Глава 28. Нацуо Тодороки. Разбивая броню.

В этот день Нацуо возвращался домой в особенно хорошем настроении — редкое, почти забытое чувство. Он недавно смог подружиться с одной компанией в химико-биологическом кружке, куда ходил с огромным удовольствием, и сегодня они вместе гуляли по городу, болтая о всякой ерунде, смеясь над глупыми шутками. Всё же это давало ему некоторую разгрузку, позволяло отвлечься от тех тяжёлых, давящих мыслей, что душили его день ото дня, как удавка. Сейчас было ещё не темно, но постепенно вечерело — небо окрашивалось в мягкие фиолетово-розовые тона, фонари только начинали загораться. Нацуо собирался зайти к Нацуко, чтобы забрать свои вещи, оставленные с утра, и потом пойти домой. Сестра, Фуюми, была сейчас с матерью в психбольнице и также скоро должна была вернуться. Погода на улице была довольно освежающей — уже наступила весна, воздух пах талой водой, молодой листвой и свободой. Нацуо шёл, насвистывая какую-то мелодию, и думал о том, как хорошо было сегодня. Но всё же не суждено ему было дойти спокойно. Нацуо чаще всего, чтобы сократить путь, проходил через старые, узкие переулки между кварталами. Обычно ничего плохого там не случалось — он знал эти места как свои пять пальцев. Но не в этот раз. Он вдруг, краем сознания, ощутил чьё-то присутствие сзади. Какой-то шестой чувство, обострённое годами тренировок и постоянного ожидания опасности, забило тревогу. В этот момент, не раздумывая, он решил резко обернуться, но перед этим, как учила Нацуко, инстинктивно отклониться назад корпусом. Она сотни раз повторяла ему этот приём: при внезапном нападении сзади, если противник целится в голову, нужно сначала уйти с линии атаки, а уже потом смотреть. И к сожалению, её уроки оказались не напрасны. В тот самый миг, когда Нацуо обернулся и отклонился назад, он увидел прямо перед своим лицом бейсбольную биту, просвистевшую в воздухе в опасной близости от его головы. Ещё секунда промедления — и она бы встретилась с его затылком. Нацуо побледнел так, что, казалось, кровь отхлынула от лица. Сердце на миг остановилось, а затем забилось с бешеной, неистовой скоростью где-то в горле. Он быстро, почти автоматически, сделал несколько шагов назад, разрывая дистанцию. Реакция, отточенная на тренировках, сработала безупречно. Перед ним стоял мужчина среднего роста, одетый в грязную, потрёпанную одежду. Его внешность сразу выдавала материальную неблагосостоятельность — давно не стиранная куртка, рваные джинсы, небритое, осунувшееся лицо. В руке он всё ещё сжимал ту самую биту. Нацуо лихорадочно, за доли секунды, прокрутил в голове возможные варианты. Два основных: либо его хотели похитить ради выкупа — дети героев всегда были лакомой добычей, — либо это какой-то явно неадекватный, психически нестабильный ненавистник Индевора, решивший выместить злобу на его сыне. С обоими вариантами Нацуо, к сожалению, сталкивался раньше, в своей недолгой жизни. Но обычно он успевал заметить слежку заранее, предотвратить ситуацию прежде, чем к нему успевали подойти вплотную. Сегодня же, из-за расслабленного, почти счастливого состояния, он был менее внимателен, позволил себе эту роскошь — и вот результат. Нацуо намеренно держался стойко, внешне спокойно. Он не позволял себе показывать ни страха, ни гнева, хотя сердце в груди колотилось так сильно, что, казалось, готово было выпрыгнуть прямо из грудной полости, разорвав рёбра. Адреналин обжигал кровь. — Что тебе нужно? — спросил он коротко, жёстко, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он надеялся, что этот тип будет достаточно глуп, чтобы ответить. Ведь ответ дал бы Нацуо понимание, какую