Глава 30. Фуюми Тодороки. Рей Тодороки. Нацуо Тодороки. Исцеляющая встреча.

Вот же настал этот крайне важный, судьбоносный момент — Рей наконец, после долгих раздумий и внутренней борьбы, дала согласие на встречу с Нацуо и Нацуко. Обговорив всё, все трое — Рей, Акихико и Фуюми — решили, что хорошим, символичным решением будет устроить эту встречу на день рождения Нацуо. Ему должно было исполниться четырнадцать лет. Четырнадцать — возраст, когда детство уже почти закончилось, а впереди маячила взрослая жизнь. И именно сегодня, в этот день, должен был наступить этот крайне важный, волнительный момент. Фуюми шла вместе с Нацуо и Нацуко по знакомой до боли дороге к территории психбольницы. Её сердце бешено колотилось в груди, но она изо всех сил старалась держать себя в руках, сохранять внешнее спокойствие. Нацуо и Нацуко, шагающие рядом, также были напряжены до предела, до дрожи в пальцах. — Вы… точно думаете, что это хорошая идея? — хоть Нацуко и старалась, по своему обыкновению, не показывать того, что нервничает, её голос предательски дрогнул. Она беспокоилась не столько за себя, сколько за состояние Рей. Нацуко прекрасно, до мельчайших деталей, понимала, насколько она сама внешне похожа на своего брата-близнеца. И это сходство могло стать для Рей триггером, ударом. Фуюми, услышав этот вопрос, слегка кивнула. Она повернула голову к ним, и в её взгляде читалась твёрдая, но мягкая уверенность. — Мама сказала, что ей очень хотелось бы увидеть тебя лично, Нацуко-сан… и, к тому же, она очень скучает по тебе, Нацуо-кун. Последние слова ударили Нацуо прямо в душу, в самое сердце. Он прекрасно, до боли, помнил, как в прошлом, в той, прошлой жизни, мама избегала его. Избегала, отворачивалась, не могла смотреть в глаза только из-за того, что он был слишком сильно похож на отца. Это оставило глубокий шрам в его детской душе. И слышать сейчас, спустя столько лет, что она скучает по нему, было до невозможности… непривычно. Сладко и горько одновременно. Нацуо в этот момент, словно ища опоры, посмотрел на Нацуко. Что бы Нацуо ни думал и ни говорил про себя, он всё же мог осознать одну простую, но важную вещь — Нацуко давно, незаметно для него самого, заменила ему мать. Хоть прямо, вслух, он никогда не называл её этим словом, но именно она, эта суровая, израненная женщина, выступила в его жизни той самой материнской фигурой, которой ему так не хватало. Именно она и Фуюми смогли, вопреки всему, постараться и дать ему то тепло и заботу, которые никто другой в этой семье дать не мог. Они обе были самыми важными, самыми главными людьми в его жизни. Но всё же, несмотря на это, Нацуо не был безразличен к родной матери. Несмотря на все то, что было в прошлом, на всю ту боль и отчуждение, он всё ещё сопереживал ей, и где-то глубоко внутри ему отчаянно хотелось наладить с ней контакт. Даже после стольких лет разлуки. --- И вот они втроём оказались у самого порога палаты Рей. Дверь, обитая старой краской, казалась сейчас непреодолимой преградой. Все трое замерли, не решаясь зайти внутрь. Будто бы земля просто ушла у них из-под ног, оставив зияющую пустоту. Никто не хотел худшего исхода, и все они его подсознательно боялись. Вся эта тема была слишком деликатна, слишком болезненна, и они не могли, не имели права совершить неверный шаг. Ведь психика Рей — это уж точно не игрушка, не поле для экспериментов. Фуюми, собрав всё своё мужество в кулак, слегка дрожащей рукой всё же толкнула дверь и осторожно заглянула внутрь. Рей и Акихико сидели на кровати рядом, почти касаясь друг друга плечами. Рей явно слегка нервничала — это читалось в том, как она теребила край своего больничного платья, но в целом выглядела относительно спокойно. Акихико же… на его лице не читалось ни одного признака нервозности. Он сидел с привычной, расслабленной улыбкой, слегка покачивая ногой. Порой даже казалось, что он вообще не способен испытывать тревожность или страх. Но только вот стоило вспомнить его попытку суицида несколько лет назад, и такие мысли сразу отпадали, разбивались о жестокую реальность. Акихико, увидев в проёме одну Фуюми, активно, по-своему, замахал ей рукой и весело позвал в комнату: — Эй, ты