Глава 27. Фуюми Тодороки. Рей Тодороки. Танец свободы и тени прошлого

Тёмный офис. Совершенно глухой, без единого окна, и пустой, если не считать двух стульев и массивного стола из чёрного дерева. Воздух здесь был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом старой бумаги и чего-то неуловимо сладковатого, то ли ладана, то ли тлеющих углей. Так давно Акихико здесь не находился. Когда-то, в прошлой жизни, здесь ему отдавали последний приказ, отсюда он уходил на очередное задание, не зная, вернётся ли. Но теперь он пришёл сюда за своим освобождением. Освобождением от этого угнетающего, незаметного, липкого рабства, которого он сам, по доброй воле, не замечал долгие годы. Сам Все за Одного, эта массивная, давящая фигура в центре комнаты, прекрасно понимал, что Акихико всё осознал. Он уже давно, с некоторых пор, подозревал, что его лучший, самый преданный пёс сошёл с поводка. Слишком редко стали происходить их встречи, слишком независимым стал взгляд его чёрных, звёздчатых глаз. Но также он, старый, опытный манипулятор, понимал и другое: Акихико не глуп. И он прекрасно осознаёт, что будет с ним и с теми, кто ему теперь дорог, если он посмеет встать на пути его планов, открыто выступить против. — Так и так… видимо, ты, как домашний котёнок, решил осесть, как только тебе дали чуток ласки? Не ожидал от тебя такого… даже жалко, право слово. Какие-то две женщины, жена и дочь героя, испортили такого ценного сотрудника, — томно, растягивая слова, и одновременно властно, с металлическими нотками, проговорил Все за Одного. Он небрежно, одним пальцем, листал документ, лежащий перед ним — тот самый, что должен был отвязать от него его питомца, разорвать эту пуповину. Акихико сидел напротив него на жёстком стуле, внешне спокойный, лишь немного притоптывая копытом по каменному полу. Этот нервный тик выдавал его внутреннее напряжение, но голос звучал ровно, без дрожи. — Бывает всякое в жизни. Мы оба с вами всё понимаем. И поэтому думаю, нам обоим будет выгодно, если я закрою рот, а ты не будешь трогать меня и мою… семью, — да, Акихико наконец осмелился произнести это слово вслух, здесь, в логове зла. Он назвал этих двух женщин — Рей и Фуюми — своей семьёй. Теперь жена и дочь героя номер два были его семьёй. Его семьёй, что была готова понять и принять его после всего того, что он совершил. Принять при одном условии — если он будет искренне, каждый день, работать над собой, меняться. И Акихико был готов. Он никогда ещё не был так готов к чему-либо в своей жизни. А главное, что ему нужно было сделать сегодня — наконец снять с себя эти невидимые, но такие тяжёлые оковы. Выгодной для обоих сторон, циничной, но честной сделкой. — На словах мы оба много что можем сделать. А что же на деле? Какие меры наказания мы можем предложить друг другу в случае нарушений, друг мой бывший? — спросил его с лёгкой, почти издевательской авантюрностью Все за Одного. Он опёрся подбородком на сложенные ладони, и вся его огромная фигура, казалось, излучала силу и власть. Он был всё так же харизматичен, всё так же подавлял одним своим присутствием, одной своей аурой, от которой у многих подкашивались колени. Но это не могло помешать Акихико выполнить задуманное. Он слишком долго готовился к этому моменту. — В случае если кто-то из нас нарушит условие сделки, то контакт обнуляется. Думаю, это достаточно справедливое условие, — заявил Акихико, заложив руки за спину. На его лице сияла всё та же яркая, жуткая улыбка с заострёнными, как у акулы, зубами. Но сейчас, в полумраке этого кабинета, она не выглядела так уж дружелюбно, как тогда, когда он улыбался Фуюми или Рей. Сейчас в ней читалась сталь и готовность к бою. Но Все за Одного, проживший больше ста лет, повидавший тысячи таких улыбок, очевидно, не был так прост. — Хорошо. В таком случае ставь свою подпись. У нас у обоих будут