тактику выбрать. Если его хотят похитить, то, вероятнее всего, будут пытаться вырубить надолго — ударом по голове, уколом снотворного. Тогда ему нужно будет защищать в первую очередь те области, через которые это сделать проще всего: шею, затылок, солнечное сплетение. Но если цель была просто навредить, покалечить или даже убить из ненависти, то тогда Нацуо стоило бы защищаться с более сильным, агрессивным напором, бить на опережение. Нацуо ощущал, как по шее, под воротником куртки, скапливался липкий, холодный пот от всепоглощающей тревоги. Но он не позволял себе его вытереть, не делал лишних движений. В этот момент злодей, не говоря ни слова, резко, неожиданно, полез свободной рукой в карман своей грязной куртки и достал оттуда медицинский шприц с мутной жидкостью внутри. И тут же, с неожиданной для его внешней неповоротливости скоростью, бросился на Нацуо, целясь иглой прямо ему в шею. Всё стало ясно. Намерение заработать. Похищение. В этот же миг перед внутренним взором Нацуо пронеслись все уроки, все часы изнурительных тренировок, что давала ему Нацуко. Каждое её слово, каждый отработанный до автоматизма приём вспыхнули в памяти, как яркие вспышки. Первое, что ему нужно было сделать, — ни в коем случае не дать игле коснуться себя. Злоумышленник уже приблизился слишком близко, так что медлить было нельзя. Нацуо, действуя на чистом рефлексе, резко, со всей силы, ударил ребром ладони по боковой части предплечья нападавшего. Удар пришёлся точно в нервный узел. Рука злодея дёрнулась, разжалась, и шприц, описав дугу, вылетел и покатился по грязному асфальту переулка. Сила удара была недетской. Уж слишком большой для тринадцатилетнего мальчишки, которому скоро должно было исполниться четырнадцать. К сожалению, мальчишке пришлось наращивать эту физическую силу слишком рано. Пришлось становиться сильным, жестоким и быстрым лишь для одного — чтобы защитить себя. Злодей, взвыв от боли, одной рукой попытался схватить Нацуо за шиворот, а второй потянулся к упавшему шприцу. Нацуо, воспользовавшись тем, что противник отвлёкся и наклонился, вложив всю массу тела, резко, как учила Нацуко, ударил его коленом в солнечное сплетение. Удар вышел сокрушительным. Злодей согнулся пополам, из его лёгких с хрипом вырвался воздух. Он, всё ещё не оставляя попыток дотянуться до шприца, скрючился от боли. Нацуо, не теряя ни секунды, схватил его вытянутую руку обеими руками и, используя инерцию и собственный вес, начал заламывать её, брать в жёсткий захват, не давая дотянуться до заветной иглы. Мышцы горели огнём, но он не отпускал. И тут он вспомнил главный совет Нацуко, тот, что она вбивала в него с особой тщательностью. — Ах ты ж, мудила, думал, что можешь вот так нападать??! — заорал Нацуо во всю глотку, намеренно, специально, на всю мощь своих лёгких. Он кричал так, чтобы кто-нибудь снаружи, из основного прохода, услышал его. При этом он кричал умеренно громко — достаточно, чтобы звук нёсся, но не настолько, чтобы привлечь внимание всех вокруг. Нацуко объясняла ему этот парадокс: если кричать слишком громко, на помощь придёт меньше людей, сработает «эффект толпы» — каждый будет думать, что поможет кто-то другой. Нужно кричать так, чтобы звук долетал, но не доходил до всех вокруг. И его расчёт оказался верным. Крики услышали. В переулок, громко топая тяжёлыми рабочими ботинками, вбежал взрослый мужчина. Крепкого, даже массивного телосложения, в рабочей робе и каске, видимо, строитель, возвращавшийся со смены. Увидев открывшуюся перед ним картину — здорового мужика с битой, который пытается напасть на ребёнка, — он всё понял без слов. Его лицо исказилось гневом. Как вообще