Образец

Осторожно сдвинувшись набок, Хейнрикс ощутил, как мышцы вновь дёргает боль. Вот же дрянь: только что казалось, спазмы наконец утихли — и всё сначала. Впрочем, нервное напряжение легко переходит в мышечное. Следовало бы успокоиться, дать телу отдохнуть во сне. Завтра будет непростым, а пока он более-менее в безопасности — насколько это слово вообще применимо к Комморре. Всё же не каждый сунется в лагерь, рискуя дракой с космодесантником и полусотней имперских солдат… один из них как раз всхрапнул, протяжно, с присвистом, и пальцы Хейнрикса стиснулись в кулак. Ничего удивительного: после пыточной капсулы обострилось и восприятие, и эмоциональные реакции. Он возьмёт их под контроль постепенно — а пока, раз уж не получалось уснуть, можно просто полежать, погрузиться в неглубокую медитацию, сосредоточившись на восстановлении. Хейнрикс коротко усмехнулся. Не выходило ни расслабиться, ни сосредоточиться: изнутри царапали одни и те же мысли, и прогнать их не удавалось. Или, может, он не слишком старался? В конце концов, он был в Комморре, на ксеносской свалке, и его жизнь могла оборваться в любой момент. Когда ещё смотреть правде в глаза? Он опустил взгляд на темноволосую голову, привалившуюся к его груди. Тора так и уснула, обнимая его, и тихо дышала во сне. Если и дальше ворочаться, она может проснуться. От этой мысли в нём шевельнулась тревога, и какой-то азартный, болезненный зуд предвкушения, и тут же — досада на самого себя. Меньше всего Торе сейчас нужно выслушивать весь этот сумбур из его головы. Да, но ведь это всё всколыхнулось от её слов. Именно они не давали ему покоя. Так и что с того? Он сам стал вспоминать свои старые повреждения, смутил её… у неё в глазах стояли слёзы, он отчётливо видел их блеск — она наклонилась совсем близко, почти касаясь носом его носа. «Так же нельзя. Тебя уродовали и калечили только за то, каким ты родился». Словно в этом было что-то странное. Колдун нечист. Он имеет право жить, лишь если польза, которую он приносит, существенно превышает его опасность — вот и всё. В этом вопросе ни желания, ни ощущения не важны. Вот только сам он хотел жить, и ему было больно, когда из него вырезали импланты наживую, и он ненавидел эту боль, тех, кто её причинял, и… Ненавидел? Но ведь боль необходима, и он был готов к ней. Усмирить псайкера, превратить его в инструмент, служащий благу Империи — это правильно. Это правильно? У Торы, похоже, имелись на этот счёт сомнения — вдвойне странные для генерала Астра Милитарум, не раз сталкивавшегося с колдунами по обе стороны фронта. Её слова резанули его. Нет, не так, больно было не от них. Им навстречу тянулось изнутри что-то колкое, едкое, царапающее глотку. Он заталкивал это «что-то» обратно. В тот момент он усмехнулся, пытался иронизировать — над ней, над собой. «Сентиментальность — что-то новое в тебе. Я хотел лишь показать пример, как биомантия работает с застарелыми ранами. Не ожидал от тебя столь бурной реакции». Она сказала: «Прости», — и попыталась улыбнуться, и потянулась поцеловать его. Она была вся тёплая, и губы были мягкие, податливые, с её щеки он слизнул влагу и соль. Он не хотел, чтобы она уходила, и она осталась, так и спала, просунув пальцы в рукав его продранной куртки, другую руку закинув ему на плечо. А у него в голове вертелось то, что бормотал выродок, трусливый раб ксеносов, нацепивший на себя комиссарскую фуражку. «Ты и вправду думаешь, наш богоспасаемый Империум чем-то отличается от этой помойки? Да он точно такое же смертоносное, полное лжи место, в котором каждый мечтает тебя использовать и прикончить…» Какая же мерзкая ложь. Вспомнить молитву, изгнать липкие, пачкающие мысли. Если зришь Ты изъян во мне — сокруши меня, если знаешь Ты грех за мной… «…только здесь никто не требует от тебя радоваться этому». В левом подреберье резко кольнуло — он, кажется, зашипел сквозь зубы, и Тора приподняла встрёпанную голову, сонно заморгала: — Хейнрикс? — Ты спи, спи. — Я тебе ногу отдавила… — она попыталась сползти с него, и он крепче притянул её к себе. Тора сонно вздохнула. — Ты не спишь? А мне снилась какая-то чепуха… Даргонус, как будто снова Магнэ Ацессио, а я не запомнила текст речи и несу полную чушь, и Абеляр смотрит с укором, и как будто он одновременно ещё и Калькасар — и хочет, чтобы я наловила для него сачком каких-то крылатых ксеносов. Хейнрикс коротко хмыкнул. Вновь сжал кулак — и расслабил, медленно выдыхая. — На некоторых мирах Каликсиса есть суеверие: якобы человек, которого