Глава 2. Алиса в стране Пиздец

В глазах у Алисы все ее тридцати три

Христовые страсти и пусто где-то внутри

И волосы спутались, лезут в глаза и рот

И снизу страна чудес ее больше не ждет

© Hartahana

      Алисе пять лет. Алиса видит яркие, сочные сны: словно вылили из кювет на шероховатый белый лист всю акварель, что подарила бабушка ей на день рождения, и еще подули из трубочки, чтобы были красивые потеки. В этих снах мама и папа держат ее за маленькие ручки с крохотными пальчиками, а она подпрыгивает между родителями, представляя, что на самом деле качается на качелях. Наяву мама и папа наверное не позволили бы ей так баловаться, но во сне Алиса попадает в совсем другую страну. Здесь манная каша без комочков, какао без пенки, а от сочной темной тютины совсем-совсем не остается пятен на футболках с пестрыми мультяшками. И вот Алиса снова и снова скачет, дергает родителей за руки, хохочет заливисто, а мама и папа ей вторят. Счастье, тихое счастье, такое, каким оно бывает лишь пока ты совсем еще малышка. Ни забот, ни тревог, ни печалей. Только небо, только ветер, только радость впереди.       Алисе двенадцать лет. Алиса видит сны. В них родители уже не держат ее за руки. Теперь они всегда к ней спиной и будто напрочь забыли о том, что у них есть дочь. Уже несколько лет их взгляды направлены на болезненного малыша, ее младшего брата. Виталик только недавно пошел в сад, проводя три дня там, затем две недели дома с соплями, кашлем, сыпью, да чем угодно. Родители обнимают его, гладят бережно, пока Алиса возится под ногами, дергает отца за край рубашки, а мать за подол платья.       Посмотрите на меня посмотрите на меня посмотрите на меня я же вот она здесь перед вами        Затрещина, горячие слезы, вскипающие в глазах, прикушенная до боли губа.       «Ты мешаешь. Неужели не видишь, брат опять болеет?»       «А еще говорят, что дети в семьях с младшими не растут эгоистами»       «Мы не можем вечно сидеть дома. Меня на работу вызвали, у папы тоже дела»       «Алиса, тебе в воскресенье все равно нечего делать — Виталя сегодня на тебе, а мы с мамой уходим»       Алиса остается один на один с братом и собственной ненужностью. Краски меркнут с каждым сном все больше и больше, да и те отныне один в один повторяют реальность. Не нужна наяву, не нужна во снах, не нужна никогда, разве что если надо присмотреть за братом. Тот пытается поймать глаза сестры так же, как она пытается ощутить на себе взгляды родителей, и Алиса зыркает на него злобно, обиженно. Виталя втягивает голову в плечи, не понимая, в чем провинился, зная только, что сестренка снова злится. Сон затягивает алым маревом — так заканчивается теперь каждый из них.       Алисе девятнадцать лет. Алиса больше не видит сны.       Небо давно затянуло тучами, вместо ветра — полный штиль, и от былой радости остались лишь меркнущие все сильнее воспоминания.       Но на самом стыке октября и ноября Алиса впервые за много лет видит полноценный сон, и это так здорово, так радостно, так непривычно! Что-то беззаботное и красочное — совсем как в детстве. Она идет по городу в легком платье и открытых босоножках, ногти на ногах выкрашены зеленым лаком, и вокруг тоже все зеленое и живое — июнь в самом разгаре, как раз открылся ларек с мягким мороженым, а на нем, опасно повернувшись пернатыми задницами к козырьку, гулят горлицы. Алиса направляется к ларьку за любимым лакомством — ванильное с ореховым топпингом, ммм — когда краем глаза замечает крохотное, едва заметное пятнышко красно-оранжево-желтого цвета в углу картинки — словно она здесь не главный герой, а просто наблюдает за всем происходящим на экране, хотя при этом сама находится в кадре. Цвет тревожный и похож на тот, который завершал до этого все ее