этот урод смеет поднимать руку на тринадцатилетнего пацана? Тот злодей, краем глаза оценив ситуацию, быстро просчитал свои силы и понял — сейчас лучшее, что можно сделать, это отступить, пока цел. Нацуо, увидев приближающегося спасителя, на мгновение, всего на долю секунды, инстинктивно ослабил хватку. Этого мгновения злодею хватило. Он резко вырвался, сильно оттолкнул Нацуо и, спотыкаясь, прихрамывая, бросился бежать в противоположный конец переулка, быстро скрывшись в лабиринте закоулков. Строитель не стал его преследовать — смысла не было. Вместо этого он подошёл к Нацуо, всё ещё стоящему на слегка дрожащих ногах. — С тобой всё хорошо, пацан? Эти злодеи совсем оборзели — уже на детей средь бела дня кидаются… — с лёгким, но искренним недовольством в голосе сказал мужчина. Он окинул Нацуо оценивающим взглядом. Нацуо, тяжело дыша, начал машинально отряхивать одежду, хотя она была чистой. Он всё ещё был на взводе, на пределе, адреналин бурлил в крови, заставляя мышцы дрожать мелкой, едва заметной дрожью. — Сойдёт… спасибо, что помогли… — сказал Нацуо, слегка опустив голову. Голос его звучал глухо, но ровно. Мужчина, услышав это, лишь звонко, по-доброму усмехнулся и, шагнув ближе, тяжелой, мозолистой ладонью слегка похлопал мальчика по голове. — Да каким бы я был мужчиной, если бы не пришёл? Давай-ка выйдем уже с этого тёмного переулка, и ты домой пойдёшь, а то мало ли… Нацуо кивнул, и они вместе вышли из переулка на освещённую, оживлённую улицу. Здесь, среди людей, под светом фонарей, чувство опасности отступило. Нацуо, повинуясь правилам вежливости, низко поклонился своему спасителю и после этого, развернувшись, отправился дальше, к дому Нацуко. Всё же, как это было прекрасно — знать, что в этом мире, несмотря ни на что, всё ещё остаются те, в ком сохранилась простая, человеческая отзывчивость. От этого случая в памяти Нацуо всплыла другая картина, из далёкого прошлого. Та самая женщина, которая несколько лет назад помогла им с Фуюми избежать столкновения с таким же злодеем, что преследовал их на улице. И он вспомнил храброе, решительное поведение сестры в тот момент. То самое поведение, которое тогда, глядя на неё, вдохновило и его самого. Ему отчаянно хотелось, чтобы сестра ни в чём не нуждалась, чтобы была в безопасности. И по всем её действиям, по тому, как она заботилась о нём, он понимал — она желает ему того же самого. От этих мыслей в голову пришёл тяжёлый вопрос: стоит ли ему говорить Фуюми о том, что только что произошло? Ведь она, узнав, будет ужасно беспокоиться, переживать, возможно, опять распереживается до слёз, накрутит себя. И снова, вспомнил он ту самую страшную историю, что рассказала ему Нацуко про солдата и правду. Может быть, иногда ложь, умолчание действительно необходимы, чтобы уберечь близких от лишней боли? Может, правда не всегда бывает во благо? --- Уже вскоре, погружённый в эти тяжёлые мысли, он дошёл до квартиры Нацуко. Открыв дверь своим ключом и войдя в коридор, он увидел её. Нацуко стояла, прислонившись к стене, и смотрела куда-то в пустоту, в одну точку на обоях. Её взгляд был абсолютно пустым, отсутствующим. Порой у неё бывали такие моменты глубокого ступора — она могла стоять так несколько минут, а то и дольше, совершенно не шевелясь, не реагируя ни на что, полностью уйдя в себя, в свои тяжёлые мысли. Нацуо лишь тихо вздохнул, зная эту её особенность. Он решил не тревожить её, просто подождать, пока она сама выйдет из этого транса. Ему повезло — на этот раз это произошло удивительно быстро, всего через минуту или две. Похоже, основной, самый тяжёлый период мыслей пришёлся на то время, пока его не было