копии контракта… — Все за Одного лёгким, почти небрежным движением пододвинул по полированной столешнице один экземпляр договора к Акихико. Акихико не колебался ни секунды. Он решил сделать подпись окончательной, не оставляющей сомнений. Он поднёс указательный палец к губам и, полоснув острым зубом, откусил небольшую часть кожи. Боль была резкой, но привычной. Из пальца тотчас же засочилась алая, густая кровь. Он окунул в неё лёгкое перо, лежащее тут же на столе, и твёрдой, уверенной рукой вывел свою подпись внизу документа. Кровь впиталась в бумагу, оставляя багровый, нестираемый след. Все за Одного лишь самодовольно, удовлетворённо хмыкнул, наблюдая за этим ритуалом. Затем, не меняя выражения лица, он проделал точно такую же процедуру со своим пальцем. Кровь смешалась на бумаге. Теперь их контакт был подписан кровью, скреплён древней, неформальной, но от того не менее крепкой клятвой. Он не мог быть нарушен без последствий. Акихико медленно, с чувством глубокого облегчения, встал с места. Он взял свою копию договора, бережно, почти благоговейно, сложил её и убрал во внутренний карман своей куртки. — В целом, не буду желать тебе проклятий. Делай что тебе угодно, пока это меня не касается. Встретимся в аду, князь тьмы, — бросил он на прощание, лениво махнув рукой. И, не оглядываясь, вышел из этого места, куда больше никогда не собирался возвращаться. Ночной воздух ударил в лицо свежестью, свободой. Акихико глубоко вдохнул, и его лёгкие, казалось, расширились, впуская этот чистый, ничем не отравленный воздух. Теперь он наконец мог продолжить свой путь к своему новому «я». К тому человеку, который будет достойно, шаг за шагом, лечиться и жить в этом обществе. К человеку, который заслуживает семью. --- Уже этой ночью он собирался тренировать Фуюми на их обычном месте — на краю обрыва. Но сегодня, как он чувствовал, их тренировка должна была быть особенной. Теперь Акихико обучит её особой технике, той, что не имеет себе подобных. Той, что была частью его самого. Когда Фуюми, как обычно, ловко забралась на обрыв, пробираясь через знакомые заросли, она увидела нечто необычное. Акихико не стоял на месте, не ждал её. Он двигался. Он будто танцевал у самого края пропасти, его длинное, тонкое тело изгибалось, повиновалось какому-то внутреннему, неслышному ритму. Фуюми тут же заметила, что его палец, которым он обычно щёлкал, был замотан большим количеством свежих бинтов, и явно заинтересовалась, что же произошло. Но не успела она произнести и слова, как Акихико, почувствовав её присутствие своим звериным чутьём, не оборачиваясь, ответил: — Теперь я свободен, дочурка. Я окончательно бывший злодей. У Фуюми на мгновение остановилось дыхание. Воздух застыл в лёгких. Он никогда, ни разу, не говорил ей о своих планах на такое грандиозное, судьбоносное событие. Но всё же он сделал это. Сделал всё, что нужно. Без каких-либо лишних прецедентов, без шума и пыли. Теперь он поступил как человек. Как мужчина. Как тот, кто достоин искупления. Фуюми замерла в лёгком ступоре, переваривая его слова, осмысляя всю глубину произошедшего. Всё же Акихико, при всём своём безудержном болтливом характере, умел хранить секреты. В один момент, придя в себя, Фуюми осмелилась подойти к нему ближе. Она помнила о его особой технике боя — той, что он ей показывал. Та техника часто напоминала танец — странный, пугающий и завораживающий одновременно. Акихико использовал манёвренность и невероятную гибкость своего тонкого, длинного тела для того, чтобы запутывать противников, утомлять их, уходить от ударов. Но сейчас этот танец, что он исполнял на краю пропасти, был словно танцем свободы. Не защиты, а освобождения. — Присоединяйся ко мне, дочуркинс.. — с лёгкой, чуть хрипловатой интонацией, полной тепла, заявил Акихико. Он всё ещё продолжал свои плавные, текучие движения, ожидая, когда