Глава 29. Фуюми Тодороки. Рей Тодороки. Выбор света.

Вот и время продолжает течь, неумолимо и бесшумно, как вода в глубокой реке. Так многое изменилось за время нашей истории. Столько всего произошло, столько боли было пережито, столько слёз пролито. В этот же прекрасный, тёплый день Рей наблюдала за одной картиной, что таким простым, почти бытовым образом успокаивала её израненную душу. Акихико и Фуюми сейчас играли в карты за небольшим столом у окна. Солнечный свет, пробиваясь сквозь пыльное стекло, золотил их фигуры, создавая вокруг них мягкое, тёплое сияние. Рей, сидя на своей кровати, поджав под себя ноги, смотрела за их карточным сражением с тихой, едва заметной улыбкой на губах. Фуюми явно была напряжена, её брови сошлись к переносице, и она всеми силами, прищурившись, высматривала на лице Акихихо хоть какие-то эмоции, которые могли бы выдать его карты. Но тщетно. Он сидел напротив неё с той самой надменной, самодовольной, чеширской ухмылкой, и с лёгкостью, почти не глядя, уничтожал её в этой партии. Карты мелькали в его длинных, нервных пальцах с невероятной скоростью. Да, Акихико всё же таким необычным образом учил Фуюми карточным играм. В его собственном, своеобразном видении мира это был уж точно полезный, даже жизненно необходимый навык. Кто знает, где и когда может пригодиться умение блефовать и читать противника? Но на данный момент все партии, одну за другой, вчистую выигрывал Акихико. В одной мере это была такая домашняя, уютная атмосфера. И от этого — такая приятная, такая тёплая. Именно о такой атмосфере лёгкости, простоты и душевного тепла Рей всегда, в самые тёмные годы своего брака, мечтала внутри себя, в своих самых сокровенных, никогда никому не рассказываемых грёзах. И вот, спустя столько лет, в её жизни появились эти люди. Люди, что подарили ей возможность находиться здесь, сейчас, с ними. Хоть камень вины и страха с сердца Рей так и не сошёл, не растворился бесследно и всё ещё висел тяжёлым, давящим грузом на её душе, пригибая к земле. Но теперь, глядя на эту сцену, она постепенно, по капле, училась радоваться даже таким простым, таким маленьким мелочам. В этот момент, сквозь лёгкий звон карт и приглушённые восклицания Фуюми, она вдруг краем глаза заметила движение в дверном проёме. Там, в тени коридора, стояла Кико. Она тихо, одними жестами, подозвала к себе Рей, чтобы поговорить с ней наедине. Рей это явно удивило, сердце на мгновение сжалось в нехорошем предчувствии. Но всё же она, стараясь не шуметь, встала с кровати и так же тихо, на цыпочках, выскользнула за дверь. Оказавшись в пустом, стерильно-белом коридоре, где эхо разносило каждый шаг, Кико решила не тянуть кота за хвост и сразу перешла к делу. — Рей-сан, у меня есть для вас новость. Вы же знаете Нацуко? Ту женщину, что иногда приходит? Вы должны были слышать о ней от Фуюми. И вы, наверное, знаете, что она — полная копия вашего мужа внешне… — сказала Кико, и вдруг по спине Рей пробежал ледяной табун мурашек, а сердце пропустило удар от одного лишь этого упоминания. Да, она всё ещё, спустя годы, не могла избавиться от этого рефлекса. Она становилась напряжённой, скованной, как натянутая струна, от одного лишь имени или намёка на него. Болезненные, выжженные в памяти воспоминания всё ещё терзали её душу по ночам, являясь в кошмарах. — …но с этого момента Нацуко будет посещать курс психотерапии здесь, в нашей больнице. Так что порой, во время ваших прогулок или в коридоре, вы можете случайно увидеться, — Кико решила заранее, по-честному, предупредить Рей о таком возможном, почти неизбежном исходе событий. Сама же Рей, услышав это, ощутила внутри себя настоящую бурю смешанных, противоречивых чувств. С одной стороны, она совершенно не хотела этой встречи. Она боялась. Боялась снова увидеть перед собой живую, ходячую копию человека, которого до сих пор боялась больше всего на свете. Но с другой стороны, где-то глубоко внутри, теплилось и другое, почти незаметное желание. Она хотела увидеть эту женщину, что, по рассказам Фуюми, заменила Нацуо и мать, и