чего тут одна стоишь? Ты там этих двух потеряла, что ли, в коридоре, хех? — с некоторым лёгким, привычным сарказмом поприветствовал её Акихико. Нацуо же, хоть и не планировал этого специально, но, услышав этот давно знакомый, немного скрипучий голос, машинально высунул голову из-за плеча сестры. И тут же замер, как вкопанный. Рей, в свою очередь, увидела Нацуо и тоже замерла, превратившись в статую. Воздух в комнате, казалось, сгустился до состояния киселя. С возрастом, с годами, телосложение Нацуо стало практически идентично телосложению его отца — та же широкая спина, те же мощные плечи, та же стать. Но вот только Рей, вглядываясь в его лицо, кое-что заметила. В волосах Нацуо больше не было красных прядей — тех самых, что достались ему от отца. По всей видимости, он начал их тщательно закрашивать. И сразу стало понятно, по какой причине. Чтобы не напоминать матери о том, кого она так боялась. Но всё же не только черты его отца были в нем — так называемая расцветка, цвет глаз и волос, была полностью принадлежащей семье Химура. Белые волосы и серые глаза — это было от неё. Нацуо, чувствуя на себе этот тяжёлый, изучающий взгляд матери, с какой-то неловкостью, даже робостью, переступил с ноги на ногу, стоя в проёме. Его сердце, казалось, ушло в пятки и бешено колотилось где-то там, внизу, пока он стоял, замерев, в попытке оценить реакцию матери. Нацуко же и вовсе осталась стоять в коридоре, за дверью, не решаясь показаться. Пока Рей смотрела на Нацуо, впервые видя его за столько лет своими глазами, а не на фотографиях, и поражаясь тем изменениям, что произошли с её младшим сыном, Акихико сидел рядом, лишь слегка, машинально, притопывая копытом по полу. — Нацуо-сан… — тихо, почти про себя, прошептала Рей. Она всё ещё оценивала черты своего сына, которого так давно не видела, чьё взросление прошло мимо неё. В её сердце, помимо страха и неловкости, вдруг острой болью возникла и вина. Вина от того, как она не смогла, не сумела застать его взросление, поддержать его на этом трудном пути, быть рядом. — Привет, мам.. — тихо, чуть хрипловато от волнения, сказал Нацуо. Он сделал один маленький, неуверенный шаг вперёд, приближаясь к матери. Его голос уже постепенно ломался, становясь более низким, мужским. Сейчас он едва ли был похож на того маленького мальчика, который когда-то, в другой жизни, приносил ей с моря красивые ракушки. У Рей были смешанные, противоречивые чувства. Воспоминания о муже и леденящий душу страх перед ним всё ещё были свежи в её сердце, и вид знакомых, отцовских черт в лице Нацуо всё ещё заставлял её ощущать себя неуютно и небезопасно. Но всё же присутствие Акихико, сидящего рядом и сжимающего её руку, и Фуюми, стоящей тут же, на удивление действительно давало ей некоторое чувство комфорта и защищённости. Она была не одна. Нацуо всё ещё не мог заставить себя пройти дальше, глубже в комнату. Ему отчаянно не хотелось сделать чего-нибудь лишнего, резкого движения, что могло бы потревожить мать, напугать её. Но в этот момент Рей, переборов себя, всё же тихо спросила: — А… Нацуко-сан… где? Всё же для Рей было жизненно важно, чтобы эта женщина тоже была здесь. Даже несмотря на то, что встреча с ней, с её пугающим сходством с Эндзи, будет самым сложным испытанием из всех возможных на сегодня. Фуюми, услышав вопрос, быстро повернулась к коридору и, не давая Нацуко опомниться, схватила её за руку и буквально втянула, затащила в палату. Нацуко едва ли сопротивлялась, но всё же ощущала, как по её спине, под плотной курткой, скатываются мелкие, холодные капли пота. Увидев Нацуко, Рей замерла на месте, словно громом поражённая. Она знала, читала в рассказах Фуюми, что Нацуко была очень похожа на Эндзи. Многие черты лица действительно были пугающе схожи. Но вот одно сильно выделялось, бросалось в глаза — взгляд её голубых глаз. Он не был таким же ледяным, пустым и безжалостным, как у Эндзи. Он теперь, при внимательном рассмотрении, был совершенно другим — удивительно мягким, живым, и полным искреннего, глубокого беспокойства. Несмотря на её шрамы на лице, несмотря на в целом острые, даже суровые черты, она не выглядела так, будто собиралась навредить. Да, черты