Фуюми встанет рядом и начнёт повторять за ним. Фуюми ощущала лёгкое смятение, неуверенность, но всё же была немного восхищена его грацией, его пластикой. И она решила попробовать. Шагнула в этот танец. --- Луна, холодная и острая, как обломок льда, висела в бархатном, бескрайнем небе, заливая серебристым, призрачным светом край обрыва. Внизу, в чёрной, непроглядной бездне, спал бескрайний лес. Его кроны колыхались тихим, мерным шёпотом, похожим на дыхание спящего великана, на его медленные, тяжёлые вздохи. А на самом краю, там, где камень уступал место пустоте, где земля обрывалась в никуда, они танцевали. Он был высок и невероятно тонок, его силуэт, вытянутый и острый, казался вырезанным из самой ткани ночного мрака — длинное, изогнутое лезвие, готовое к смертельному танцу. Каждое его движение было отточенным до совершенства, почти неестественным для человеческого тела, и с тихим, сухим, ритмичным стуком о камень отбивали время его узкие, чёрные копыта. Его лицо, бледное и вытянутое, как у театральной маски, освещала улыбка — яркая, жуткая и бесконечно загадочная. В глубине этой улыбки теплилась бездна тысячелетней, накопленной тоски и внезапная, почти детская, чистая радость этого мгновения, этого танца вдвоём. А когда лунный свет скользил по его приоткрытым губам, он вспыхивал крошечными, острыми бликами на кончиках частых, хищных зубов. Против него, как солнечный зайчик против ночной свечи, как искра против тьмы, металась она. Семнадцать вёсен, семнадцать лет боли и надежды подарили ей не рост, не силу, но внутренний огонь. Невысокая, гибкая, как тростник, она была его живым зеркалом, его отражением в мире света, его надеждой. Её движения были такими же резкими и точными, как у него, но в них ещё читалась неуверенность, порывистость юного, дикого зверька, впервые выпущенного на волю из клетки. Она ещё не танцевала, а скорее ловила танец на лету, училась ему в реальном времени, повинуясь тому неведомому, древнему ритму, что диктовал ей папаша. Их танец был абсолютно лишён музыки, кроме той, что рождалась в них самих: сухой, дробный стук копыт по камню, лёгкий, почти неслышный шорох её сапог, их синхронное, сбивающееся дыхание — свист ветра и тихий шёпот. Они взмывали руками вверх, будто вздымая невидимые, тяжёлые покровы ночи, и их длинные пальцы в один миг впивались в лунный свет, сжимали его, чтобы в следующий — рассыпать миллионом серебряных брызг. Они кружились в бешеном, неудержимом вихре, и казалось, ещё мгновение — и он, длинный и тёмный, неминуемо сорвётся в чёрную пропасть, исчезнет навсегда. Но она, манёвренная, лёгкая и яркая, всегда, в последнее мгновение, оказывалась там, где нужно, чтобы стать его противовесом, его частью, его связью с реальностью в этой странной, пугающей геометрии. Это был ритуал. Дикий, древний, первобытный и бесконечно нежный. В его жуткой, оскаленной улыбке сейчас читалась не гордость за себя, а тихое, глубокое смирение. Смирение от того, что он наконец-то, после стольких лет, может показать ей это — свой язык, язык ветра и пустоты. Язык, на котором он говорил с самой смертью. А в её широко раскрытых, полных изумления и восторга глазах, в этих голубых озёрах, горел не ужас, а чистый, ничем не замутнённый восторг. Она видела его настоящим. Не скрывающим свою дикую, первобытную суть. И чувствовала, как её собственная, забитая, запертая в клетку сущность откликается на этот зов. В унисон. Впервые в жизни. Они замерли на самом краю, его длинная, изломанная тень и её светлая, хрупкая фигура слились в один двухглавый, причудливый силуэт на фоне бескрайнего, равнодушного звёздного полотна. На миг воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Только лес внизу продолжал своё сонное, убаюкивающее бормотание. А потом он снова, медленно, улыбнулся, оскалив острые зубы, и они одновременно, без слов, шагнули в новый виток своего диковинного, пугающего и такого прекрасного танца — отец и дочь, ночь и вспышка света, обрыв и бесконечный полёт. — Ах, это действительно чудесно, папаша! Ты так красиво танцуешь… но мне пока до этого далеко… — заложив руки за спину, тяжело дыша после танца, сказала Фуюми. В её голосе слышалось искреннее восхищение и лёгкая, добрая зависть. Акихико, остановившись, пылко, довольно усмехнулся. — Не недооценивай себя, дорогуша. Думаю, ты скоро уже догонишь меня, старика.