Глава 26.Фуюми Тодороки. Нацуо Тодороки. Бремя правды и молчания.

И вот недавно Нацуо исполнилось целых тринадцать лет. Цифра, за которой стояло столько всего, что невозможно было измерить простыми годами. Нельзя было не заметить, не увидеть невооружённым глазом, что с того времени, как ему было девять, и до нынешних тринадцати, произошло много всего, что кардинально изменило его личность и заставило повзрослеть. К сожалению, это взросление проходило не в том спокойном, естественном темпе, в котором должно было бы. Не через первую любовь и школьные проблемы, а через боль, потери и осознание собственного бессилия. Ему приходилось наблюдать за всем тем, что происходило в их раздробленной семье, и осознавать одну горькую, выматывающую истину: он здесь практически ничего изменить не способен. Он не способен привлечь внимание отца к себе и заставить прислушаться — для Эндзи он был пустым местом, ошибкой, которую не замечают. Он не способен утешить мать, которая даже посмотреть на него была неспособна все эти годы, избегая его взгляда, как избегала всего, что напоминало об отце. Он не способен снять с сестры эту тяжёлую, непомерную ношу старшего ребёнка, которая согнула её, но не сломала. Он не способен вернуть Тойю — эта рана кровоточила до сих пор, и ничто не могло её залечить. Он не способен уберечь Шото от отцовских тренировок, от этого ежедневного ада. И в конце концов, он не способен облегчить тяжёлую ношу его тёти, этой суровой, израненной женщины, которая практически заменила ему мать. Но лишь сейчас, постепенно, словно сквозь туман, к нему приходило… принятие. Да, он до конца всё ещё не принял свою неспособность повлиять на всю эту чудовищную обстановку в семье. Это было выше его сил. Но всё же, наблюдая за своей тётей, которая проходила тот же самый мучительный путь, он начинал наглядно, день за днём, видеть то, как всё выглядит со стороны. Как выглядит борьба, которая заранее обречена на провал, но которую всё равно нужно вести. В этот день Нацуко вновь пришла разбитая. Её очередная попытка обратиться в органы опеки вновь провалилась, разбилась о стену равнодушия и бюрократии. Она совершала эту попытку каждый год, упрямо, как танк, и при каждой смене руководства в полиции в надежде, что кто-нибудь из новых людей, случайно, по счастливой случайности, не будет под влиянием комиссий. Но всё было тщетно. Год за годом одно и то же. Нацуко с абсолютно пустым, потухшим взглядом тяжело опустилась на диван. Внутри неё, конечно, всё ещё бурлил всё тот же гнев, та же ярость, но постепенно, с годами, она уже будто привыкала к этому. Каждый год — одни и те же грабли. Нацуо сидел рядом с ней на диване, углубившись в чтение очередной энциклопедии о растениях, когда боковым зрением заметил её состояние. Он медленно повернул голову к ней. Нацуко сидела, сжав руки в кулаки так, что костяшки побелели, и смотрела в пол, в одну точку. Её спина была удивительно сгорбленной — это было редкостью для неё, для военной, у которой осанка всегда должна быть как по струнке, независимо от обстоятельств. — Нацуко-сан… опять…? — спросил её с явным, едва сдерживаемым напряжением в голосе Нацуо. Она резко, почти грубо, ответила, не поворачивая головы: — Да. После этого короткого, как выстрел, ответа разговор не продолжался ещё несколько минут. В комнате повисла тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Нацуо не мог заставить себя сказать что-либо. Слова застревали в горле, комом. Но внезапно, спустя, казалось, целую вечность, Нацуко тяжело, надрывно вздохнула и медленно, с усилием, повернула голову к Нацуо. — Ты же не собираешься ни о чём говорить Фуюми? — спросила его Нацуко строгим, не терпящим возражения тоном. Нацуо в свою очередь опустил голову, пряча глаза. — А может, перестанем скрывать это? Всё же это как-то несправедливо по отношению к ней… — слегка надувшись, с ноткой обиды в голосе, ответил Нацуо. В то же время Нацуко, не меняя позы, лишь опустила голову ещё ниже. — Нацуо… хочешь ты того признать или нет, ты ещё совсем юн и многого в этой жизни не понимаешь. Некоторые вещи вовсе не стоит говорить. У неё скоро поступление в университет, пусть занимается этим, а не грузит голову тем, на что всё равно не может повлиять, — сказала она. В её голосе слышалась усталость