сны, и Алиса нервно трясет головой, пытаясь избавиться от наваждения, делает все, чтобы не обращать внимания, но не получается. Она косится на пятно все чаще и наконец понимает, что оно растет, превращаясь в кляксу, напоминающую осьминога. Клякса тянется к ней, хватаясь за стволы деревьев, скамейки, присасываясь к нагретому асфальту с неприятным чмоканьем. Вот Алиса уже в самом ее центре, как загнанный зверь, и только беспомощно вертит головой. Бешеный взгляд вправо, отчаянный рывок влево — бесполезно. Цветная клякса превращается в огонь, опаляет волоски на коже и лижет пальцы ног. Лак плавится, кожа покрывается копотью, Алиса кричит от боли, отскакивая назад, но там тоже полыхает.       Через бушующее пламя проступает человеческий силуэт. Руки парня спрятаны в карманы, темные волосы взбиты над нахмуренным лбом. На лице странные татуировки, и сам он вызывающе примечательный, со злым и агрессивным взглядом. Огонь расступается перед ним, и он подходит ближе, высокий и надменный. Или это Алиса сама бежит навстречу, ища спасения? Не разобрать, в голове расползается туман, пока окружающую реальность заполняет едкий дым. На острых гладковыбритых скулах пляшут оранжевые блики, в глазах, прищуренных и пугающе красных — будто кровью плеснули на лицо — искорки.       Нет-нет-нет, искорками это точно не назвать. Алиса мотает головой, вглядываясь внимательнее сквозь выступившие от жара и боли слезы. Искорку можно приручить, разжечь из нее костер, который согреет руки, вскипятит чайник, высушит промокшую от дождя одежду. А во взгляде незнакомца — лесной пожар, стихийное бедствие, от которого можно спастись только бегством.       Алисе некуда бежать. Красные глаза с расширенными почти во всю радужку зрачками отражают ее, перепуганную и растрепанную, с копотью на щеках, и на миг в этих глазах мелькает что-то, похожее на сострадание. Парень подходит ближе, все так же держа руки в карманах, и кажется, что татуировки на его лице плавятся и пляшут от марева. Он смотрит на Алису уже без надменности, с почти что горечью и сожалением.       Огонь охватывает все тело, ярко вспыхивают волосы и подол ситцевого платья. Алиса визжит, падает на колени, но не может отвести взгляда от того, кто стоит напротив, не пытаясь ей даже помочь.       Последнее, что она видит перед своей смертью — как шевелятся тонкие губы, выгибаясь книзу, точно в глубокой печали.       «Прости, Арису»       — Твою мать!       В последнюю секунду Алиса успела зацепиться рукой за изголовье кровати, и таки удержалась на самом краю, чудом не свалившись на пол. Пытаясь перевести дыхание, она откинулась на подушку, шумно гоняя воздух через рот. Губы пересохли, страшно хотелось глотнуть холодной воды.       — Сестрен, ты как? — раздалось сонное из-за стенки. Ну вот, разбудила.       — Норм все. Спи, — буркнула она, стукнув костяшками по обоям с дешевыми блестками. Сковырнула ногтем прилипшую к коже блестяшку, отвернулась к окну. Из-за плотной шторы пробивался слабый солнечный свет. На телефоне сработал будильник, и Алиса потянулась к тумбочке, чтобы отключить его.       Начался новый день. Надо жить дальше эту не свою жизнь.       Конфорка на старенькой плите недовольно зашипела и плюнула искрами, и Алиса вздрогнула, глядя на зажегшийся под туркой огонек. Кошмар стремительно тускнел в памяти, осталось лишь ощущение жара на коже и тяжелого взгляда глаза в глаза. Столько лет ей ничего не снилось… лучше бы так оставалось и дальше.       Чугунная сковородка подмигнула ей желтым глазом яичницы, присыпанной черным перцем, Алиса лишь вздохнула в ответ и выключила огонь под закипевшим в третий раз кофе в джезве. Она не любила жареные яйца, но это было самое быстрое, что можно было сделать на завтрак из более-менее обстоятельной еды. А ей еще домашних будить и собираться на работу.       