Контролируемый взрыв

Это как зуд, думает она — после, много после, когда мысли приходят уже более-менее связные. Как зуд сотни укусов. Не всех сразу, одного за другим, их всё больше, и он становится сильнее, и сильнее, и сильнее — сначала терпишь, потом кусаешь губы, извиваешься, начинаешь хныкать, просить, лепетать бессвязно, и в конце уже кричишь в голос. И боль уже не пугает. Боль, острая, полосующая нервы, даёт передышку — совсем короткую, и всё начинается сначала, сладко, жутко, мучительно. И когда наваливается облегчение, ты уже ничего не можешь, думать, существовать — ты медуза в полосе прибоя, распластана, распялена, прибита к камням, вывернута, выпотрошена. С Хейнриксом она не могла поделиться этим сразу, слова и сейчас-то подбираются с трудом. А тогда он просто держал её, закутав почти с головой, взмокшую с головы до пят, вздрагивающую, хватающую воздух пересохшим ртом. И, привалившись виском к металлической пластине у него на груди, она чувствовала, как быстро и сильно эта пластина приподнимается, ощутимо вжимаясь в её кожу, и опускается. Слышала его дыхание, негромкое, частое, но глубокое. Сейчас Хейнрикс слушает её внимательно, время от времени кивает — ей или своим мыслям. Взгляд кажется и задумчивым, и в то же время сосредоточенным. — Хорошо, — наконец говорит он. — Я рад, что ты не сожалеешь об этом опыте. Разумеется, я отслеживал твоё состояние, и ты не произносила сигнальных слов, однако… я не исключал, что в какой-то момент мог переусердствовать. — Если честно, я не то что слова — имя-то своё чуть не забыла, — хмыкает она и качает головой, видя, как у него над переносицей собирается складка: — Не беспокойся. Если бы что-то пошло не так, если бы мне было плохо — я бы это до тебя донесла. Да ты и сам бы почувствовал. К тому же мы столько раз заранее обсуждали детали — мне уже начинало казаться, что я на брифинге по тактике. — Твоя безопасность — главный приоритет, — его лицо немного расслабляется, но взгляд всё так же серьёзен. — Если уж использовать псайкану не по прямому назначению — следует свести риски к минимуму. Тем более, когда речь идёт об игре, существенно ограничивающей твою свободу действий. Она кивает. На панели когитаторного терминала у стены вспыхивает огонёк — она подходит, быстро вводит подтверждение. Номос опять развлекаются с внутренними файлами, пишут, что нашли ещё что-то интересное в старых записях Теодоры. Нужно будет взглянуть. Зная Номос, этим интересным может оказаться что угодно, от тайника с редчайшими технологиями до любовной переписки младшего помощника третьего секретаря. — А ты? — она вновь опускается на софу, скрещивает ноги. — Ты как? — Я хорошо, — уголки губ едва заметно приподнимаются. — Я получил, может, даже большее удовлетворение, чем ожидал. — С инквизиторского на человеческий это переводится как «мне понравилось, давай повторим»? — она посмеивается. — Кстати, я не ожидала, что ты захочешь такого. — Ты намекала, — уголки губ вновь трогает едва заметная улыбка. — Но ведь не всерьёз. Я была уверена, что ты не одобришь легкомысленного отношения к твоей работе. И потом, мне казалось, ты сыт по горло любыми напоминаниями о ней. — «Легкомысленное отношение» к работе дознавателя Инквизиции — это нонсенс в любом мире Империума, Тора, — он иронически приподнимает бровь. — Скорее уж, я должен удивляться, что тебе захотелось соприкоснуться… с этой частью меня. — Без неё ты бы уже не был собой, — она пожимает плечами. — И какой из меня получился бы Вольный Торговец, если бы меня не тянуло периодически совать руку в какую-нибудь пасть позубастее? Она ждёт, что он нарочито возмутится сравнению или отметит, что конечностями не следует разбрасываться даже Вольному Торговцу, однако он молчит. Медленно подносит руку к лицу, с силой потирает костяшками подбородок. — Да, но… то, как мне хотелось держать тебя… И ты… я чувствовал в тебе напряжение, вероятно, страх — но ты хотела моего контроля… или потери контроля? — его глаза слегка прищуриваются. — Не знаю, — она сглатывает. Она вспоминает темноту, холодный ферробетонный пол ангара, резкий, бьющий по глазам свет люмена. Там она стоит на коленях, раздетая догола, руки стянуты ремнём за спиной. Дознаватель, весь в чёрном, медленно подходит ближе, заслоняя всё перед ней. Небрежно пинает её под колени носком сапога. Пальцы в кожаной перчатке цепко поддевают