вспоминают, не может заснуть. Если так, вероятно, у Ксавьера сейчас бессонница. — Ты о нём думаешь? Хейнрикс помолчал, рассматривая клубящуюся над головой муть. — Ксавьер наблюдал, — наконец пробормотал он. — За моими боевыми тренировками, тактическими занятиями… особенно его интересовало, конечно, как я справляюсь с силами без ограничителей. Про глаз ему тоже было интересно, он много расспрашивал. Не препятствовал восстановлению — наоборот, мне кажется, ему нравилось моё упорство. Он как-то сказал: «Ты любопытный образец, Хейнрикс ван…» В горле запершило: в последние часы пришлось много говорить. Резко сев, осторожно отстраняя затылок Торы и прижимая свободную руку к животу, он закашлялся так, что на глазах выступили слёзы, и не сразу понял, что не кашляет уже, а смеётся. От смеха его трясло, он запрокидывал голову, хватал воздух и никак не мог остановиться: рёбра точно распирало. Какая-то часть его, должно быть, всё ещё осознавала, что шуметь небезопасно, и у него вырывались только полузадушенные всхлипы, но он ничего не мог с собой поделать, смеялся и смеялся. Сквозь муть в глазах он разглядел, как Тора потянулась было к мешку с вещами, брошенному куда-то в ноги. Должно быть, хотела поискать воду — но качнулась обратно, к нему, взяла обеими руками его ладонь. Руки у неё были почти горячие. — Хейнрикс, — сказала она, и стала гладить его запястье, тыльную сторону ладони, костяшки, пальцы — до обломанных ногтей. С ногтями он ещё не работал, не срочно, но надо бы заняться ими, как полегчает… ещё оцарапает её, чего доброго… Тепло, ощущение прикосновений, пробившиеся случайные мысли наконец успокоили его — или, может, он попросту устал. Жадно вдохнув, он прочистил горло, коротко фыркнул: рёбра ныли теперь ещё сильнее, и шея тоже, и глотку драло нещадно. — Прости, — выдохнул, — напугал тебя, наверное. Не знаю, что на меня… — поморщился, — да нет, знаю. Нервы ни к варпу, и «образец» этот, чтоб его… — ещё короткий смешок. Она покачала головой, протянула ему фляжку. Он сделал пару мелких глотков, выждал, глотнул ещё. — Спасибо. — Как ты? — Странно, — он повёл плечами, вновь откидываясь на кучу тряпья. — Этого гемункула я… даже не ненавижу. Я просто хочу его раздавить, как ядовитое насекомое. Я получу удовольствие, давя его. А Ксавьер… ситуация принципиально иная, он действовал во имя Империума… но, полагаю, в его силах было помочь мне. Едва ли он не мог привлечь биомантов для содействия, — Хейнрикс скривился. — Он не счёл нужным. Резонное решение, но меня оно… злит. Он помолчал, взглянул на неё. Её лицо было бледным, челюсти заметно сжались. Глаза блестели. А вот голос остался ровным, почти спокойным: — У тебя есть на это основания. И право — чувствовать, что бы то ни было. Такими уж мы созданы волею Императора. Всё живое чувствует, а ты — живой. — В первую очередь я псайкер, и моё проклятье более чем… — он не стал договаривать, дёрнул плечом. — Хирургеон Ксавьера, во всяком случае, был достаточно аккуратен. — Те, на Гвизорне-III, не были? — Нет. Махнув рукой, словно отбрасывая воспоминания, он положил ладонь на её плечо, притянул её ближе. Она вытянулась рядом с ним, закинула ногу ему на ногу. Острый локоть неловко упёрся ему под рёбра, шею пощекотало её дыхание. Его рука нырнула ей на грудь, под лохмотья, оставшиеся от её мундира — в тепло. — Дело прошлое, — пробормотал он. — Сейчас надо думать, как выбраться. — Мы выберемся, — короткий, резкий вдох. — Тебе не больно? — Нет, — сказал он и, помолчав, всё же добавил: — Ты могла бы чуть сдвинуть локоть… да, вот так хорошо, спасибо. — Не спеши, восстанавливайся спокойно. Прежде, чем идти на арену, надо больше узнать об этих чемпионах — Джай вроде уже уболтала кое-кого из рабов, обещает больше информации. А я думаю завтра взять ребят и проверить нижние платформы, обыскать старый лагерь сопротивления — заодно, может, выясним что за дрянь напала на Абеляра… — Я иду с тобой. Тора вздохнула, кажется, собираясь что-то возразить, но лишь покачала головой. — Меньше чем через сутки после лаборатории? — И друкари, и выведенные ими монстры очень чувствительны к варп-колдовству. Я буду тебе полезен. — Не сомневаюсь! — она резко вскинула голову, глаза её зло сузились. — Дело не в пользе. Он протянул руку, погладил её затылок, скулу. Она не сопротивлялась, когда он вновь притянул её голову к себе на грудь — только буркнула что-то. — Всё так, — сказал он, перебирая её сбившиеся колтуном волосы, осторожно выпутывая прядь. — Дело не в пользе.