Двинувшись по коридору в сторону спальни брата, Алиса мельком зацепила свое отражение в старинном настенном зеркале в деревянной оправе. Под глазами мешки, лицо бледное и осунувшееся. Единственное яркое пятно среди всей это смертной тоски — волосы, и те хорошо бы помыть и уложить, а для этого надо наскрести силы на душ.       Только проснулась, а уже заебалась и хочет под одеяло, чтобы никогда оттуда не вылезать.       Два стука в дверь, поворот ручки до упора влево. Брат копался в телефоне, лишь на секунду подняв на Алису глаза.       — Так и не заснул?       — И тебе утречко. Неа.       Алиса подошла к окну и отдернула шторы, впуская в комнату солнечный свет. Сейчас казалось даже, что в комнате живет обычный подросток: плакаты с любимыми группами и рисунки с аниме-героями на одной стене, на второй — грамоты за победы в городских и областных олимпиадах. Стол завален книгами, учебниками и блокнотами, один ящик был не до конца закрыт и из него торчала смятая бумага: мусорки здесь не было, и Вит выкручивался как мог. Алиса закатила глаза, вспомнив, что уже совсем скоро ей предстоит все эти плакаты и рисунки снимать самой, прыгая со стола на стул и обратно — брат в этом был ей не помощник.       В углу комнаты стояло инвалидное кресло. Металлические поручни весело блеснули в свете солнца, ослепив на миг Алису. Ей хотелось огрызнуться в ответ. На кресло. На инвалидное кресло.       Ну не на брата же ей орать за то, что он такой, верно?       — Давай выползай из своей пещеры. Завтрак на столе.       Брат лишь кивнул, не отрываясь от телефона. Алиса присмотрелась, что там на экране — оказалось, очередной исекай.       — Вит, я серьезно. У тебя дистанционка через час.       Он наконец посмотрел на нее, отложив телефон в сторону. Неправильно взрослый взгляд из-под отросших волос — надо бы его отвезти к парикмахеру — на мгновение выбил пол из-под ног, потому что как бы Алиса на него ни злилась, такой жизни она никому бы не пожелала.       — Знаю, сестрен. Я скоро, обещаю.       Перед следующей дверью Алиса постояла, переминаясь с носков на пятки и не решаясь постучать. Но время не резиновое — недовольно подталкивало в спину, осуждающе цокало стрелками настенных часов, и она вошла без стука.       Здесь пахло тяжело, нездорово, затхло. Сколько ни проветривай, а запахи старости, болезни и близкой смерти, уж если и поселились рядышком, никуда не денутся, пока не исчезнет тот, за кем они сюда явились.       Алиса с замиранием сердца опустилась на низенький стульчик перед кроватью, погладила взбитое одеяло, под которым дышало устало и медленно. Оттуда высунулась седая голова, блеснули глаза, подернутые мутноватой пленкой. На Алису смотрела самая кроткая, добрая, светлая женщина во всем-всем-всем мире.       — Ты кто?       Смотрела и не узнавала.       Алиса судорожно вздохнула, сдерживая слезы. Протянула руку и коснулась морщинистой ладони, показавшейся из-под одеяла. Бабуля смотрела с недоверием, готовая отдернуть худенькое, словно птичье, запястье в любой момент.       — Это я, бабушка. Твоя внучка, Алиса.       Такие утра теперь стали обыденностью. Прежде бабуля проваливалась в забытье лишь изредка, со временем — все чаще и чаще. Теперь она почти всегда просыпалась среди ночи и плакала, стоя перед замкнутой на ключ входной дверью, который Алиса держала при себе. Говорила, что это не ее место, просила вернуть ее в деревню, билась о дверное полотно, пока Алиса не оттаскивала ее оттуда, пытаясь успокоить сначала ее, затем соседей и в конце концов — участкового, которого те вызывали на шум. Бабушка не узнавала квартиру, где жила последние десятилетия, все реже вспоминала своего сына и его невестку, и, глядя на Алису и Виталика за завтраком, подозрительно щурилась, отказываясь есть еду, приготовленную незнакомыми людьми.       