~ — он вытянул свою длинную руку и, подойдя, немного пощипал её щёку своими тонкими, длинными пальцами. Жест был отеческим, тёплым. Фуюми слегка усмехнулась про себя, опустив голову вниз, туда, где в темноте угадывался лес. Уже скоро, совсем скоро, ей предстояло отправиться в университет, начать новую, взрослую жизнь. — Жаль, что мы станем реже видеться… — с лёгкой, щемящей тоской ответила Фуюми, и её вздох был полон сожаления. В этот момент Акихико вдруг сделал лёгкий, почти незаметный шаг назад. И внезапно, без предупреждения, активировал свою причуду. — Раз уж тебе так будет одиноко, то мне стоит дать тебе компаньона… В тот же миг из его тени, отделившись, материализовалась ещё одна тень. Она была точной, идеальной копией Фуюми — тот же рост, те же пропорции. Но всё было наоборот: её тело было абсолютно чёрным, как смоль, волосы — белыми, как снег, а красные пряди — чёрными. Глаза и рот светились белым, призрачным светом. Выглядела эта теневая Фуюми немного самодовольно, но было видно, что она полностью подчиняется Акихико. Она бесшумно, словно призрак, зашла за спину настоящей Фуюми. Та слегка пискнула от неожиданности, когда почувствовала лёгкое, почти невесомое прикосновение тени. — Ты можешь призывать её по командам, но тогда она будет есть твою энергию, твои силы. Так что просто ешь достаточно, хорошо, нормально, и она тебе спасибо скажет~ — сказал Акихико лихо, довольно. Он подошёл и с лёгким, изящным жестом почесал подбородок теневой копии. Фуюми смотрела на это, и на её лице расцвела тёплая, благодарная улыбка. Она прекрасно, сердцем, понимала, что не только от скуки, не только для компании он дал ей эту тень. Он хотел обезопасить её. Хотел, чтобы у неё была защитница, когда его не будет рядом. Тень могла бы помочь ей в самообороне, если возникнет опасность. Он, как истинный, настоящий отец, хотел защитить своё дитя. Фуюми от этого осознания даже хотелось зарыдать — ведь даже её собственный, кровный отец, тот, кто дал ей жизнь, никогда не собирался этого делать. Ни разу. Это лишь подтверждало простую, но такую важную истину: истинный отец — не обязательно тот, кто связан с тобой кровью и плотью. Истинный отец — тот, кто готов отдать часть себя, чтобы ты была в безопасности. --- Уже этим утром, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь тучи, Акихико вернулся в психбольницу. Он сразу же направился в палату к Рей, чтобы сообщить и ей эту прекрасную, долгожданную новость. Услышав его сбивчивый, радостный рассказ, Рей замерла в ступоре. Она едва могла поверить в это. В то, что Акихико теперь действительно свободен. Что теперь он может полноценно, без оглядки на прошлое, продолжить этот тяжёлый, мучительный путь исцеления и искупления своих прошлых грехов. Наконец-то. — Я рада… я действительно, от всей души, рада… за тебя… — сказала Рей тихо. Она смотрела в окно, на просыпающийся город, и думала обо всей ситуации, обо всём, что произошло за эти годы. Возможно, именно сейчас наступил новый этап для них всех. Новый, светлый этап, где они могут спокойно, не оглядываясь, двигаться дальше. Акихико, сияя, слегка кивнул ей. — Кстати, кстати! Тебя ведь скоро переселят в новую палату, на верхний этаж? — спросил он с лёгким, почти детским азартом в голосе. Рей, оторвавшись от окна, слегка кивнула. — Да, скоро прибудут новые пациенты, и их нужно будет