Холодок из-за двери

— Слава Торе фон Валанциус, избавительнице Футфола! Стены «Стойкости Мученика», кажется, дрожат от многоголосого крика. Хейнрикс приподнимается, сдвигая стаканы с теми, до кого достаёт, и не без усмешки наблюдает, как Владайм Токара, властитель Футфола, склоняется над плечом Торы, подливая ей амасека. Впрочем, рука старого бандита тверда, он не проливает ни капли на белоснежную скатерть, вытащенную хозяйкой бара невесть из каких запасников. Весьма примечательная стойкость, учитывая, что ему много дней приходилось скрываться, ожидая нападения — штурмовых отрядов Чорда или подосланных ею убийц. Тора улыбается, что-то отвечает. Щёки раскраснелись, глаза горят, на прикладе лазгана темнеет неотмытая кровь — кого-то из людей Иеронимуса или, может, его самого. В сущности, старого священника жаль: не было никакой необходимости в его смерти, и он уже согласился помочь низложить Инцендию — вот только оказался не готов к тому, что произошло, как только Инцендия переступила порог «Стойкости Мученика». Хоть кто-нибудь ожидал такого? Хейнрикс усмехается вновь. Профессионал в нём не может не восхищаться техникой манипуляции, точно подобранными словами. Не будь отношение Торы к имперским догматам столь… неортодоксальным, Ксавьер, пожалуй, был бы рад заполучить её в свою свиту. Да, чистая работа. Ошеломить неожиданным вопросом, подцепить на крючок цитатой из святого Друза, припечатать параграфами имперских законов. Инцендия определённо была не в себе, фанатичная одержимость, делавшая её почти непобедимой, расшатала опоры её разума — и Тора окончательно сломала её, довёла до отчаяния. «Я… преступница. Я дерзнула поставить свою волю выше Божественной воли Императора Человечества. Судите меня». И снова — отчаянно рискованный ход, единственная возможность избежать пата. Приговорить Инцендию значило почти наверняка смутить и оттолкнуть тех, кто поддерживал очищение Футфола, разве что считал методы Инцендии излишне радикальными. Пощадить? Очнувшись от потрясения, вновь убедив себя в своей правоте, Инцендия могла стать ещё более опасным и непримиримым противником. «Суди себя сама». И на глазах у десятков людей, набившихся в бар, Инцендия Бастаал-Чорда, Вольный Торговец, помазанница Императора, подносит пистолет к виску и вышибает себе мозги. Неудивительно, что у несчастного Иеронимуса сдали нервы. Слова. Всего лишь слова, ни варп-колдовства, ни пыток, ни оружия… Это не может быть лишь наитием. Тора Избавительница, Тора Милосердная. Не в первый раз он задавался вопросом: сколько в её поступках той порывистой, нерассуждающей доброты, которая так изумляла его с первой встречи, и сколько тонкого, вкрадчивого расчёта? Он вновь смотрит на неё — она встречает его взгляд, улыбается широко, радостно. Джай что-то говорит ей — через стол не разобрать, он только видит, как Тора смеётся, как леди Кассия с укором качает головой, но и в её алых глазах искрится веселье, а сестра Арджента вскидывает брови, обдавая Джай взглядом, полным возмущения, и что-то резко произносит. Та опускает взгляд с показным смирением и тут же вновь лукаво усмехается. Хейнрикс машинально оглядывает толпу — где-то рядом должна быть и неразлучная приятельница Джай… впрочем, искать не приходится: он едва успевает убрать ногу под стол так, чтобы Идира Тласс, пробирающаяся мимо со стаканом амасека, на неё не наступила. — Ой! Ледышка, прости. Идиру слегка пошатывает, и она опускается на краешек скамьи рядом с ним, неловко вытягивая ноги. Хейнрикс с беззвучным вздохом отодвигается, давая ей сесть удобнее. — По-моему, тебе хватит. Идира хмыкает, встряхивает стакан в ладони, рассматривая на свет остатки амасека. С сожалением цокнув языком, опускает стакан на стол, слегка отталкивает от себя. — Сам-то больно трезвый, ледышка. Давно хотела спросить: биоманты вообще не могут надраться? Тогда я понимаю, почему ты зовёшь колдовской дар проклятьем, — у неё вырывается смешок. — Или ты сам решаешь, пьянеть или не пьянеть? — Любому псайкеру следует воздерживаться от принятия одурманивающих веществ, — сухо замечает Хейнрикс. — Ослаблять контроль над собой — крайне безответственно. Идира кивает. — Я к обскуре и лхо почти год не прикасаюсь. С того самого дня… Вообще, до сих пор уложить не могу в голове, что леди Тора меня не пристрелила тогда. От меня ей, по-моему, больше беспокойства, чем толку. Шепотки мои всё больше водят кругами, запутывают, а для боя годишься ты или Касс… Но она меня не пристрелила. Она и тебя не пристрелит. Хейнрикс хмурится, не пытаясь скрыть недоумение. — Что ты несёшь? Разумеется, итог для каждого псайкера один. Рано или поздно тебя пожрёт Имматериум, если только не найдёшь смерть в бою раньше. Но санкционированный псайкер, в совершенстве овладевший техниками контроля, бдительный к любому проявлению Губительных сил вокруг и внутри себя, может сопротивляться