Но бывали и моменты просветления. В такие дни Алиса, заходя в комнату бабули, ловила на себе ее осмысленный взгляд, и внутри все пело от радости. Они обнимались, бабушка ерошила волосы внучки, говорила, как ей идет новый цвет — и плевать, что он у нее с начала осени — и они отправлялись на завтрак. Алиса сидела за столом, любуясь своей маленькой странной семьей, и даже Вит в эти минуты ее не бесил. Остро не хотелось уходить на работу, оставляя их здесь, но деньги на лекарства и процедуры сами себя не заработают, и она с неохотой прощалась с домашними, неловко трепала брата по плечу, целовала бабушку в макушку и шла собираться на завод.       Сегодня был не такой день. Сегодня чуда не случилось.       Солнце уползло за тучи. Рязань затаилась и приготовилась к долгому обложному дождю.       Одежда, снятая с батареи, пахла теплом и хозяйственным мылом. Сукуна с наслаждением натянул нагретую футболку, следом через голову — толстовку. В их комнате было прохладно, и он до утра трясся под тонким одеялом, то проваливаясь в сон, то опять просыпаясь и нервно вертя головой по сторонам, прислушиваясь к неровному дыханию остальных. Рёмен Сукуна не любил — не привык — чувствовать себя настолько уязвимым, но клятые Высшие его переиграли и уничтожили.       Хотя че это уничтожили? Посмотрим, кто тут будет смеяться последним.       Мрачно кивнул собственному отражению в залапанном чужими пальцами зеркале, Сукуна взъерошил волосы. В карман сунул карту города, которую ему отдал перед самым уходом из отделения Серега-сан со словами «Мы таким старьем уже не пользуемся, а тебе, пока ты без телефона, пригодится», скрутил в руках документы для МВД, упакованные в файл.       — Рома, не уходи до завтрака, поешь. Вдруг там с бумажками долго придется сидеть, — матушка Наталья поймала его в коридоре, и Сукуна, скрипя зубами, отправился в столовую. В этот раз послушно осенил себя двоеперстным знамением или как тут это называлось, и бабка, которая накануне докопалась до него, удовлетворенно закивала, заулыбалась полубеззубым ртом, да и матушка Наталья тоже потеплела взглядом, следя за движениями его руки. Густая овсяная каша, бессолая и склизкая, ложка за ложкой падала по пищеводу в желудок, давая иллюзию насыщения — Сукуна заранее знал, что проголодается еще до того, как приедет в МВД. За высокими окнами шумел дождь, неслись низкие тучи, дул пронизывающий ветер. Сукуна отсюда слышал его завывания в щелях каменной кладки здания. От души понадеялся, что не наберет полные ботинки воды за время своего короткого путешествия, двумя большими глотками выпил чай, стянул со спинки стула брошенную туда кожанку, поднялся и отправился обуваться, чувствуя спиной чужие взгляды. Запоздало подумал — тут вроде не только перед едой молятся и крестятся, но еще и в конце благодарят за трапезу, но возвращаться было как-то глупо.       — Рома!       Да что ж такое! Опять она.       Сукуна закатил глаза, стараясь сдержать свой порыв вцепиться в тощую куриную шею Натальи, которая что мамка за ним сегодня повсюду бегала.       Что мамка… смешно даже. Его мать до такого никогда не опускалась.       — Вот, держи. Там дождь такой, промокнешь насквозь в своей курточке-то, — такая хмурая и недовольная им вчера, сегодня она казалась совсем другой. Сунула ему в руки купюру в сто рублей, и он задумчиво на ту воззрился. — Тебе хватит этого на дорогу туда и обратно, и еще на ксерокопии останется. Скорее всего тебя попросят отксерить все документы. Я б сама тебе сделала здесь, но у нас закончились чернила в картридже.       