поселить на нижние этажи, а я, как более стабильная, перейду на более верхний этаж… — ответила Рей, машинально заправив выбившуюся прядь белоснежных волос за ухо. В это же время Акихико, не сдержав эмоций, громко, с хлопком, соединил ладони. Рей вздрогнула от этого резкого, громкого звука. Она вздрагивала от любых резких звуков, похожих на удары или хлопки. Это была одна из тех привычек, что въелась в неё за годы брака. И только сейчас Акихико наконец это заметил. Его улыбка на мгновение стала растерянной, ему даже стало слегка не по себе от того, что он вызвал у неё такую реакцию. Он быстро, чтобы хоть как-то унять свою вечную энергию, схватил ручку, лежавшую неподалёку, и начал нервно дёргать, крутить её в руках, перебирать пальцами. — Ты слышала, что на верхних этажах в комнатах есть телевизоры? На средних этажах телевизоры работают на кассетах, а уже на самых высших этажах стоят полноценные, современные телевизоры! Я мог бы раздобыть нам кассет, и мы бы чего-нибудь интересного посмотрели вместе! — заявил Акихико, и в его голосе слышалось такое искреннее воодушевление, такая детская радость от этой простой идеи. Он хитро, с прищуром, глянул на Рей. Она, в свою очередь, тоже была немного заинтригована таким предложением. В психбольнице в целом было особо нечем заняться, время тянулось медленно и тоскливо. А совместный просмотр фильмов, особенно с ним, мог бы помочь ей отвлечься от постоянно роящихся в голове мыслей и хорошо провести время. Рей слегка кивнула, соглашаясь с его предложением. — Только выбери что-нибудь адекватное, нормальное… а то я тебя знаю и твои странные вкусы. — с лёгким, но вполне обоснованным подозрением сказала Рей, глядя на него поверх очков. Акихико в ответ лишь звонко, заливисто, по-своему, засмеялся. — Не волнуйся, дорогуша, у меня хоть и есть кое-какие кассеты со снаффом, но включать я их тебе, конечно, не буду~! — с явным, беззастенчивым поддразниванием ответил Акихико, и его глаза хитро блеснули. Рей, не выдержав этой наглости, слегка, почти символически, потянула его за один из рогов. Акихико, ничуть не обидевшись, лишь громче рассмеялся, и этот смех, такой искренний и тёплый, разогнал остатки утренней тоски в её палате. --- И вот с того дня прошло некоторое время. Фуюми уже вот-вот, совсем скоро, должна была начать свою новую, студенческую жизнь. Шото недавно исполнилось десять лет. К сожалению, с каждым годом он становился всё более отстранённым, замкнутым и холодным. Уже для своего десятилетнего возраста он был не по годам закрытым, молчаливым ребёнком, и Фуюми не могла не сказать, что это сильно, до глубины души, расстраивало её. Она ощущала, будто бы не в состоянии как-либо помочь ему, достучаться до него. Ей было невыносимо больно осознавать, что она никак не может остановить это его медленное, ледяное превращение в статую. В этот день Фуюми, как обычно, закончила приглядывать за Шото. Он уже заснул, утомлённый очередной тренировкой. Нацуо также давно спал в своей комнате. Фуюми же планировала, как и часто, вновь пойти прогуляться с папашей на их обрыв. Она хотела провести с ним как можно больше времени, пока это ещё возможно, пока не началась учёба. Но вот перед тем как уйти, она решила заглянуть на кухню, чтобы быстро перекусить, взять что-нибудь с собой. И там, на кухне, она увидела нечто, чего совершенно не ожидала застать. Её отец, Эндзи, сидел за столом. Он был… пьян. Пустая бутылка сакэ стояла рядом, вторая была наполовину пуста. Он никогда, ни разу, не напивался при Шото, всегда держал себя в руках. Но сейчас, видимо, решил воспользоваться тем, что все спят. Фуюми вообще никогда до этого момента пьяным его не видела. Ни разу за всю свою жизнь. И от этого она была лишь ещё больше напугана — она не знала, что от него теперь ждать. Она никогда не знала его по-настоящему. Может, в таком состоянии он был даже