подбородок. Она уже не видит блестящую стальную розетту Инквизиции на его груди — она смотрит в его глаза, и каждый волосок на её теле встаёт дыбом. Ей страшно. И она хочет его так, что низ живота сводит сладко и болезненно, бёдра пачкает влага — я же ещё даже не начал, посмеивается дознаватель ван Калокс, проводя затянутой в перчатку ладонью у неё между ног. И она не отводит взгляда от его глаз, от огромных зрачков, заливающих потемневшую серую радужку, будто полыхающих прометиевым пламенем. Тора моргает, обводит взглядом каюту, просторную, мягко освещённую. Вновь смотрит ему в лицо. — А ты хотел удержать контроль — или отпустить? — Разумеется, я должен был себя контролировать. Иначе я мог бы нечаянно навредить тебе или… Что-то мелькает в его глазах — отсвет того огня. Как он смотрел там, в ангаре, словно задыхался. Словно ему как воздух было нужно держать её, вести по грани — не прикасаясь даже, взглядом, движением бровей. А после — рукой на её горле, намотанными на кулак волосами, резкими, ускоряющимися ударами бедёр, глубже, ещё, ещё. И уже после всего, когда он держал её на руках, укачивал, трогал губами её влажные волосы… тоже что-то ведь было. — Что-то ведь было, — вслух произносит она. — Что тебе хотелось выпустить на свободу. Что-то в нём подбирается, сжимается — едва заметно, не вычленишь, не вытащишь, не поймёшь, что именно. Расслабленная поза — полулёжа, опираясь плечом о спинку софы, ноги вытянуты, рука закинута за голову, пальцы чуть-чуть согнуты; задумчивое выражение лица и всё тот же взгляд, спокойный, созерцающий, но… Зря сказала, не стоило. Он ведь не тянул из неё душу, ни тогда, ни сейчас, не выпытывал, что именно она чувствовала и почему. Она хочет сказать что-нибудь лёгкое, отказаться от собственного вопроса, однако Хейнрикс коротко кивает. — Помнишь, ты рассказывала о своих видениях в Комморре? О суде, и как я обвинял тебя. — Это ведь был морок, — вырывается у неё. — Обманка друкари — они даже не знали, чем именно морочат, это были страхи у меня в голове, но я бы никогда… — Ты бы никогда, — зло обрывает он, — а я? Мне снилось пару раз, как я вхожу в исповедальную камеру, допрашивать, — а там ты. И мне, заметь, личинку в мозг не внедряли. Его рука, крупная, сильная, сжимается в кулак, костяшки выпирают буграми. Губы иронически кривятся. — Псайкер может быть сколь угодно уверен, что контролирует свои силы. Единственный случайный всплеск… Или, напротив, продуманное, тщательно спланированное дознание. Процедура, отработанная до мелочей, после которой от допрашиваемого остаётся скулящее, обмочившееся и обосравшееся, обезумевшее от боли животное. Какой вариант тебе больше нравится? Она тянется, накрывает его ладонью его кулак. Молчит, пытаясь собраться с мыслями. Перед глазами снова встаёт темнота — совсем иная, пахнущая сыростью, плесенью, железом. Пещеры Фтона-IV, бледное, сосредоточенное лицо Хейнрикса в тусклом свете лампы, его рука, отводящая силовой посох. «Вы действительно полагаете, что мною могли двигать подобные… сантименты?» — Я не псайкер, — наконец говорит она, — моих людей это от варпа не уберегло. А ты… Если ты не можешь спасти близкого человека, ты делаешь всё, чтобы избавить его от мучений. Даже если это ставит под удар тебя самого. Я помню. Я видела. Твёрдая широкая кисть под её ладонью чуть расслабляется. — Может, мы когда-нибудь окажемся по разные стороны, — через силу продолжает она. — Может быть, твой долг потребует от тебя сражаться против меня и ты это сделаешь. Но ты не станешь пытать меня, я знаю. — Я знаю, — повторяет он. — И всё же, видимо, я хотел доказать. Себе. Почувствовать, что ты в моих руках, беспомощная, уязвимая. И невредимая. — Да, — она наклоняет голову, — мне кажется, я понимаю. Они сидят так, не разнимая рук. Не говоря ничего. Потом он слегка качает головой, улыбается уголком рта. В глазах загорается озорство: — Так или иначе, ты была очень, очень хороша. Знаешь, если у меня есть возможность сделать так, чтобы Вольный Торговец Тора фон Валанциус хоть иногда следовала моим инструкциям — эту возможность необходимо использовать. — Слышу от человека, который при первой же встрече реквизировал мой корабль, — фыркает она. — Стыда у вас нет, дознаватель! Судя по его довольному смешку и по тому, как его ладонь весьма целенаправленно спускается ей на бедро, у него и в мыслях нет спорить.