дома. — Добрый вечер, Нацуо-кун, — сказала Нацуко всё тем же спокойным, бесстрастным, чуть хрипловатым голосом, будто ничего и не было. Нацуо кивнул и, пройдя в гостиную, где на диване лежали его вещи, начал их собирать. — Ах, да, да, привет, тёть… В это время Нацуко, окинув его профессиональным, цепким взглядом, сразу заметила, что он выглядит как-то помято, не так, как обычно. Глаз у неё, прошедшей войну, был намётан на такие вещи. Она приподняла одну бровь, глядя на него, и тут же, без предисловий, спросила: — Ты с какими бомжами подраться успел? — спросила она, слегка наклонив голову вбок. В её голосе не было паники или истерики, только спокойная констатация факта и желание узнать правду. Нацуо аж напрягся от её прямой, как удар, формулировки. Всё же Нацуко не была столь эмоциональна и чувствительна, как Фуюми. Она не стала бы ахать и охать. Поэтому Нацуо не сильно уж и боялся рассказать ей о произошедшем. С ней можно было говорить по-взрослому. — … да, какой-то урод бабок срубить захотел. — с лёгким, пренебрежительным фырканьем сказал Нацуо, продолжая невозмутимо собирать свои вещи в рюкзак. Нацуко сразу же, с полуслова, поняла, о чём он говорит. Тут всё было более чем очевидно. Не первый и не последний раз. — Ты же сделал всё, как я сказала? — это было первое, что она спросила. Не «ты цел?», не «всё ли хорошо?». А именно это — подтверждение того, что он применил её уроки на практике. Но это вовсе не значило, что она не беспокоилась. Просто ей, в силу её характера и травм, было сложно проявлять заботу так же открыто и нежно, как это делала, например, Фуюми. — Ах, да… удивительно, что я смог взять его руку в захват! Потом заорал, как ты учила, и один мужик, строитель, услышал меня. Он здоровый такой, крепкий. Тот мудак, видимо, испугался и свалил, хех… — сейчас, спустя время, Нацуо рассказывал об этой ситуации с лёгкой, почти довольной усмешкой. Да, это могло показаться странным — смеяться над таким. Но всё же у Нацуо и Фуюми за эти годы выработалась своеобразная, защитная привычка: реагировать на подобные ужасы с лёгкими шутками и подколками. Может, так они пытались отгородиться от вечного, липкого страха и беспокойства, не дать им себя сожрать. — …молодец. Рада, что ты цел, — коротко, но искренне ответила Нацуко. Она отвернулась к окну, глядя на сгущающиеся за стеклом сумерки. Нацуо в этот момент закончил собирать вещи и, подняв голову, посмотрел на её профиль, освещённый тусклым светом настольной лампы. На его лице сама собой появилась небольшая, тёплая улыбка. Всё же, несмотря на её внешнюю суровость, на эту каменную маску, она заботилась о его благополучии. Для него это было главным. — Нацуко… спасибо тебе большое за твои тренировки. Честно. Так бы я сейчас точно был где-то невесть где, в каком-нибудь подвале или того хуже, — вот что решил произнести Нацуо. Он действительно был искренне благодарен за то, что она, эта сильная, израненная женщина, позаботилась о его безопасности, вложила в него эти навыки. Её тренировки не были похожи на те бесчеловечные, жестокие тренировки, которым его отец подвергал Шото. Да, она часто заставляла его, требовала, была строга, но обучала лишь основам самообороны, тому, что действительно могло спасти жизнь. Чтобы у него была возможность защитить себя в этом жестоком мире, где дети героев всегда будут под прицелом, под пристальным вниманием всяких упырей, и где никогда, ни разу, нет гарантии, что их родители-герои придут на помощь. Нацуко, услышав эти слова, медленно опустила голову. Она слегка, едва заметно, кивнула в ответ на его благодарность. Благодарность звучала так искренне, так по-взрослому, что у неё