отца. Ту, что столько сделала для её детей. Ей не хотелось снова увидеть те глаза — глаза, так похожие на его. Но ей отчаянно хотелось сказать той незнакомой женщине простое, человеческое «спасибо». Спасибо за весь тот неоценимый вклад, что она внесла в их разбитую, искореженную семью. И ещё одна мысль, давно уже жившая в ней, вдруг всколыхнулась с новой силой. Рей давно, в тайне ото всех, думала о том, что ей хочется увидеться с Нацуо. Они не виделись уже целых шесть лет. Шесть долгих, мучительных лет. И Рей не могла не признаться самой себе, что она безумно скучала по нему. Да, она прекрасно знала, что многими чертами, внешне, Нацуо пошёл в своего отца, что он — его почти точная копия. Но всё же он всё ещё был её сыном. Её кровью и плотью. Она испытывала сейчас такую бурю эмоций, такой водоворот противоречий, с которым ей нужно было справиться, чтобы понять, какое решение принять. Рей медленно, погружённая в свои мысли, зашла обратно в палату. Когда она переступила порог, Акихико, с его звериным чутьём, тут же, бросив один взгляд на неё, понял, что что-то не так. Его улыбка на миг стала вопросительной. Фуюми же, хоть и чуть позже, но тоже, заметив странное выражение лица матери, поняла, что что-то тревожит её. Рей молча прошла к кровати и тяжело, с лёгким вздохом, опустилась на неё. Сердце её тревожно, неровно колотилось в груди. — Ну что ж, тебе там наговорили, голубка? Срок увеличили, что ль~? — с лёгким, привычным сарказмом в голосе спросил Акихико, не переставая тасовать карты. Рей, помедлив, всё же решилась на то, чтобы спросить у них совета. Эти двое были единственными, кому она доверяла. — Я… я не знаю… стоит ли мне видеться с Нацуко и Нацуо… — сказала она тихо, почти шёпотом. Фуюми замерла, её глаза расширились от лёгкого шока. Акихико, напротив, продолжал сидеть с невозмутимым видом, лишь слегка притоптывая копытом по полу. Уже через пару секунд, которые показались вечностью, он вдруг задал, казалось бы, не относящийся к делу вопрос: — Ты чувствуешь себя в безопасности рядом со мной и Фуюми? — спросил он, глядя ей прямо в глаза. Фуюми в этот момент, услышав вопрос, мгновенно поняла, к чему ведёт Акихико, и замерла в ожидании ответа матери. Рей же немного не ожидала такого поворота, подумала, что вопрос не в тему, но всё же, подумав, ответила честно: — Думаю… что да, — в её голосе не было фальши. За все эти годы, проведённые в больнице, Акихико и Фуюми стали самыми близкими, самыми родными ей людьми. Единственными, на кого она могла по-настоящему опереться. Услышав это, Фуюми и Акихико внезапно, словно сговорившись, сказали в унисон, их голоса слились в один: — Тогда, может, мы будем с тобой при встрече.? — Тогда, может, мы будем с тобой при встрече~? Рей в этот момент замерла, переваривая их слова. Всё же… возможно, это была не такая уж и плохая идея. В их присутствии, в их компании, ей действительно, наверное, будет легче. Да, это не уберёт проблему в корне, не исцелит её травмы, но может сделать встречу в разы менее болезненной, облегчить этот первый, самый страшный шаг. Фуюми про себя, в душе, была несказанно рада такому исходу событий. В её сердце снова, с новой силой, затеплилась надежда на воссоединение семьи. Того самого, которого она так долго, так отчаянно желала, ради чего и работала все эти годы, не покладая рук, жертвуя собой. Акихико же, хоть и не имел каких-то особо тёплых, трепетных чувств к неизвестным ему Нацуо или Нацуко, всегда был жадным до новых знакомств и впечатлений. Ему было просто интересно. Поэтому ему не составляло труда поприсутствовать на этом мероприятии, поддержать компанию. — Хорошо… тогда я ещё немного подумаю и после скажу вам… — ответила им Рей напоследок, и в её голосе впервые за долгое время послышались нотки решимости. --- В один из следующих дней Акихико нужно было, по расписанию, пойти на очередную процедуру. Уже после, по его возвращению, они втроём решили пойти в палату Рей, просто чтобы провести время вместе. Пока они медленно шли по длинному, белому коридору, они то и дело