и, что удивительно, забота. Всё же, хотя Нацуко не так уж много времени проводила с Фуюми, не так уж близко их свела судьба, она всё ещё глубоко, по-своему, беспокоилась за эту юную девицу, на которую когда-то, по сути, спихнула столько ответственности за мать. Это чувство вины не отпускало её. Нацуо будто бы всё ещё был недоволен, его детское чувство справедливости бунтовало. Ему казалось, что сестра имеет право знать всю правду. Иметь право знать, что Нацуко упорно, год за годом, борется за то, чтобы отнять у Эндзи родительские права. Но он ещё не мог понять одной простой, взрослой истины: иметь право — это ещё не значит, что человеку стоит этим правом непременно пользоваться. Иногда правда приносит только боль. — Всё ещё я не могу тебя понять! Каждый имеет право знать, что происходит вокруг него! — выпалил Нацуо, скрестив руки на груди в защитном жесте. Его щёки покраснели от возбуждения. И в этот же момент Нацуко резко, неожиданно, высказала то, что заставило его замереть: — Я многого в своей жизни не хотела бы знать, и мне бы было лучше без этой информации, поверь. Думаю, раз ты считаешь себя достаточно взрослым, чтобы так безапелляционно рассуждать о праве на правду, так мне, пожалуй, стоит рассказать тебе кое-что… Она сделала паузу, тягучую, как смола. Воздух в комнате, казалось, сгустился. Нацуо замер, боясь пошевелиться. — ..мне нужно было довезти одного поражённого вражеского солдата до нашей базы. Он должен был рассказать нам всё, что знает о расположении войск. Но его ноги были раздроблены, разорваны, и он просто медленно, мучительно подыхал по дороге, потому что в ранах уже начались инфекции, началась гангрена. Он буквально умолял меня убить его, прекратить эту боль. Он орал, плакал, просил. Он знал, что умрёт, что станет инвалидом, если каким-то чудом выживет. У него никого не было из родных, ни жены, ни детей, ни родителей. Он сказал, что я могу просто закопать его где-нибудь неподалёку, чтобы его не нашли звери. Я… я выполнила его просьбу. А руководству потом наплела о том, что я его не нашла, что он сбежал или умер по дороге. По твоей логике, по твоим словам, я обязана была сказать правду, ведь «они имели право знать». А по факту, никто не знает, какая бы реакция с их стороны последовала. Отправили бы меня в трибунал? Посадили? Расстреляли? Никто не знает. Это была… очень тяжёлая история. Мрачная, давящая, не та, которую нужно обсуждать с подростками вроде Нацуо. Он сам… просто замер, превратившись в статую. Его лицо побледнело, в глазах застыл ужас. Всё же ему был понятен посыл её слов, та горькая истина, что она пыталась до него донести. Но то, в какой ситуации, в каком чудовищном контексте выложился этот посыл… это было абсолютно, запредельно ужасно. Нацуо явно поразило то, с каким внешним холодным, ледяным спокойствием она говорила об этом. Будто речь шла о погоде или о списке покупок. Но вот одна деталь, одна маленькая, почти незаметная деталь, всё же выдала её с головой — её руки. Её крупные, мозолистые руки мелко, едва заметно, тряслись. Эти самые руки, что и совершали те деяния. Те, что убивали. Но кровь на них так и не была смыта — на руки лишь одели героические, парадные перчатки, прикрывая правду. И лишь сейчас, в этой комнате, с этим мальчиком, Нацуко позволяла себе их снять, обнажая весь тот ужас, что таился под внешней бронёй. —… — Нацуо так ничего и не ответил. Он только опустил голову вниз, уставившись в пол, и долго, очень долго, думал над её словами, переваривая, пережёвывая их. Была ещё одна важная деталь, которую он, возможно, не осознал, но которая чувствовалась в воздухе: она впервые, за всё время их знакомства, осмелилась рассказать что-то настолько тяжёлое, настолько личное. Она впервые открыла свою боль кому-то, кроме бывших сослуживцев, с которыми переехала сюда. Она больше ни с кем не была близка и не собиралась, как думала раньше, кому-либо доверять столь сокровенную информацию, что тянула её саму на самое дно. Но сейчас, с Нацуо, она сделала этот шаг. --- В один из следующих дней, когда Фуюми была у Нацуко, а Нацуо ушёл прогуляться один по своим делам, Нацуко впервые за всё время решила полноценно провести время с ней один на один. Без Нацуо, который обычно был центром её внимания. — Фуюми-сан, тебе бы