Эндзи в её внешности всё ещё заставляли Рей чувствовать себя неприятно, ёжиться, но всё же, опять же, присутствие Акихико и Фуюми рядом давало ей ощутить спасительное чувство безопасности. — Добрый день… — в этот момент голос Нацуко, хоть и был низким, басистым от природы, прозвучал на удивление тихо, почти шёпотом. Будто бы она сама боялась хоть немного повысить голос, спугнуть эту хрупкую, только зарождающуюся атмосферу. Ей было невыносимо стыдно за то, что совершил её брат, и она едва ли могла простить себе то, что пришла так поздно, что не вмешалась раньше. — Добрый день… Нацуко-сан… я слышала, что вы будете проходить терапию здесь… мне очень жаль, что пришлось прибегнуть к таким мерам… — тихо, с искренним сочувствием, сказала Рей. Всё же Рей видела за эти годы много людей в этом месте, с которыми судьба и собственная психика обошлись не лучшим образом. И Рей, как та, кто сама проходила этот долгий, мучительный путь терапии, могла понять то, что ей, этой сильной женщине, наверняка, было сейчас невероятно тяжело. Нацуко в этот момент стояла рядом с Нацуо, едва ли в состоянии пройти дальше в комнату, ноги будто приросли к полу. Фуюми стояла возле матери и ощущала, как по её собственному лицу, по вискам, скатывается холодный, липкий пот. Напряжение было невыносимым. Но вот всё же Акихико, явно почувствовав своей звериной интуицией, что атмосфера накалилась до предела и вот-вот лопнет, решил её разрядить. Он вставил свои неизменные пять копеек. — Агась, агась, вы та самая женщина, что воспитывает этого заморыша? Поздравляю, парень, у тебя теперь целых две матери. Даже в нашем, очень толерантном мире, это редкость, хе-хе… — Акихико явно, без задней мысли, решил пошутить на тему лесбийских отношений, даже не осознавая до конца всю неуместность этой шутки в данный момент. Рей, услышав это, с явно покрасневшим от смущения и возмущения лицом, внезапно, не сдерживаясь, отвесила ему лёгкий, но ощутимый подзатыльник по рогам. Фуюми же, не ожидавшая такого поворота, резко закрыла рот обеими руками, чтобы не рассмеяться в голос. Нацуо также не смог сдержать усмешки, хмыкнув про себя, но изо всех сил попытался сдержать улыбку, прикусив губу. Нацуко же и вовсе впала в лёгкий ступор от его неожиданной, абсурдной шутки. — И ты тот самый парень, который о Фуюми заботится? Что-то я тебе уже, знаешь ли, не очень доверяю… — сказала Нацуко, слегка фыркнув и смерив Акихико подозрительным взглядом. Атмосфера в комнате, как ни странно, уже не была настолько невыносимо напряжённой. Благодаря выходкам их любимого, неугомонного друга Акихико, лёд тронулся. — Эй.! Я вообще-то не парень, а мужчина! — сказал Акихико, вдруг также показательно, обиженно фыркнув и скрестив руки на груди. У Нацуко аж вена на лбу проявилась от такого заявления. Было очевидно, что характерами они с Акихико явно не совместимы, как огонь и вода. — Не очень ты уж и похож на мужчину, если честно… — произнесла Нацуко, скрестив руки на груди и демонстративно оглядывая его с головы до ног, явно намекая на его длинные, распущенные волосы и немного женственные, тонкие черты лица. Фуюми и Нацуо едва ли сдерживали рвущиеся наружу ухмылки от этой пикировки Акихико и Нацуко. Рей же с лёгким недоумением переводила взгляд то на раскрасневшуюся Нацуко, то на насупившегося Акихико. И вдруг она с удивлением поняла, что этот дурацкий, ни о чём не значащий разговор отвлекал её, отодвигал на задний план те самые факторы, что и вызывали в ней напряжённость и страх. — Ну, по сравнению с тобой я, само собой, выгляжу как эталон женской красоты~ — с лёгкой, ничем не прикрытой игривостью ответил Акихико, даже не думая сдаваться. Этот чертила, видимо, вообще был лишён инстинкта самосохранения. Нацуко он, судя по всему, начинал конкретно раздражать, но она изо всех сил старалась не показывать гнева перед Рей, хотя это было ужасно, невероятно сложно. Она демонстративно отвернулась в сторону двери, и от её напряжённого тела начали исходить лёгкие, едва заметные синие искры — её причуда выходила из-под контроля от сдерживаемой ярости. Рей, заметив это, обеспокоенно посмотрела на состояние Нацуко. И в этот момент она, не