ловили на себе чужие, любопытные взгляды. Поскольку коллектив пациентов за эти годы частично обновился, не все ещё знали подноготную, не все были в курсе, что Фуюми — это дочь Рей и её мужа, того самого героя. И от этого яркие, огненно-рыжие волосы Акихико и красные пряди Фуюми, выделяющиеся на фоне её белоснежных волос, наталкивали окружающих на совершенно определённую, ошибочную мысль. Они выглядели как маленькая, но очень колоритная семья. — Ах… Рей-сан, Акихико-сан… я так завидую вашей семье… — вдруг, поравнявшись с ними, сказал один из пациентов, пожилой мужчина с грустными глазами. — Даже несмотря на то, что вы оба здесь, в психбольнице, ваша дочь всё ещё заботится о вас и регулярно ходит сюда, не бросает. А мой собственный ребёнок, здоровый, живущий на воле, до сих пор считает меня обузой, стесняется навещать… Рей от этих слов впала в лёгкий ступор. Она открыла рот, чтобы что-то объяснить, но слова застряли в горле. Чёрт, они все неправильно поняли, и теперь нужно было срочно придумать, как это всё объяснить, не создавая ещё более неловкой ситуации. Только вот Акихико, не теряя ни секунды, начал говорить первым, и его слова заставили Рей замереть уже от другой причины. — Да, да, это наша дочуркинс, и она ваще очешуительная! До сих пор посещает и нянчится со своими двумя предками-психами, хехе… — сказал Акихико с абсолютно невозмутимым видом и, для пущей убедительности, положил свои длинные руки на плечи Фуюми, притянув её к себе. Фуюми, услышав это, чуть не подавилась воздухом. Она внутри себя буквально покатывалась со смеху от абсурдности ситуации. Она изо всех сил пыталась не засмеяться вслух, сохранить серьёзное лицо. И, подыгрывая Акихико, таким же слегка наигранным, бодрым тоном произнесла: — Агась, и я так и буду продолжать их посещать… надеюсь, и у вас, господин, всё будет хорошо, не отчаивайтесь. Рей стояла рядом и вообще перестала что-либо понимать. А какого чёрта эти два чертёнка решили подыгрывать этому заблуждению? Зачем они это делают? Рей решила пока ничего не говорить, сохранить нейтралитет, но всё же, когда они, наконец, зашли в палату и дверь за ними закрылась, и она уже собралась сказать им пару ласковых, они вдруг оба, синхронно, разразились громким, заливистым смехом. — ХАХАХА, НУ ОН И ЛОХ, ПОВЁЛСЯ НА РАЗВОД! ХЕХ, НУ ВСЁ, Я ТЕПЕРЬ ОФИЦИАЛЬНО ТВОЙ БАТЕК! - Акихико хохотал, запрокинув голову, его рога чуть не задевали низкий потолок. Фуюми же продолжала смеяться, практически до слёз, до колик в животе, держась за стену. — ОЙ, ДА ЗАТКНИСЬ, Я УЖЕ ДЫШАТЬ НЕ МОГУ… ХЕХЕХ, ЕСЛИ ТЫ МЕНЯ УДОЧЕРИШЬ, ТО ДУМАЮ, ШИШ ЧЕ ИЗМЕНИТСЯ В МОЕЙ ЖИЗНИ! Рей, глядя на них, на эти две хохочущие фигуры, не могла не признать того, как они были сейчас похожи. Будто действительно Фуюми была какой-то странной, но гармоничной смесью Рей и Акихико. Даже если она была лишь дочерью Рей и того, другого человека. А возможно, раз уж её кровный, биологический отец вообще не принимает никакого участия в её воспитании, не интересуется её жизнью, то и действительно не стоит указывать другим на то, что он — её отец? Какая теперь разница? От этой мысли, от этого внезапного, простого осознания, у Рей даже отпало всякое желание как-то их ругать за этот глупый розыгрыш. Она лишь про себя, в душе, тихонько фыркнула, покачала головой и, развернувшись, пошла к кровати, всё ещё краем глаза наблюдая за этими двумя неисправимыми проказниками. --- Вот же новый день и новые, неизбежные происшествия. В этот раз Акихико снова, в очередной раз, получил травму на руке после своей ночной прогулки по окрестностям. В этот раз он гулял один и, увлёкшись, был не слишком уж осторожен, порезался обо что-то острое. Их давняя традиция, что именно ледяная подруга, Рей, залечивает его ранки и царапины, до сих пор сохранилась. Рей молча, с привычной сосредоточенностью, обрабатывала его свежую рану перекисью, заклеивала пластырем. Она сидела рядом на кровати, и краем глаза видела, как Акихико будто о чём-то напряжённо раздумывает, но вот о чём именно, она понять не могла. Даже