что-то дрогнуло внутри. Но она, по привычке, сдерживала свои эмоции, не позволяла им вырваться наружу. Она не могла, не имела права показать, как на самом деле болит её сердце за этих двоих детей. Да, именно детей. Она всё ещё, несмотря на то, как они выросли и возмужали, видела в них двух тех самых маленьких, испуганных детей у автобусной остановки много лет назад. Детей, что держались друг за друга, потому что были единственным, что оставалось друг у друга в этом мире. Но вот теперь, глядя на Нацуо, она понимала: они постепенно, шаг за шагом, приходят в состояние, когда могут защитить и себя, и тех, кто им дорог. --- С того дня Нацуко, на удивление самому Нацуо, стала чаще делиться с ним различными историями из своей армейской юности. Не героическими, а самыми разными — страшными, грустными, иногда даже нелепыми. Она лишь постепенно, по капле, начинала видеть в нём того, кто может осилить эти истории, осмыслить их, переварить. И главное — сделать из них нужные, правильные выводы. Да, само собой, большинство этих историй были мрачными, тяжёлыми и показывали её жизнь далеко не с лучшей стороны. В них не было места пафосу и героизму, только грязь, кровь и боль. И однажды она впервые решилась рассказать ему и о своей матери: — Я… редко говорю о ней. Она была довольно хорошей, спокойной женщиной. Не героиней, не воином — просто матерью. Но порой она была слишком милосердной для этого мира. Она продолжала оправдывать отца, его отношение ко мне, скучала по Эндзи, по тому, каким он был в детстве, верила, что он одумается. Я понять её никогда не могла, этого её всепрощения. Но она была мне близка. По-своему, но близка. Она умерла от сердечного приступа — когда узнала о моей тяжёлой госпитализации после поражения дыхательных путей, её сердце не выдержало. Мне сообщили об этом слишком поздно — похороны провели без меня, пока я была в госпитале, в коме. Нацуко говорила удивительно спокойно, даже немного холодно, отстранённо. Но вот Нацуо, слушая её, видел: эта ситуация, этот груз, всё ещё висел на её сердце тяжёлым, давящим камнем. Нацуко ощущала внутри себя эту липкую, разъедающую тяжесть вины. Она думала, что именно она, своим ранением, своей слабостью, виновата в смерти матери. Возможно, именно поэтому она никогда ни с кем не делилась тем, что у неё на душе. Не хотела, чтобы кто-то переживал за неё, не хотела, чтобы с кем-то, кто ей дорог, случилось то же самое, что и с её матерью. У Нацуо, мягко говоря, скрипело сердце от её слов, от этого надлома в голосе, который она так тщательно пыталась скрыть. Очевидно, что Нацуко не была виновата в случившемся, абсолютно не была, но продолжала винить себя, грызть изнутри. Она винила себя за всё, что происходило вокруг. Да, она действительно была виновата. В десятках, сотнях, тысячах смертей, которые правительство Аурила, страна, которой она служила, сочла доблестью и достоинством. Убьёшь одного — ты убийца. Убьёшь тысячу — ты герой, офицер, тебе ставят памятники. Убьёшь сотни тысяч — ты правитель, твоё имя вписывают в учебники истории золотом. Но вот лишь единицы, лишь некоторые, способны осознать, насколько это на самом деле ужасно, какая это чудовищная, нечеловеческая ноша. И Нацуко, пройдя через это всё, всё ещё винила себя за каждую допущенную смерть. Как со своей стороны, так и с вражеской. Ведь заслуживали ли они той страшной судьбы, что уготовило им их собственное правительство? Хотя ситуация касалась лишь тех, кто был под влиянием пропаганды или был призван насильно, против своей воли. Но вот если человек добровольно, по собственным, идейным убеждениям, пошёл на эту кровавую дорогу — есть ли ему хоть