ещё хуже, ещё страшнее. Она решила незаметно, на цыпочках, пройти к холодильнику и взять то, за чем пришла. Но вот пройти незаметно не вышло. Он тут же, резко, обратил на неё свой тяжёлый, мутный взгляд. Фуюми вздрогнула всем телом, застыла. Она напряглась, как струна, от его взгляда. Он был всё таким же холодным, как всегда, но в нём, сквозь алкогольный туман, проглядывала какая-то странная, незнакомая нотка… обиды? Будто бы он даже с трудом, с видимым усилием, смотрел на неё. — Чего ты дрожишь-то? Я, что, по-твоему, монстр какой-то? — рявкнул он, грубо, срывающимся голосом. И в этот момент он резко, тяжело, встал с места, заслоняя своей массивной фигурой свет. Фуюми вдруг, с ужасающей ясностью, поняла, что происходит. Прекрасно понятно, что он осознавал, насколько его действия, его методы, его отношение к семье были ужасными. Он ведь не был совсем аморальным, не был законченным психопатом. Но он годами закрывал на это глаза, оправдывал себя великой целью, считал, что цель оправдывает любые средства. Но при этом подсознательно, глубоко внутри, ему не давало покоя то, что он сделал. Поэтому его так сильно раздражало то, что Фуюми, его собственная дочь, его боится, шарахается от него. Ему не хотелось видеть то, как та, кто когда-то, в раннем детстве, смотрела на него с доверием, сейчас сжимается от страха при одном его появлении. Но вот единственное состояние, единственный момент, когда он мог позволить себе это признать, хотя бы перед самим собой, — это было пьяное состояние, когда защитные механизмы ослабевали. В трезвом уме он никогда не смог бы этого сделать. Он смотрел на её лицо, на эти знакомые черты, и всё больше, с пугающей отчётливостью, видел в нём черты той женщины, которую он сломал так давно и которую также давно не видел — Рей. Фуюми была практически полной, идеальной её копией, только моложе. Ситуацию для него спасали лишь её красные пряди, унаследованные от него самого, голубые глаза и очки. Но даже форма глаз, разрез, были такими же, как у Рей. Это мозолило ему глаза, не давало покоя. Это было постоянное, живое напоминание о том, что он сделал. Всё же не так уж Рей и Эндзи были разны в одном из планов. Им обоим было сложно, почти невозможно, воспринимать внешность своих детей противоположного от них пола. Рей не могла смотреть на сыновей, видела в них отца. Индевор не мог смотреть на дочь, видел в ней мать. Но детям, маленьким, ни в чём не повинным детям, от этого было не легче. В чём они были виноваты? Разве они выбирали себе рождение в этой проклятой семье, где кто-то из родителей будет тебя избегать, ненавидеть или бояться лишь из-за твоей внешности? Эндзи молчал. Всё так же смотрел на дочь. Её напряжённое, бледное лицо, сжатые губы, расширенные от страха глаза — всё это выглядело точь-в-точь как лицо Рей в последние, самые страшные годы их брака. Фуюми всё ещё стояла, замерев от страха, не в состоянии пошевелиться или выдавить из себя тот ответ, который от неё требовался. Губы шевелились сами собой, выдавая лишь разжеванные, мятые звуки — жалкие попытки оправданий, которые она сама не слышала сквозь гул в ушах. Мурашки бушевали по коже, волосы на затылке встали дыбом, а в груди колотилось что-то маленькое и перепуганное, пытавшееся пробиться сквозь рёбра наружу. Она не заметила, как он двинулся с места. Тяжёлые шаги — один, второй — гулко отдавались в полу, и каждый из них будто прибивал её к месту, не давая ни шанса, ни надежды на побег. Воздух вокруг него колыхался от жара, и этот жар, смешанный с запахом сакэ и пота, волнами добирался до неё, обжигал лицо. Кухня, ещё секунду назад обычная, вдруг сжалась до размеров клетки. Свет от лампы дрожал, отбрасывая его гигантскую тень на стену, и эта тень накрывала её целиком, поглощала, как тьма перед рассветом, который никогда не наступит. Её желания за секунду сместились с "хорошо провести время" на единственное, первобытное, животное — "лишь бы я не пострадала". Удивительно жалкое, простое желание, стоящее на самых нижних слоях пирамиды потребностей. Разве этого должна желать дочь героя номер два Японии? Нет. Ей бы стоило мечтать о новой сумочке или волноваться о предстоящей учёбе, а не стоять здесь, в собственной кухне, трясясь перед отцом и боясь сказать не то слово. Боясь, что каждое движение, каждое дыхание, каждый взгляд могут стать последней каплей. Но она помнила. Она слишком хорошо помнила, что Рей ни говорила, исхода это не меняло. Если разжечь лесной пожар, никакой водой его не потушить — можно лишь смотреть, как он пожирает всё на своём пути, и молиться, чтобы он остановился сам. Мать говорила тихо, говорила смирённо, говорила покорно — и всё равно получала по лицу. Фуюми была живым свидетелем этого. И она знала: правильных слов не существует. Размышления прервались резко, как удар. Его мазолистая, твёрдая рука — адски горячая от причуды, жаром прожигающая кожу — сомкнулась на её подбородке. Пальцы впились в нежную плоть с пугающей уверенностью, заставляя поднять голову, вынуждая смотреть ему прямо в глаза. Даже сквозь алкогольный туман в его взгляде читалась стальная, несгибаемая воля: он не потерпит неуважения. Не потерпит страха. Не потерпит, чтобы она смела не смотреть на него, когда он стоит перед ней. Её челюсть заныла под его хваткой. Рот приоткрылся, но ни звука не вырвалось наружу — только тихий, сдавленный вздох, больше похожий на всхлип. Она с трудом, через силу смотрела в тот самый взгляд, что сгубил её мать. Тот самый, из-за которого Рей, сжимая её руки в своей психиатрической палате, шептала с ледяной убеждённостью: "Я не отдам тебя замуж. Никогда. Я не позволю тебе оказаться в руках мужчины, если эти руки будут хоть каплю похожи на руки твоего отца". Сейчас Фуюми понимала это каждой клеткой своего дрожащего тела. Она чувствовала его пальцы на своей коже. Чувствовала, как легко, с каким пугающим отсутствием усилия он мог бы сжать их чуть сильнее — и сломать ей челюсть, как сухую ветку. Эта мысль — ясная, холодная, неумолимая — царапала сознание, и на глазах выступили слёзы. Тонкая, предательская пелена, которую она изо всех сил не позволяла вырваться наружу. Она не даст им упасть. Не даст ему повода. Ни для чего. Ни для злости. Ни для «воспитания». Она смотрела в его глаза — и в них мелькало что-то странное. Злость? Обида? Боль? Всё вместе, переплетённое в тугой узел, который он сам не мог распутать. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, будто он с кем-то боролся внутри себя. Минута. Всего одна минута. Но она растянулась в вечность — вязкую, липкую, как патока, в которой нельзя пошевелиться. А потом он отпустил. Рука разжалась так же резко, как и сжалась, и Фуюми почувствовала, как кровь приливает к щекам, оставляя на коже болезненные отпечатки пальцев. Эндзи шатнулся назад — тяжело, неуклюже, как медведь. Он смотрел на неё, тяжело дыша, и в его взгляде за секунду промелькнула целая гамма эмоций: от ярости до смятения. Он стоял, шатаясь, и смотрел на неё — на её лицо, на её глаза, на её дрожащие губы, — и в этом взгляде было столько боли, что на миг Фуюми показалось: он сейчас упадёт на колени. Он сейчас сделает что-то, что разрушит всё окончательно. Но он не сделал. Вместо этого он развернулся — медленно, с видимым усилием — и, громко, с хриплым выдохом, побрёл прочь. Каждый шаг был тяжёлым, словно он нёс на плечах груз всех своих лет, всех своих решений, всей своей одержимости. Дверь в офис открылась и закрылась за ним с глухим стуком. Тишина. Она накрыла кухню, как одеяло, в которое заворачивают трупы. Фуюми стояла неподвижно, всё ещё чувствуя на своём подбородке его пальцы. Боль от ушибов начинала проступать, медленная и тянущая. Она не могла пошевелиться. Не могла