Она неловко улыбнулась ему, и он кивнул в ответ. Двинулся в сторону выхода, когда в спину донесся голос батюшки Николая:       — А что сказать надо, когда тебе помогают, сынок?       Да блядь! Сколько можно!       Оглянувшись, он перевел взгляд с батюшки на настоятельницу и сообразил, чего от него хотят.       — Спасибо, — проскрипел неохотно, и ему ответили двумя довольными улыбками. Отвратительно.       Хлопнув дверью приюта, Сукуна пулей вылетел под ноябрьский дождь.       До остановки было недалеко, и он шел, спрятав руки в карманы и нахохлившись под капюшоном, пытаясь вспомнить номера автобусов, которые ему перечислял Серега-сан, наставляя в путь. Вроде сообразил, что к чему, и вовремя — только подошел к остановке, как туда же подъехал и автобус. Оплатив проезд, спрятал сдачу в карман джинсов и протиснулся назад. Автобус трясло на ухабах, словно под колесами был не асфальт, а каменка или грунтовая дорога, и Сукуна сцепил зубы, когда его подкинуло на очередной кочке. Народ вокруг был сонный, хмурый: матери держали на руках совсем мелюзгу и держали за руку детей постарше, старухи и старики ругали власть, президента и местных чиновников за все вплоть до поганой ноябрьской погоды, стайка студентов, забившись в самый угол, обсуждала как бы поизящнее слинять с физры, которую им поставили последней парой. Ещё несколько пацанов, явно тоже студота, зевая, обсуждали предстоящую практику в госпитале МВД, куда направлялись — походу, будущие медики. Сукуна вспомнил привычку Итадори вечно гонять в наушниках и пожалел о том, что у него самого их нет. Как только получит документы и найдет себе работенку, сразу же обзаведется простеньким телефоном и наушниками. Пусть даже дешевыми — лишь бы не слышать весь этот бред.       На очередной остановке вышла одна порция людей и зашла другая. Мужик с ближнего сиденья поднялся, двинулся к выходу, и Сукуна тут же опустился на нагретую чужим задом искусственную кожу в отметинах от сигарет и с разошедшимися швами. Тут же заметил, что почти все смотрят на него с осуждением и недовольством.       Ой, да и похер.       Закрыв глаза, он приготовился доспать недоспанное, ибо ехать было далеко и долго, но тут его проникновенно потрясли за рукав. Распахнув глаза, он вцепился злющим взглядом в бабу средних лет с вульгарно обведенными губехами.       — Ты бабушке-то место уступи, а. Вот молодежь пошла! — она покачала головой и рукой указала на показавшуюся из-за ее плеча высохшую беззубую каргу с бесцветными глазами в сетке глубоких морщин. Она ничего у самого Сукуны не требовала и не просила, но смотрела с такой жалобной тоской во взгляде, что аж мерзко стало от ее безмолвного смиренного пресмыкания.       — Татуировки на морде набил, а мозгов в башку не заимел, — подхватила еще какая-то баба, жирная, как мопс, и с таким же приплюснутым лицом и тупыми глазами навыкате.       — А какие могут быть мозги у того, кто как зэк весь обколотый? — вот и третий голос в этом блядском хоре.       Сукуна краем глаза заметил, как на него обернулась только что зашедшая в автобус невысокая девчонка в капюшоне и очертила татуировки любопытным взглядом. Он уже приготовился ответить ей самым холодным и высокомерным выражением лица, какое мог состроить, но она уже отвернулась.       — Пацан, ну не дури, бабушка-то ветеран, воевала и за твое будущее тоже, — наклонился к нему тощий старик.       И Сукуна послал бы нахрен, сообщив, что за его будущее точно никто не воевал, да и продолжил сидеть в свое удовольствие, игнорируя чужую злобу и осуждение, но вовремя вспомнил: эта новая жизнь диктует ему свои правила вне зависимости от его желаний. Он здесь пока что призрак, никто, грязь на чужих подошвах. И вроде бы уже проходили, плавали и знаем, но от этого не становилось легче.       