хотелось приготовить что-нибудь вместе? Можем приготовить… какие-нибудь сладости или что ты хочешь… — предложила она, и это был один из тех редких, очень редких моментов, когда она сама звучала едва ли уверенно, почти робко. Фуюми была немного удивлена её неожиданным предложением, но всё же согласно кивнула — у них было немного времени, Фуюми начала возвращаться домой раньше обычного, потому что ей теперь нужно было приглядывать за Шото по вечерам. — Давайте приготовим дораяки с мороженым.? — предложила Фуюми, и в её глазах мелькнул огонёк. Сама Нацуко лишь молча кивнула, соглашаясь. В самом деле, она предложила готовку как самый оптимальный, нейтральный вариант, как провести время с Фуюми. Она не особо понимала, что нравится таким девочкам, как она — её собственная юность прошла совсем в другом русле, среди казарм, полигонов и военных учений. Она не была в прошлом такой же, как Фуюми. Её заботили совершенно другие вещи — выживание, приказы, долг. Фуюми и Нацуко довольно быстро включились в работу, распределив обязанности. Фуюми довольно быстро, уверенными движениями, начала взбивать яйца с сахаром до лёгкой, пышной, почти воздушной массы. Её руки двигались легко, привычно. Нацуко, стоявшая рядом и наблюдавшая за ней снизу вверх, была довольно удивлена тем, как хорошо, как профессионально она с этим справлялась. От этого у неё появилось странное ощущение, будто бы Фуюми занималась этим уже много-много раз. — Ты уже готовила их раньше сама? — с лёгким, непривычным для неё любопытством и привычной хрипотой в голосе спросила её Нацуко. Фуюми, продолжая взбивать, слегка кивнула. Её лицо на мгновение омрачилось. — Я делаю сладости для себя и братьев, когда домработница уходит по вечерам… ведь отец запрещает домработнице давать Шото какие-либо сладости. Говорит, что так она его избалует, что спортсмену нужна строгая диета… Поэтому я, втайне от всех, даю Шото сладости, когда приглядываю за ним по вечерам, — с лёгким, едва уловимым унынием ответила Фуюми, на мгновение опустив взгляд. Нацуко, услышав это, даже прошипела сквозь зубы, не сдержавшись. С каждым новым словом о её брате, об Эндзи, она ненавидела его всё больше, всё сильнее. Она просто не могла, физически не могла принять факт подобного жестокого, бесчеловечного обращения с детьми. Это было выше её понимания. — Ага, конечно, самый умный нашёлся тут… — с явным, неподдельным раздражением выплюнула она, и в её голосе послышались металлические нотки. Фуюми в свою очередь будто бы пыталась не обращать внимания на этот гнев, сосредоточиться на готовке. Она уже добавила в тесто немного мёда и соевого соуса для карамельного оттенка и также уже просеивала муку и разрыхлитель через мелкое сито, создавая лёгкое, мучное облачко. Нацуко всё же решила отойти от этой тяжёлой темы, ведь в первую очередь она хотела через это времяпровождение узнать о Фуюми чуть больше, поближе. О Нацуо она знала куда больше, и от этого начала ощущать острую, неприятную вину за то, что уделяет одному из детей больше времени. Прямо как делал в своё время… её отец. Она заметила эту ужасную параллель лишь совсем недавно, и это открытие больно ударило по ней. — Фуюми-сан, в этом году тебе исполнится семнадцать, и тебе уже надо будет поступать в университет… ты уже выбрала, на кого именно хочешь поступить? — спросила её Нацуко, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Она в это время смешивала в отдельной миске сливочное мороженое и шоколадную пасту для начинки. Она не особо привыкла к готовке сладостей, так что её движения были неловкими, неуклюжими. Она больше привыкла к полевой готовке — кашам, тушёнке, всему, что можно быстро и сытно съесть в перерывах между боями. — Я хочу поступить на учителя младших классов… — сказала Фуюми, слегка наклонив голову вбок, задумавшись. Её руки при этом продолжали методично просеивать муку. Нацуко немного удивил её выбор. По её собственному, сугубо личному мнению, это была довольно сложная, нервная работа из-за этих неугомонных, вечно орущих спиногрызов. Но она промолчала. — Ты точно уверена? Почему ты решила поступить именно туда? — спросила её Нацуко, ожидая ответа. Бледные, тонкие руки Фуюми в этот момент начали аккуратно перемешивать тесто до состояния густой, тягучей сметаны без единого