за столько лет их близкой дружбы она редко, почти никогда, не могла с уверенностью сказать, что у него на уме в данный момент. Его мысли скакали, как дикие блохи. Но всё же, в один момент, когда она уже заканчивала, он вдруг, ни с того ни с сего, выдал вопрос, от которого её руки на мгновение замерли: — Рей-чан, скажи дату, которая тебе нравится! — спросил он с лёгкой, почти детской требовательностью в голосе, глядя на неё своими чёрными, звёздчатыми глазами. Рей аж остановилась, перестав бинтовать. С чего это он вообще спросил её об этом? Но всё же, видя его заинтересованное лицо, она задумалась, чтобы дать ему хоть какой-нибудь осмысленный ответ. — Пожалуй, восьмое декабря… — сказала Рей тихо, после некоторого раздумья. Почему же она сделала именно такой выбор? Во-первых, она всегда, с детства, любила зиму, любила холод, и декабрь, первый месяц настоящей зимы, был для неё наиболее приятным, родным. А почему же она выбрала именно число восемь? Восьмёрка, иероглиф 八, считается в японской культуре самым счастливым и благоприятным числом. Его форма напоминает раскрывающийся веер, расходящиеся в разные стороны пути — она символизирует расширение, рост и процветание. Для неё, для Рей, это число всегда было связано с надеждой. Акихико, услышав ответ, быстро, довольно кивнул и легонько, почти бесшумно, чтобы не напугать Рей слишком громким звуком, хлопнул в ладоши. — Отлично! Теперь это дата моего дня рождения! — с неподдельным, искренним энтузиазмом ответил ей Акихико. Он вдруг резво вскочил с места и, словно ребёнок, прокружился вокруг своей оси, размахивая руками. Рей пришла в лёгкий ступор. Она знала, что он никогда, ни разу в жизни, не отмечал день рождения, потому что просто не знал, когда он родился. Но её удивил и тронул сам его подход к выбору даты, его доверие к её выбору. Акихико, заметив её недоуменное, слегка растерянное выражение лица, лишь громко, довольно усмехнулся и легонько, как делал это часто, ткнул её указательным пальцем в лоб. — Изначально я хотел выбрать себе дату рождения девятого июля, но потом вдруг передумал и не смог придумать ничего хорошего! — всё с той же лёгкой, детской дурашливостью ответил он. Рей, услышав это, подумала про себя, что это очень хорошо, что он в итоге передумал и решил выбрать другую дату. Ведь число девять, иероглиф 九, читается как «ку», что созвучно со словом «ку» — «страдание, мука». Это было несчастливое, тяжёлое число. А июль, с его бесконечными, унылыми сезонами дождей, только усиливал эту мрачную ассоциацию. Вероятнее всего, Акихико, сам того, может, и не осознавая полностью, наконец-то, после стольких лет, подсознательно перестал связывать свою жизнь со страданиями. Перестал ассоциировать самого себя с муками и болью. И поэтому отказался от подобной, тёмной даты. Всё же этот странный, нелепый, но такой родной ей мужчина уже больше не хотел быть ни мучителем для других, ни тем, кто сам находится под чьим-то тлетворным влиянием. Рей в этот момент, проникшись этой мыслью, легонько дёрнула его за руку, притягивая обратно, чтобы продолжить обработку. — Хорошо… думаю, мы сможем его отметить, этот твой новый день рождения, — сказала Рей тихо, но с тёплой ноткой в голосе. Она подняла глаза и встретилась с его широкой, счастливой, чеширской улыбкой. Какой же он всё-таки глупый, нелепый, но до чего же родной козёл… --- Несмотря на то что Фуюми была теперь довольно сильно занята в университете, учёба отнимала много сил и времени, она всё равно, словно по заведённому ритуалу, находила время для того, чтобы посетить мать. В данный момент Фуюми сидела на кровати, поджав под себя ноги, а Рей, в свою очередь, расположилась на стуле возле окна. Она смотрела на свою дочь, которая увлечённо, с огоньком в глазах, лепетала о своих университетских буднях, о новых знакомых, о профессорах, о смешных случаях в студенческом общежитии. Рей уже не настолько сильно, не так отчаянно нуждалась в опоре своей дочери, как раньше. И лишь сейчас, глядя на неё со стороны, она начала видеть намного больше, чем