какое-то оправдание? Всё же, несмотря на свой юный возраст, Нацуо уже достаточно повзрослел, чтобы понимать одну простую, но страшную вещь: Нацуко нужна помощь. И не просто поддержка друга или родственника, а помощь профессионала, психотерапевта. Это было бесспорно, очевидно для него. Она жила абсолютно замкнутой жизнью, в добровольном заточении, лишь бы не наткнуться на триггеры, не вызвать новые приступы. Она тратила свои, и так подорванные, годы впустую, так и не насладившись жизнью в молодости, с её постоянными ограничениями и страхами. Но у Нацуо были серьёзные предположения, что Нацуко откажется от этой идеи, закроется, как всегда. — Нацуко-сан… может, вам стоит обратиться к Кико? Вы же ведь порой общаетесь с ней по поводу мамы, когда приходите… так может, вы бы смогли записаться к ней на психотерапию? — спросил Нацуо тихо, с затаённой надеждой в голосе. Он замер в ожидании ответа тёти. Она же, в свою очередь, замолчала. Замолчала надолго, на несколько томительных минут, которые показались Нацуо вечностью. Да, ей отчаянно хотелось сказать: «Мне это не нужно». Или: «Всё не так плохо, как ты думаешь». Но вот язык не поворачивался произнести это вслух, глядя на Нацуо, на этого мальчика, который столько уже пережил. Что уж говорить, раз уж даже совсем юный парниша, почти ребёнок, смог разглядеть, понял, что у неё серьёзные проблемы? Да, он не был обычным ребёнком, он сталкивался с подобными ситуациями с пелёнок, но всё же… может, ей стоило прислушаться к нему? Стоило хотя бы попытаться отодвинуть это упрямое, годами взращенное нежелание признавать проблему такой, какая она есть? — Я… подумаю, — это единственное, что она смогла из себя выдавить. Прямого согласия она не дала, но и отказа тоже не было. Так что это даже слегка… успокоило Нацуо. Дало ему робкую, хрупкую надежду на то, что Нацуко действительно пойдёт ему навстречу и согласится попробовать. Но были ли эти надежды осуществимы? Мы, наблюдая за этой историей, можем лишь надеяться, что да. --- Уже в этом же месяце Нацуко в один из дней решила лично прийти в психбольницу. Она выбрала время, когда Фуюми будет с матерью. Нацуко знала, что в определённый момент у Кико будет небольшой перерыв между пациентами, и она сможет задать ей все интересующие её вопросы, не отвлекая ту от работы. Да, Нацуко так и не приняла окончательного решения. Очевидно, что это было не так уж и просто — решиться на такой шаг. Она решила опираться на мнение профессионала, на холодную, объективную оценку. Внутри неё теплилась крошечная, почти незаметная надежда на то, что, может, всё не так уж и плохо, и что психотерапия, возможно, и вовсе не понадобится. Но всё же рациональная часть её сознания, та, что прошла войну и научилась смотреть правде в глаза, понимала — такой исход маловероятен. Как бы она ни надеялась, как бы ни отгоняла эти мысли, бегать от своих проблем больше не могло быть решением. Это был тупик. Нацуко впервые за долгое, очень долгое время ощутила, как её желудок буквально сворачивается в тугой, болезненный узел. Это было непривычное и странное ощущение — будто бы что-то держало её на месте, приклеивало к полу, не позволяя сделать этот последний, решающий шаг внутрь кабинета. Но вот для того, чтобы решить проблему, ей нужно было перебороть это неудобство, эту липкую тревогу, как очередную преграду на её жизненном пути. Она глубоко вздохнула, сжала кулаки и толкнула дверь. Дверь закрылась за ней на долгий, очень долгий час. Нацуко прошла через полноценную психодиагностику — во времена причуд подобные процедуры, благодаря развитию технологий, занимали куда меньше времени, чем раньше, но всё равно были изматывающими. И вот, наконец, дверь открылась, и она вышла. В руках она держала лист бумаги с результатами. Она стояла и смотрела на него, едва ли веря в то, что видела перед своими глазами. Буквы плыли, строчки путались. «…1. Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР), хроническое, с коморбидной (сопутствующей) депрессией средней степени тяжести. 1. Расстройство личности по типу «Тревожное (избегающее)» с выраженными чертами «Параноидного».» Оказалось, ситуация была гораздо хуже, намного серьёзнее, чем она думала. В целом, а на что, собственно, можно было вообще надеяться после всего пережитого? Внизу листа также был выписан рецепт на все необходимые препараты и список подробных рекомендаций. Взгляд Нацуко был абсолютно пустым, остекленевшим при рассматривании этой злополучной бумажонки, которая окончательно, бесповоротно, дала ей понять — всё слишком запущено, чтобы отмахиваться. Но оставлять всё как есть, надеяться, что рассосётся само, было нельзя. Да, принудительно её, конечно, никто не госпитализирует, не заставит. Решение, как и всегда, оставалось за ней. И всё же теперь, глядя на этот диагноз, она понимала: решение должно быть таким, что проблему перестанут просто глушить таблетками и отрицанием. Её нужно будет решать. --- Нацуко решила подождать прихода Фуюми и проводить её до дома. Всё же она считала нужным рассказать ей о новых изменениях в своей жизни, о том, что теперь будет происходить. Фуюми, выйдя из палаты матери, была явно удивлена, увидев Нацуко, которая терпеливо ждала её в коридоре. Нацуко давно уже не отводила и не приводила её сюда, так что Фуюми очевидно была в лёгком недоумении. — Ах, Нацуко-сан! А что вы здесь делаете?? — спросила Фуюми с лёгким любопытством, поправив очки. Нацуко, не говоря ни слова, вдруг взяла её за руку своей большой, шершавой ладонью и уверенно повела к выходу. — По пути расскажу, — коротко, но твёрдо произнесла она, не останавливаясь. Уже оказавшись на половине пути до их дома, когда они медленно шли по освещённым фонарями улицам, Нацуко всё же решилась рассказать. — Я прошла психодиагностику у Кико. По рекомендациям, я должна пройти курс психотерапии. Передай Нацуо, что в некоторые дни по утрам меня дома не будет, — лаконично, сухо, по-военному, сообщила Нацуко. Она отпустила руку Фуюми и теперь просто шла рядом. Фуюми была слегка удивлена — всё же она не подозревала о том, насколько сильно всё было запущено, из-за того что проводила с Нацуко куда меньше времени, чем Нацуо. Но, поразмыслив, она подумала об этом как о хорошей, правильной идее. Она своими глазами видела, как терапия влияла на Рей и Акихико, видела эти постепенные, почти незаметные, но такие важные изменения в их поведении и самочувствии. Фуюми слегка улыбнулась про себя, когда тихо, но искренне ответила: — Буду рада, если тебе станет легче, Нацуко-сан. Я уверена, что всё будет хорошо, — и вновь она показала свой неизменный оптимистичный настрой. Ей отчаянно хотелось верить, что терапия поможет и Нацуко. Что она наконец сможет выйти из того кокона, в который так плотно, так надёжно окуталась после переезда в Страну восходящего солнца. Сможет снова жить, а не существовать. Нацуко же, услышав эти слова, лишь слегка, едва заметно, усмехнулась про себя. Всё же, какой бы ни был результат лечения, какие бы трудности ни ждали впереди, в неё верили. Верили те двое, кто за эти годы смог стать ей по-настоящему родными. Удивительно, как такая простая, лёгкая вера, это тихое «я уверена», придавала Нацуко сил. Сил, которых, казалось, уже почти не осталось в её израненном теле, в её повреждённой грудной клетке. Сил, чтобы идти дальше.