раздумывая, снова, уже более чувствительно, дала Акихико по рогам. — Акихико-сан, не оскорбляй её, пожалуйста. А то… а то я тебя лечить перестану, и тебе придётся снова к медсестрам ходить, с их холодными руками! — пригрозила ему Рей, и в её голосе слышалась неподдельная строгость. Услышав эту угрозу, Акихико мгновенно надулся, как ребёнок, которому не дали конфету, и затих, уставившись в пол. Он действительно очень напоминал по своему поведению капризного, но добродушного ребёнка. Чаще всего пациенты психбольниц, замкнутые в своём мире, имели общие паттерны поведения с детьми — непосредственность, импульсивность, эмоциональность. Акихико, обиженно надувшись, в этот момент потянулся и взял Рей за руку, ища у неё защиты и поддержки. Нацуко, увидев этот жест, ещё больше смутилась, но всё же, переборов себя, сказала тихое, едва слышное «спасибо». И вдруг, собравшись с духом, она всё же сделала несколько шагов вглубь комнаты. Ей отчаянно нужно было сказать Рей кое-что очень важное. Никто даже не успел среагировать, как Нацуко, эта высокая, сильная женщина, вдруг резко, но мягко, опустилась на одно колено прямо перед Рей. Все присутствующие в комнате замерли, уставившись на неё. Нацуко держала голову низко опущенной, не смея поднять глаз. Сердце Рей забилось сильнее, быстрее от вида упавшей на колено воительницы, от этого жеста, полного такого смирения и боли. — Я… хочу принести свои искренние извинения за поведение моего брата. За всё, что он сделал. Я полностью осознаю, что этих слов будет катастрофически мало и это никоим образом не искупит ни мою, ни его вину перед тобой. Ты имеешь полное право ненавидеть и презирать его… но… я не могу, не имею права оставить эту ситуацию вот так, без объяснений. Я признаю, я знаю, что всё, что произошло в твоей жизни из-за моего брата, определённо не было тем, чего ты заслуживала. Ты заслуживала совсем другой жизни… и… — Нацуко едва ли могла продолжать говорить дальше. Голос её прервался, она с огромным трудом сдерживала подступающие к глазам слёзы. Слёзы стыда и разрывающей вины. У Рей от этих слов, от этого голоса, полного такой боли, всё ещё ныло, болело сердце. Но в этот раз боль была не только от страха. Но и от острого, щемящего сочувствия к этой женщине, которая сейчас стояла перед ней на коленях и отвечала за деяния своего брата, словно за свои собственные. Рей медленно опустила голову и снова, уже внимательнее, всмотрелась в неё. Спина Нацуко, несмотря на позу, всё ещё была прямой, но ментально, духовно, она была сгорблена до самого пола, придавлена грузом чужой вины. Рей в этот момент перевела взгляд и на Нацуо. Он стоял в стороне, в шоке, с явным, неподдельным беспокойством на лице глядя на Нацуко. Он не выдержал и, шагнув вперёд, подошёл к ней, положил руку на плечо, пытаясь помочь ей подняться с колен. И в этот самый момент Рей, наконец, дала свой ответ. Тот ответ, который зрел в ней все эти минуты. — Мне тоже есть что тебе сказать… Спасибо… огромное спасибо за то, что позаботилась о моих детях, когда они в этом отчаянно нуждались. В то время, когда я сама не была с ними рядом, не могла быть… и, как я теперь вижу, ты воспитала Нацуо по-настоящему достойным человеком. Это дорогого стоит. У Нацуко от этих слов буквально перехватило дыхание. Воздух застрял в лёгких. Всё же в глубине души Рей оказалась достаточно сильна, достаточно великодушна для того, чтобы принять Нацуко как члена семьи. Не как родственницу мужа-тирана, а как свою, близкую. Рей чуть крепче, почти до боли, сжала руку Акихико, ощущая в нём ту самую спасительную опору. Она медленно подняла глаза и обвела взглядом всех, кто был сейчас в этой комнате: Фуюми, стоящую рядом, Акихико, сидящего сбоку, а теперь здесь были Нацуо и Нацуко. Комната, её палата, уже не выглядела такой пустой и холодной, как в тот первый, страшный месяц после смерти Тойи. Теперь здесь было нечто совершенно иное. Нечто, отдалённо, но всё же напоминающее семью. Семью, что постепенно, с огромным трудом, строила новые, хрупкие узы. Те самые узы, что были повреждены с самого начала и которые, казалось, уже невозможно было восстановить. --- В конце концов, разговор, начавшийся так