видела прежде. Теперь Фуюми постепенно, с каждым днём, виделась в её глазах не как маленькая, беззащитная девочка, которая должна была быть под опекой матери и при этом, по иронии судьбы, сама поддерживать её. А как отдельная, самостоятельная, сильная личность. Как девушка, которая, несмотря ни на что, выросла сильной, волевой, самостоятельной. Но вот Рей понимала и другое, горькое и болезненное. Она понимала, что Фуюми, по привычке, выработанной годами, редко, почти никогда, не делится своими собственными проблемами с кем-либо. Она не может. Ей кажется, что, рассказывая о своих трудностях, она будет лишь обузой, будет мешать другим. Она привыкла решать всё сама, носить свою боль глубоко внутри. И это осознание, эта мысль, невыносимо расстраивали Рей. Она видела в этом и свою собственную, немалую вину. — Юми-чан… мне нужно кое-что тебе сказать. — начала Рей с лёгкой, едва заметной тревогой в голосе. Она собиралась с духом, чтобы наконец произнести то, чего она так долго избегала, от чего пряталась все эти годы. Фуюми, услышав этот тон, напряглась, её спина выпрямилась. Но она молчала, только внимательно, с лёгким предвкушением и тревогой, смотрела на мать, ожидая, что та скажет. — Просто… я хочу извиниться. Перед тобой. Перед твоими братьями. Да, я понимаю, что одних слов будет мало, что они ничего не исправят. Я понимаю, что на тебя, на твои хрупкие плечи, сложили слишком много, непомерно много. Я понимаю, что было неправильно, чудовищно неправильно избегать Нацуо все эти годы только из-за того, что он внешне похож на него… я понимаю, что мне нужно было раньше, гораздо раньше, помочь Тойе, заметить его боль… я понимаю, что Шото… Рей едва ли смогла закончить это предложение. Голос её сорвался, и по бледным, впалым щекам покатились крупные, тяжёлые слёзы. Она закрыла лицо руками. У Фуюми от этого зрелища, от этого голоса, полного такой искренней, разрывающей боли, сжалось сердце. Она медленно, осторожно, поднялась с кровати, подошла к матери и, сев рядом на корточки, взяла её холодные, дрожащие руки в свои. Фуюми понимала: если она сейчас попросит её не извиняться, скажет, что всё в порядке, это ничего не изменит. Рей всё равно будет продолжать носить эту вину в себе, разъедающую, грызущую. Фуюми лишь надеялась, что мама сможет ощутить то, что она рядом. Что она не одна. Что её слышат. Всё же да, доля вины Рей в произошедшем, безусловно, была. Но она не была настолько огромна, не была той единственной причиной всех бед, чтобы губить себя всю, без остатка, в этом самобичевании. Для Фуюми сейчас самым главным было то, что мать, наконец, признала эту вину. Признала вслух. И была готова, судя по всему, искупить её, работать над собой дальше. Фуюми молчала, не в состоянии найти нужные слова. Она просто держала мать за руки, чувствуя, как те дрожат, пока Рей пыталась, с огромным трудом, сдерживать рвущиеся наружу рыдания. Всё же всем им, каждому члену этой искореженной семьи, было невероятно сложно на этом пути. Но главное, что они продолжали идти. Продолжали делать эти маленькие, мучительные шаги для того, чтобы эта семья имела хоть какой-нибудь, пусть призрачный, шанс на своё исцеление. --- В этот вечер Фуюми, как часто бывало, вновь приглядывала за Шото. Сейчас ему было уже десять лет. К сожалению, с каждым годом ситуация с Шото только ухудшалась. Тренировки отца, Индевора, с каждым годом становились всё жёстче, всё безжалостнее, и маленькому Шото приходилось под них адаптироваться, выживать. От этого, день за днём, год за годом, он становился всё более отстранённым, замкнутым, холодным. Его всё же можно было понять — это была единственная доступная ему защита. Но Фуюми, глядя на это, легче не становилось. Совсем не становилось. Фуюми ощущала себя полностью бессильной в этой ситуации. Ей отчаянно, до боли в груди, хотелось помочь ему, вытащить из этого ада, но вот противостоять отцу, пойти против него, она не была в состоянии. А кто бы мог? Её отца боялись все злодеи Японии, его имя внушало ужас, так почему она, обычная девушка, должна