вздохнуть полной грудью. Её колени дрожали, и она знала: если она сейчас сделает хотя бы один шаг, они просто подкосятся, и она рухнет на холодный пол, и тогда уже не встанет. Она ждала. Секунду. Две. Три. Дверь в офис оставалась закрытой. Фуюми сглотнула — горло было сухим, как бумага — и медленно, словно училась ходить заново, сделала шаг к холодильнику. Всё внутри неё дрожало: руки, ноги, даже, казалось, сердце. Она открыла дверцу, не глядя, схватила первое, что попалось — пачку моти — и сунула в карман, даже не помня, зачем она ей. У неё была только одна мысль: выбраться. Быстро. Незаметно. Пока он не передумал. Пока дверь не открылась снова. Ей нужно было скорее на воздух, к папаше Акихико, туда, где было безопасно. Она выскользнула из дома, почти не дыша. Ночной воздух ударил в лицо — прохладный, влажный, живой. Фуюми прижалась спиной к стене дома и вдохнула. Глубоко. Впервые за бесконечные минуты. --- Вновь мы вернёмся в психбольницу, ведь нам стоит упомянуть кое-какую важную деталь. Крайне важную деталь, которая многое объясняет. Всё же Рей и Акихико успели уже долгий срок отмотать в этом заведении. Окружение здесь довольно сильно сменилось. Старые пациенты, кто знал Рей как «лгунью», жену героя, которая якобы его оклеветала, кто помнил её историю, постепенно выписались или перевелись. И Рей уже не стала, как в первые дни, рассказывать свою историю всем подряд, каждому встречному. Из-за этого её старая, грязная репутация была известна лишь только немногим старожилам, кто до сих пор здесь находился. Большинство же пациентов были новенькими, и Рей уже постепенно, с осторожностью, начинала с ними общаться. Да, дружба с ними не была такой же глубокой, крепкой и доверительной, как у неё с Акихико. Но всё же она постепенно, по капле, вновь становилась частью общества, частью этого маленького мирка. Она выходила из своего многолетнего «кокона», в который закуталась после смерти Тойи. Но, к сожалению, всё же это было достигнуто путём сокрытия правды. Рей понимала, прекрасно понимала, что общество, даже это, больничное, не примет ту ситуацию, где герой, символ, был бы в плохом свете. Они отвергнут эту правду, как отвергали её всегда. Так что всё ещё единственным по-настоящему преданным, понимающим другом оставался лишь Акихико. Тот, кто сам был изгоем. А вот, кстати, и о нашем дорогом, рогатом, неугомонном идиоте. Он всё же исполнил своё обещание по поводу кассет. И да, снафф, к всеобщему (и особенно Рей) облегчению, он не принёс. Но вот зачем, спрашивается, он притащил старую, потрёпанную кассету с фильмом «Очень страшное кино»? Хотя, если подумать, ладно. Фильм был хотя бы смешным, несмотря на обилие пошлых шуток и откровенно тупого, абсурдного юмора. Акихико весь просмотр, все полтора часа, пролежал у неё на коленях, устроившись по-кошачьи удобно. Он в целом и вовсе не имел какого-либо чувства стыда или неловкости, учитывая, что он вот так запросто лежал на коленях замужней женщины, даже не задумываясь о том, что в этом может быть что-то не так. Но всё же, в некотором плане, он даже вырос в понимании границ и приличий — он ведь даже не притащил какого-нибудь реального, душераздирающего хоррора, а выбрал лёгкую развлекаловку. С его стороны, с его-то тёмным прошлым, это было вообще удивительно, почти чудо. Задумавшись об этом, о том, как он меняется, Рей даже слегка, по-матерински, похлопала его по голове, пока тот заливался смехом, глядя на очередную нелепую драку маньяка и незадачливого героя по имени Синдзи на экране. Всё же, что ни говори, а этот вечер, этот дурацкий фильм и его голова на её коленях были куда лучше, чем очередная бессонная ночь в компании кошмаров. Момент был лучше среднего и дал Рей некоторое, пусть и временное, но такое нужное отвлечение от постоянно роящихся в голове мыслей. От мыслей о прошлом, о будущем, о детях, о вине.