напряжённо, продлился довольно долго. Рей, осмелев, расспрашивала Нацуо о его жизни, о его повседневности. Ей жадно хотелось узнать, насколько много она пропустила, какие годы прошли мимо неё. Она узнала довольно много: и о том, что Нацуо до сих пор, как и в детстве, любит морскую тематику, что ему очень нравится биология и химия, и что он всерьёз подумывает поступить на врача. Узнала о его новых друзьях, об увлечениях и также о тех изнурительных тренировках, что проводила с ним Нацуко все эти годы. Сама же Нацуко большую часть разговора просидела молча, рядом с Нацуо. Она лишь изредка, коротко, отвечала на прямые вопросы Рей, предпочитая оставаться в тени, быть просто слушателем. Ей было достаточно того, что она здесь, что разговор идёт. И по итогу, спустя несколько часов, Фуюми, Нацуо и Нацуко вышли из палаты. С их спин, казалось, свалился тот самый тяжёлый, давящий камень, что так долго тяготил их души, не давая дышать полной грудью. Нацуко действительно стало чуть-чуть, самую малость, но легче после того, как она смогла высказать свои извинения. Нацуо был просто рад, несказанно рад тому, что наконец смог поговорить с матерью, увидеть её живой, услышать её голос. А Фуюми, глядя на них, радовалась больше всех. Она радовалась тому, что их разбитая, искореженная семья наконец-то, пусть медленно, но начинает воссоединяться. Что у них появляется реальный, осязаемый шанс на что-то похожее на счастливую семью. --- С того памятного дня Нацуо и Нацуко стали порой, время от времени, посещать Рей. Не так часто, как это делала Фуюми, но регулярно. И вот, незаметно, пролетело целых полгода. Наступила зима. Недавно прошёл день рождения Фуюми, а спустя два дня после него настала та самая дата, что была намечена днём рождения Акихико. Дата, которая должна была стать важной, знаковой для их небольшой, но такой разношёрстной семейки. Ведь они впервые за столько лет будут отмечать день рождения Акихико. И они даже приготовили ему подарок — но об этом, конечно же, чуть позже. Акихико в этот день, с самого утра, сидел на подоконнике в своей комнате, задумчиво глядя на заснеженный больничный двор. Он размышлял, чего бы такого интересного, необычного можно было бы учудить сегодня, ведь сегодня официально можно, день ведь особенный. И в этот момент его дверь с грохотом, резко распахнулась. На пороге стояла Фуюми, а за её спиной виднелась Рей. У Фуюми на лице сияла яркая, счастливая улыбка. И, что самое главное, на её голове красовались… созданные её причудой, изящные ледяные рога. Они были точной копией рогов Акихико — такие же загнутые вниз и довольно большие. Акихико от этого зрелища аж чуть не поперхнулся воздухом — он явно, совершенно точно, не ожидал ничего подобного. Рей стояла сзади, держа в руках две небольшие, красиво упакованные коробки. Фуюми же, не теряя ни секунды, бодро зашла в комнату и, театрально распростерла руки в стороны. — Guten tag, папаша! Хеппи бездей! — сказала Фуюми с явно приподнятым, ярким настроением. Удивительно, как даже такая, казалось бы, небольшая мелочь, как ледяные рога на её голове, так похожие на его собственные, смогли его так сильно поразить, растрогать до глубины души. Будто бы даже этот маленький, игривый намёк на их родственность, на то, что она считает себя его дочерью, заставлял его сердце таять. И особенно тот факт, что она сделала это сама, своими силами, специально для него, ради этого дня. Акихико в этот момент резво, пружинисто вскочил с подоконника и чуть ли не подлетел к Фуюми. Он схватил её в охапку и начал счастливо тискать, ерошить её волосы, одновременно пытаясь потрогать ледяные рога. — Хехех, я знал, я определённо знал, что моя дочуркинс сможет меня удивить! Ай, как тебе эти рожки идут~! В этот самый момент Рей, стоящая в дверях, с лёгкой, тёплой, едва заметной улыбкой наблюдала за ними двоими. Они выглядели так мило, так гармонично вместе. Действительно как отец и дочка. — Ах, само собой, папаша! И, кстати, я там сама, своими руками, тортик испекла! Так что нам бы стоило всем вместе почаевничать! — сказала Фуюми, всё с той же яркой, широкой улыбкой, которая сейчас была удивительно похожа на его собственную — такая же