была иметь на это право? Но она не считала, что это хоть как-то её оправдывает. Ни капли. Так что Фуюми, стиснув зубы, пыталась делать хоть что-то, что было в её силах. Она всё ещё, тайком, продолжала приносить ему всякие вкусности, сладости, которые он так любил, пока отца не было рядом. Вот и в этот день всё было ровно так же. Фуюми сидела на полу в комнате Шото, обхватив колени руками, и смотрела, как он ест клубничные конфеты, которые она ему принесла. На её душе после недавнего разговора с матерью всё ещё лежала лёгкая, но ощутимая тяжесть. Она смотрела на его руки, на его ноги — они практически всегда были в пластырях, в свежих ссадинах и ожогах. От этого зрелища на глаза невольно наворачивались слёзы, которые она изо всех сил пыталась сдержать. В этот момент, не в силах больше молчать, она всё же решилась сказать. Тихо, почти шёпотом, боясь собственного голоса: — Мама… просила у тебя прощения… Она не могла посмотреть ему в глаза после этих слов. Она знала, что если увидит его взгляд, то её сердце разобьётся окончательно, не выдержит. Повисла долгая, тягучая пауза. Шото перестал жевать. А затем, спустя несколько бесконечных секунд, раздался его голос — спокойный, ровный, без единой нотки упрёка или злости: — Скажи ей… что ей не нужно извиняться. Таковы были слова юного Шото. Десятилетнего мальчика, прошедшего через такой ад, что и не каждому взрослому снилось. Несмотря на всё то, что он пережил, несмотря на то, что из-за того, что Рей когда-то, в приступе отчаяния, не сдержалась, на его лице навсегда остался этот уродливый, багровый шрам, он всё ещё не держал на неё зла. Он просто не мог. Не умел. Всё же даже в своём юном возрасте, даже будучи таким замкнутым, он всё ещё внутри себя оставался сильным душой. И, что важнее, способным на сочувствие, на прощение. Фуюми, услышав это, едва ли смогла сдержать слёзы, которые всё-таки потекли по щекам. Но в её голове, сквозь эту пелену, оставалась одна, главная мысль: ей нужно оставаться стойкой. Нельзя разрыдаться перед ним в голос, нельзя показывать ему свою слабость. Ведь ему самому сейчас, в этой комнате, в этом аду, было во сто крат хуже, чем ей. --- Этой ночью Нацуо, как это часто бывало в последнее время, вновь уснул прямо на полу, возле алтаря Тойи. Но на этот раз — в одиночку. Его голова покоилась на сложенных руках, лицо было спокойным во сне. — Он снова провёл здесь весь вечер… Подумала про себя Фуюми, когда, тихо войдя в комнату, увидела эту картину. Сердце её сжалось. Она медленно, стараясь не шуметь, присела рядом с Нацуо на холодный пол. Её взгляд упал на фотографию Тойи, стоящую на алтаре. Старший брат смотрел на неё с цветного снимка своим вечным, застывшим пустым взглядом. Затем Фуюми опустила голову, посмотрела на спящего Нацуо. Её рука, словно сама собой, потянулась к тому самому кулону в виде бело-красной снежинки, что висел у неё на шее. Тому самому, что они с Нацуко подарили ей на день рождения много лет назад. Она сжала его в ладони, чувствуя пальцами прохладу металла. Затем снова подняла голову к фотографии Тойи. Одной рукой она сжимала кулон, а второй, бережно, придерживала тело своего брата, чтобы он, не дай бог, не упал во сне. — Тойя-нии… надеюсь, ты примешь мамины извинения. — тихо, словно молитву, едва шевеля губами, произнесла Фуюми. В её голосе слышалась такая неподдельная, детская надежда. Она помолчала, а затем, переведя взгляд на спящего Нацуо, добавила, всё так же тихо, чтобы не разбудить: — И ты тоже… Нацуо-кун… И именно в этот момент, сказав это, она больше не смогла держать себя в руках. Плотина, которую она возводила годами, рухнула. Из её глаз, не в силах больше сдерживаться, хлынули слёзы. Она плакала беззвучно, но отчаянно, сотрясаясь всем телом. Плакала от всей той надежды и от всего того горя, что одновременно, в невообразимой смеси, держались в её душе. Клей этой разбитой семьи всё ещё держался. Держался на этой хрупкой, почти нереальной надежде. Даже несмотря на всё то горе, всю ту боль, всю ту несправедливость, что преподносила им жизнь.