Матерясь про себя — Сукуна был приятно удивлен обилием обсценной лексики в русском языке — он лениво поднялся и отступил к стеклу, подперев то плечом. Рядом, удобно спрятавшись между сиденьями, стоял прыщавый пацан лет двенадцати, чинно держа в руках видавший виды рюкзак, и Сукуна рыкнул на него, сгоняя с комфортного места, чтобы самому его занять. Мальчишка послушно отскочил, вжавшись в чужие спины и даже не поднимая глаз, и бывший Король проклятий довольно осклабился: обижать и унижать вот таких никчемных всегда просто, удобно и незатейливо, даже стараться не надо.       В голову закралась мысль о том, что надо бы узнать, сколько еще остановок осталось до МВД, и Сукуна толкнул прыщавого пацана.       — Слышь, мелюзга. До МВД долго еще?       — МВД? — тот недоумевающе уставился на бывшего Двуликого, пожевал губами. — Дядь, так вы это… не в ту сторону едете.       — Блядь! — Сукуна сорвался с места, бросился к выходу. — Останови здесь! — рявкнул водителю и в последнюю секунду, прежде чем выскочить прямо в раскинувшуюся под ногами глубокую лужу, успел снова поймать взгляд девчонки в капюшоне.       Снова ловить автобус, только уже в обратном направлении, он не решился — вдруг после всех мытарств ему не хватит на обратную дорогу? Оставалось только чапать по раскисшей дороге, которую время от времени сменял старый асфальт. Капюшон давно промок, мокрые же джинсы мерзко облепили колени и бедра, пальцы озябли даже в карманах. У Сукуны зуб на зуб не попадал, и он тихо бесился буквально на все, но больше всего на себя за то, что так проебался на ровном месте. Хотелось немного обматерить и Высших, но не рискнул.       «Ссыкло», — хмуро подумал он.       Время от времени сверяясь с картой, он наконец добрался до МВД. Хмурое и серое, как и город вокруг, здание недобро смотрело на Сукуну провалами окон на первом этаже, раззявливая ступенчатую пасть. С тяжелым вздохом он поставил ногу в промокшем насквозь ботинке на первую ступень.       Автобус выплюнул одних и проглотил других. В их числе была и Алиса. Она сегодня задерживалась на работу: пришлось забежать в школу брата сообщить о скором переезде — как будто это что-то изменит в его и без того дистанционном обучении, но классная руководительница очень настаивала — и забрать рецепт для бабушки у ее терапевта в поликлинике. В аптеку Алиса решила зайти уже после смены и теперь, прислонившись к вертикальному поручню лопатками, пыталась забыться в музыке на ближайшие двадцать минут, если это позволят ей ее сдыхающие наушники. Скролля плейлист в приложении, она тыкала то в одну композицию, то в другую, и в конце концов выбрала меланхоличный пост-рок под стать сегодняшней погоде.       Провалиться в переливы гитарных риффов и мягкого баса не удалось: в задней части автобуса раздалась ругань, и Алиса стянула с головы здоровенные старые лапки, спрятанные от дождя под капюшоном. Жертвой недовольных стал парень ее возраста, тоже в капюшоне, но даже отсюда она видела татуировки на его лице. На секунду внутри что-то опалило и тут же прошло. Она не могла понять, откуда взялась эта короткая тревожная вспышка, и всмотрелась получше в лицо, пытаясь понять, где же она прежде его видела. Парень казался нездешним, чужим, неуместным в этом автобусе и в этом городе.       На него наседали с требованиями уступить место, и Алиса хмуро выдохнула, глядя на развернувшуюся перед ней драму в одном акте. Сама давно перестала ездить сидя, даже после двенадцатичасовых смен — всегда находился тот, кто взывал к ее совести, молодости, воспитанию и прочим эфемерным штукам, трагично тыкая пальцем в очередную бабусю — божий одуванчик. Объяснять, что ты замученная едешь с очередной смены на консервном заводе, со смены, проведенной на ногах, со смены, где Алисе порой приходилось часами выискивать время на быстро сбегать в туалет и хлебнуть воды, было бесполезно — чаще всего ее сгребали за капюшон и силком выдергивали с места, не забывая при этом возмущаться, какая пошла неблагодарная молодежь. Поэтому Алиса уже даже не пыталась садиться. И плевать, что ей даже двадцати нет — тюбик с мазью от варикоза лежал на прикроватной тумбочке чаще, чем сатисфайер.       