открытая, заразительная. Рей в этот момент, наконец, подошла поближе к ним, присоединяясь. Они довольно быстро, с удобством, расположились за небольшим столом у окна. Акихико, помимо коробки с тортом, обратил внимание и на вторую, которую принесла Рей. Она была невысокой, квадратной формы, и его любопытство разгоралось всё сильнее. Он быстро, нетерпеливо, открыл её и увидел то, что заставило его замереть на мгновение. Серебряные подковы. Красивые, новые, блестящие на свету. Они идеально, как будто на заказ, подходили к его копытам. Фуюми и Рей ведь прекрасно знали, что Акихико ни разу не менял подковы с того самого времени, как его к себе забрал Все за Одного, много лет назад. Его старые подковы были уже совершенно изношенными, стёртыми, едва держались. Он был явно, несказанно рад этому подарку, этой заботе. Теперь он официально, шаг за шагом, снимал с себя старую, изношенную шкуру игрушки Все за Одного. Он становился самим собой — Акихико, тем, кто клянётся теперь телом и душой оберегать тех, кто стал ему так невероятно близок. Тех, кто дал ему, наконец, настоящий, осмысленный смысл жизни. --- Как вы, наверное, уже понимаете, скоро должен был настать Новый год. Обычно это было время, когда у психбольных, что находились здесь дольше всех, проводили плановую, углублённую психодиагностику. Это делалось для того, чтобы оценить текущее состояние пациента более подробно и составить детальный, примерный план лечения на весь предстоящий год. И очевидно, что эта процедура коснулась и Рей, и Акихико. Они проходили её несколько лет подряд, но браслет Рей долгое время, несмотря на все усилия, оставался красным. До этого момента. Рей вышла из кабинета врача с новым браслетом на запястье. Жёлтым. Она в полном, абсолютном шоке смотрела на свою руку, на этот непривычный, яркий жёлтый цвет, едва ли веря в происходящее. Это ведь действительно происходит? Она ведь не спит, это не очередной сладкий сон, после которого будет горькое пробуждение? На её руке действительно, впервые за все эти долгие, мучительные годы, маячил не красный, пугающий свет, а спокойный, тёплый жёлтый. Это чувство, эта лёгкость, не были сравнимы ни с чем на свете. Столько лет боли, столько лет ежедневной, изнурительной работы над собой, столько слёз и отчаяния — и вот наконец действительно первый, самый трудный этап был пройден. Первый шаг всегда самый тяжёлый, но именно после него последующие шаги становятся чуточку легче. Рей, не помня себя от радости, уже направлялась в комнату Акихико, чтобы скорее поделиться с ним этой невероятной, долгожданной новостью. Распахнув дверь его комнаты, она вдруг увидела… совершенно обыденную, привычную картину. Он сидел на своей кровати, по-турецки скрестив ноги, и с аппетитом поедал зажаренную на палке змею. Опять. Да, как бы Фуюми ни старалась отучить его от таких дикарских пищевых привычек, он порой, втайне от всех, позволял себе такие вот «деликатесы». Но вот что привлекло внимание Рей в этот раз, так это не сама змея. А его запястье. Его браслет тоже изменил свой цвет. Теперь он был… красным. У Рей на мгновение остановилось дыхание, когда она переводила шокированный взгляд то со своего жёлтого браслета, то на его новый, красный. Акихико, почувствовав её присутствие, лениво повернул голову в её сторону, продолжая жевать. — Оооось.! Я тут ем… будешь? — спросил он, явно не прожевав как следует всё, что было у него во рту. Рей же в этот момент, молча, закрыв за собой дверь, вдруг резко опустила глаза, и из них, не в силах больше сдерживаться, потекли лёгкие, прозрачные слёзы. Это были не слёзы горя, не слёзы отчаяния. Это были слёзы надежды. Той самой, чистой, светлой надежды, что теперь, с новой силой, вбилась в её израненную, уставшую, но всё ещё живую душу. Акихико посмотрел на неё с лёгким, искренним недоумением, продолжая жевать свою змею. Боже, как порой он, при всей своей проницательности, многого не мог понять в человеческих эмоциях. Но в этом, в этой его детской непосредственности, была и своя, особая прелесть. Прелесть её дорогого, нелепого, но такого родного друга. Того, кто прошёл с ней рука об руку весь этот долгий, тернистый и мучительный путь восстановления.