комочка. — Я хочу помочь другим детям, что оказались в такой же ситуации, как и Шото… я хочу быть тем учителем, который заметит, который не пройдёт мимо. Я чувствую себя такой виноватой за то, что не смогла сделать для Шото большего, потому что… боялась отца, — её голос в этот момент был тихим, почти шёпотом. В нём одновременно слышались и нотки уверенности в своём решении, и глубокая, разъедающая неуверенность в себе. Нацуко тяжело, надрывно вздохнула. К сожалению, избежать того, что Фуюми будет испытывать эту грызущую вину за то, в чём она не имела большой власти, Нацуко не смогла. Не сумела уберечь. И от этого уже она сама чувствовала себя паршиво, мерзко. В этот момент она постепенно, с ужасающей ясностью, осознавала то, что Фуюми, несмотря на всё, что было, на всю боль и несправедливость, всё равно старается помочь тем, кто в этом нуждается. Даже если это вредит ей самой, высасывает силы. И при этом Нацуко не знала, не понимала, как ей помочь осознать, что нужно заботиться и о себе тоже. Она не знала, потому что это она сама, по сути, и заставила её пойти на это, когда уговорила регулярно посещать мать в психбольнице. Имеет ли она сейчас право вообще говорить с Фуюми об этой теме? Имеет ли право упоминать, что она видела те шрамы на спине бедной Юми, которые оставила Рей в тех отчаянных, почти удушающих объятиях? Нет. Не имеет. В этот момент нужно было просто подождать пятнадцать минут, чтобы тесто «отдохнуло», настоялось. Тишина повисла в кухне, но она не была тяжёлой. Нацуко решила спросить немного другой, более практичный вопрос: — В какой университет планируешь поступить? Это был довольно рациональный, конкретный вопрос, как, впрочем, и большинство вопросов, что могла задать Нацуко. Она любила конкретику. Фуюми устало опустила руки и подбородок прямо на стол, уткнувшись лицом в сложенные руки. С лёгким, горьким разочарованием в голосе она сказала: — Я хотела поступить в университет, который не сильно выделяется, обычный, провинциальный. Но недавно отец спросил, куда я собираюсь поступать, и когда я ответила, он заявил, что направление я выбрать могу, а сам университет — нет. Ему нужно, чтобы я училась, по его мнению, «в достойном месте», которое не ударит по его репутации… так что я поступлю в Наганский Императорский Университет Трёх Ветвей, — Фуюми была явно, откровенно расстроена этим решением, принятым за неё. Некоторые её знакомые из не настолько обеспеченных семей, из простых, говорили ей, насколько ей якобы «повезло» иметь такого отца, который оплатит любое обучение. Но Фуюми не хотела снова, в очередной раз, попасть в коллектив, где половина из них — это снобы, считающие себя пупом земли, а другая половина будет смотреть на неё как на девушку «с золотой ложкой во рту», не видя за этим ярлыком живого человека. Нацуко снова прошипела про себя, но на этот раз тише, сдерживаясь. Опять. Как всегда. Причина поведения Эндзи была кристально ясна и отвратительна — ему нужно было сохранить достойный, идеальный внешний облик семьи, и поэтому его старшая дочь должна была поступить в какой-нибудь элитный, разрекламированный университет. И очевидно, ничьего мнения, ничьих желаний он спрашивать не собирался. И неважно, что в этом элитном университете будет в разы больше нагрузка, чем в обычном, и что у Фуюми будет куда меньше свободного времени. От этого наверняка придётся сократить время посещений Фуюми к матери, к Рей, которая без этих встреч снова начнёт угасать. — Ты хоть попыталась сказать ему, что не хочешь туда поступать? — спросила её Нацуко, и в её голосе звучала надежда, смешанная с обречённостью. Фуюми с лёгкой, почти детской нерешительностью ответила: — Сначала я попыталась сказать, но… после он сказал, что нечего спорить, и я… не смогла больше, — Фуюми всё же, как ни крути, испытывала к нему лишь леденящий душу страх. Ни уважения, ни тем более любви она к этому человеку не испытывала. Да, его можно было уважать как героя, как профессионала, но не как отца. Нацуко была не особо довольна тем, что Фуюми не попыталась более напористо, более агрессивно отстоять своё право поступать куда хочет. Но всё же, глядя на её ссутулившуюся фигуру, на её опущенные плечи, она могла её понять. — В следующих ситуациях попытайся отстоять себя, — довольно строгим, почти