очень долго — Хейнрикс рассчитывает, что у него впереди ещё десятки, а может, и сотни лет. Торе не придётся видеть его уход, они расстанутся задолго до того… С этой мыслью, однако, приходит не облегчение, а скребущаяся, болезненно царапающая тоска. Идира слегка склоняет голову набок, её тёмные, влажно блестящие, как скантийские сливы, глаза расширяются. Хейнрикс чувствует спиной холодок — нездешний, из-за вуали. — Слышу, о тебе шепчут, — Идира встряхивает головой, тянется к нему, понижая голос: — Ты для них лакомый кусочек, Ледышка. Ты очень силён, но в твоей броне брешь, и она сквозит… Холодно, — она зябко передёргивает плечами, зубы звонко стукаются. — Очень холодно, глухой лёд, не пробиться. Они смотрят на тебя. Ждут, что ты не отведёшь глаз. Смеются… ох, как же мерзко хихикают… У неё самой вдруг вырывается смех — и тут же превращается в надрывный кашель, она крупно вздрагивает, прижимая ладонь ко рту. Хейнрикс следит за её ладонью: не окажется ли на ней кровь или что-нибудь ещё, куда опаснее — но, кажется, чисто. Холодок истаивает, Идира резко встряхивает головой, осоловело моргая, и едва не сшибает локтем чей-то поднос. — Тебе всё-таки стоит меньше пить, — Хейнрикс качает головой. — Техники очищения мыслей, которые я тебе показывал — забыла о них? — Да как-то не до них было: то гоняемся по лесам за ксеносами, то… — Идира осекается, виновато наклоняет голову. — Я исправлюсь, честно. Что я сейчас наболтала? Туман какой-то, — она с силой трёт висок. — Ты говорил, шепотки — обман, но они иной раз дело говорят. И мне было не по себе, мне казалось, за леди Торой и за нами всеми что-то ползёт, вязкое, склизкое… ещё с той планеты, помнишь, где пытались разжечь новое солнце?.. а теперь мне кажется, ему нужен ты. Так что ты это, держись начеку, — она слегка пихает его ступню своей, — а то всем нам крышка. Когда меня срывало, люди палубами мёрли, как мухи, а если вдруг мозги вскипят у тебя — прощай корабль и парочка ближних планет! Хейнрикс сдержанно кивает. Идиру хочется послать, не стесняясь в выражениях, — и в то же время хочется крепко, дружески сжать её руку. И тот, и другой порыв вызывают у Хейнрикса раздражение. — С момента моего первого пси-проявления я не забываю об угрозе, которую представляю, — он иронически поднимает брови. Идира-телепат без труда считает неозвученное «в отличие от тебя». — Я держу свои силы под контролем. А вот насчёт эмоций, пожалуй, он не столь уверен. Идиры не было в составе свиты, когда они спустились на станцию сразу по прилёту и он прорвался к Калькасару, едва не удушив насмерть охранника, — не то она, вероятно, вовсе бы запаниковала. Но тогда его вёл вовсе не варп — собственный гнев, и, если бы не Тора… Хейнрикс морщится. Тора едва не бросилась под его удушающий удар — ей пришлось останавливать его, как какая-нибудь несчастная девчонка с нижних палуб виснет на руке пьяного дружка, пытаясь удержать его от драки. Стыдно, ван Калокс. А если когда-нибудь будешь зол на неё, зол всерьёз — удержишься? Ручаешься за свой контроль? Или, как тогда, в четырнадцать… Да хватит уже. Прогнать, стереть этот липкий страх, не давать ему ходу. Он ведь ссорился и с Линой, и с Аделар — разве хоть раз тронул их пальцем? Случалось, обижался на мать, злился на отца, и всё было тихо, силы в нём дремали, а вот когда явилась тётка Лидия со своим тявкающим гринком, с очередными придирками, с тирадой о хилом заморыше, недостойном взойти в кабину Рыцаря… Нет. Он не причинит Торе вреда. Он не позволит случайным порывам управлять собой. Он не усомнится в своём предназначении. Он задавит в себе всё больное, жадное, безрассудное, уничтожит каждый росток. Не остановится до тех пор, пока его эмоции вновь полностью подчинятся его воле, и только тогда… — Ээ, — Идира подталкивает его под локоть, — не знаю, о чём ты сейчас задумался, Ледышка, но шепоткам моим твои мысли ой как нравятся! А это значит, что-то с твоими мыслями не так, верно? Хорошего мои приятели обычно не советуют… — Кто-то раздаёт дурные советы, и задорого? — Тора подходит к ним, смеющаяся, раскрасневшаяся. Тёмные волосы рассыпались по шитому серебром воротнику, под расстёгнутым мундиром тяжело вздымается грудь. — Спасайте, — выдыхает, — я осталась жива после фенрисийской пляски, и Ульфар пытается исправить это упущение. Теперь он хочет рассказывать мне сагу о Рагнаре Черногривом — «сокращённый вариант, часа на три с половиной, не больше», так он сказал. — Мне доставит большое удовольствие похитить тебя у него, — Хейнрикс смеётся. — Амасека, или, может, лучше воды? — Ну вот, — бурчит под нос Идира, — теперь вы думаете вместе и об одном, и мне вообще ни грокса не слышно. А ведь я почти добралась до чего-то… важного? Впрочем, шепоткам тут у вас и вовсе нечем поживиться, вот и славно… Найти, что ли, старину Абеляра? Давненько он не проигрывал мне в тан-то-ло.