойю. Но не знал он, не мог даже вообразить, что это сделает с точностью до наоборот — разрушит его окончательно. Каково было увидеть ту сцену? Сцену того, что отец ведёт себя так, будто ничего не изменилось, будто и не было этих лет его присутствия, будто Тои никогда не существовало. Он тренировал Шото как не в себя, с тем же остервенением, с той же жестокостью. Крики, пламя, боль — всё было как раньше. Каково было находиться в этом практически пустом, огромном доме, где уже давно не было места уюту, теплу, домашним посиделкам? Где для Тойи уже не было места в разуме Эндзи. По крайней мере, так думал он, стоя в тени и наблюдая за этой чудовищной картиной. Эта сцена так сильно, так сокрушительно ударила по нему, что он больше не мог, просто физически не мог находиться здесь ни секунды. В этот же момент, не в силах сдерживаться, он развернулся и ушёл, практически бегом выскочил из дома. Он уже не был в силах заглянуть в комнаты к Фуюми и Нацуо — в любом случае, дома их не было, Фуюми была с Рей, а Нацуо у Нацуко. Да и что бы он им сказал? «Простите, я воскрес»? Тойя едва ли держался на ногах, когда выходил из дома. Его трясло, колени подкашивались. Ему казалось, что он едва ли может дышать, что воздух превратился в густой, вязкий кисель, который невозможно вдохнуть. Едва ли может существовать как Тойя. Этот момент, это наблюдение будто дало ему окончательное, бесповоротное понять — он мёртв в этом доме. Его больше нет. Ни для отца, ни для этой семьи. Но вот что теперь ему делать? Что ему делать с тем, что он официально считается мёртвым, что его свидетельство о смерти уже три года как пылится в архивах? Как ему дальше жить, с этим обгоревшим телом, с этой искалеченной душой? Как ему жить со всеми этими мыслями, что роятся в голове, не давая покоя? Как ему жить с тем, что он, по сути, воскрес из пепла, но не как Тоя, а как какой-то другой человек, собранный из обломков подростка, каким он был? Ни с практической, житейской стороны, ни с моральной, внутренней, он не был в лучшей позиции. Он был в полном, абсолютном тупике. Что же сделать, помимо того чтобы надеть новую шкуру, новую личину? Отказаться от всего, что было раньше, и стать новым человеком. Стереть прошлое, как неудачный черновик. И именем его будет Даби. Просто Даби. Без рода, без прошлого. Но это будет лишь временный кокон. Когда нибудь он выберется из него. Когда нибудь отец его увидит. Но будет слишком поздно.