приказным тоном произнесла она. Это был не столько приказ, сколько пожелание, надежда. Фуюми, включая конфорку плиты, легонько, почти незаметно, кивнула. Кивок вышел нерешительным, но это был кивок. Уже пришло время жарки — тесто настоялось. В это время они обе услышали, как хлопнула входная дверь и в квартиру вернулся Нацуо. Фуюми была явно рада его приходу, её лицо просветлело, и она звонко крикнула из кухни: — Ээй! Нацуо-кун, иди на кухню, мы дораяки тут готовим! Нацуо довольно быстро, почти бегом, пришёл на кухню и, увидев их обеих, лениво, по-домашнему, помахал рукой. — Привет, привет… — Нацуо плюхнулся на свободный стул, который стоял между Фуюми и Нацуко, и с интересом уставился на процесс готовки. В этот момент между Фуюми и Нацуо завязалась их обычная, привычная, непринуждённая беседа. Они говорили на неострые, лёгкие темы, обменивались лёгкими подколками, в которых не было ни капли злости или желания оскорбить. Только тёплая, родная ирония. Нацуко молча, отстранённо, но внимательно смотрела за ними, за этой сценой. Всё же в одном им невероятно повезло — они были довольно дружны и сохранили эту хрупкую, но такую важную связь друг с другом. Сама Нацуко не отличалась хорошими, тёплыми отношениями с братом, и видеть то, как они оба держатся вместе, как подшучивают друг над другом, было для неё чем-то успокаивающим, почти терапевтическим. Всё же это был будто первый, робкий сигнал к тому, что Нацуо действительно пойдёт по иному пути, чем его отец. Что он не повторит его ошибок. Так что пока у неё вызывала тревогу лишь другая, не менее важная мысль, которая только сейчас, глядя на них, начала оформляться в голове: лишь бы Фуюми не повторила судьбу Рей. Нацуко так долго, так упорно была зациклена на том, чтобы Нацуо не повторил судьбу отца, что даже не обратила внимания на другую, не менее опасную параллель. Что и Фуюми бы не стоило повторять судьбу матери. — Фуюми, — резко, неожиданно, начала Нацуко, чтобы привлечь внимание племянницы. Фуюми и Нацуо, услышав её голос, синхронно, как два любопытных хорька, повернули к ней головы. — …после готовки мне с тобой нужно будет поговорить с тобой наедине… о мальчиках, — тонким, едва уловимым намёком, стараясь звучать как можно более нейтрально, сказала Нацуко. И в этот момент Фуюми пискнула и густо покраснела, залившись румянцем до корней волос. Она вообще ни с кем, никогда, не говорила на эту тему, так что ей было явно неловко, почти стыдно. Нацуо, увидев реакцию сестры, лишь усмехнулся про себя и, не удержавшись, с лёгким, беззлобным стёбом ответил: — Можешь не волноваться на этот счёт, Нацуко, она и парни — это вещи несовмес… Не успел Нацуо договорить, как тут же получил лёгкий, но ощутимый подзатыльник от сестры. Он, впрочем, ничуть не обиделся, а только звонче рассмеялся. В довольно скором времени они пожарили все блинчики на сковороде, и после в них аккуратно заложили приготовленную начинку из мороженого и шоколадной пасты, сложив по два одинаковых, румяных панкейка вместе. Фуюми и Нацуо в довольно быстром темпе, с аппетитом, набросились на еду. Сама же Нацуко, более сдержанная, взяла лишь одну штучку, скорее для проформы. Тесто оказалось на удивление мягким, нежным, буквально таяло во рту. Всё же навыки готовки у Фуюми были более чем хорошими, профессиональными для её возраста. Фуюми, не забывая о главном, взяла небольшой пластиковый контейнер и аккуратно положила туда парочку дораяки, закрыв крышкой. Нацуко и Нацуо, заметив это, сразу поняли — она берёт их для Шото. Они молча, но понимающе, переглянулись и лишь кивнули про себя, одобряя. Уже в скором времени, когда солнце медленно, величественно начало клониться к закату, окрашивая небо в тёплые, оранжево-розовые тона, Нацуо и Фуюми засобирались домой. Они шли по вечерним улицам, и во рту у обоих ещё оставался сладкий, приятный привкус дораяки. Фуюми сегодня, после этого разговора, после этой совместной готовки, будто бы стало немного легче на душе. Тот тяжёлый груз, что она постоянно носила на плечах, на миг стал чуточку менее ощутимым. Всё же Нацуко, хотя и была внешне холодной, отстранённой, даже суровой, но всё же, медленно, по-своему, училась делать хоть что-нибудь, чтобы её племянники чувствовали себя лучше. Чтобы знали, что они не одни.