Парень с явным нежеланием уступил, и Алиса отвернулась к окну, чтобы больше не таращиться на него. Посмотрела лишь напоследок, когда тот выпрыгнул из автобуса чуть ли не на ходу, видимо, осознав, что едет не в ту сторону.       Ну точно, не местный. Поэтому и смотрится так чужеродно на фоне старенького автобуса и резных наличников на домах за его окнами.       Проводив взглядом высокую фигуру, Алиса все-таки включила музыку, про которую уже почти успела забыть. Ехать оставалось не так уж и долго, но какую-нибудь не очень длинную композицию она еще успеет послушать. Наушники поддались не сразу, включились не с первой попытки, подключились к телефону и вовсе даже не с десятой.       Конечной остановкой этого маршрута был как раз консервный завод. Алиса работала на нем уже почти год, устроившись сразу, как стало понятно, что учеба в вузе для нее отныне недостижимая мечта. Не то чтобы она мечтала стать работницей на конвейере, но вселенную, или бога, или кто бы там ни управлял человеческими жизнями по мнению эзотериков, ни капли не волновали желания девчонки, которой уже много лет как было тесно не то что в собственной жизни, а даже в этом городе. Амбиции, желания, устремления — все рухнуло за последние пару лет, и теперь Алиса была прибита к Рязани, брату и бабушке. Она, само собой, гордо несла этот крест, всем своим видом показывая, что способна это вывезти, но с каждой новой неделей сил у нее оставалось все меньше.       Автобус затормозил и, чуть качнувшись, остановился. Блеванул последними пассажирами — Алиса вышла после всех и, еле переставляя ноги в грязных ботинках и стараясь не смотреть на собственные замызганные джинсы, двинулась в сторону проходной, параллельно расстегивая для досмотра рюкзак с рабочей формой и тормозком.       Вот и ее конечная.       Наушники захрипели и оборвали песню, не дав той дозвучать последние десять секунд.       Все-таки сдохли.       Домой Сукуна добрался уже под вечер, мокрый, продрогший до костей и страшно голодный и злой. Русская бюрократия вытрепала ему все нервы, вымотала вусмерть и заставила скрипеть зубами от бешенства. Срываться было нельзя — все-таки представители органов, да и ему позарез нужны были эти сраные бумажки о том, что он вообще хоть как-то существует. Быть гражданином мира, а по факту бомжом, тот еще геморрой.       Он по своему опыту с полицией уже заранее понимал, что рады ему не будут, и в своих ожиданиях не ошибся. Ему не просто не были рады, на него откровенно закатывали глаза и рычали в своих кабинетах мелкие людишки, которых раньше он бы убил за сотую долю секунду, раскрошив в щепки это здание вместе с ними.       «Эти документы нужны не тут, отнесите в кабинет на третьем этаже»       «Нужный вам кабинет с третьего этажа давно переехал на второй»       «А с тех пор еще раз на третий, просто в другой конец коридора»       «У сотрудников оттуда сейчас обед, ждите. Да, начался пять минут назад»       «Молодой человек, ожидайте, у меня сейчас совещание»       «Вот и че мне с вашими ФИО делать? Писать по-японски? Или на русский манер?»       С именем и фамилией действительно вышло смешно. Ну… для сотрудников миграционной службы. Самому Сукуне было не смешно, а противно и тошно слушать их шуточки. Кажется, в этом кабинете собрались сплошные практиканты и вчерашняя студота, судя по их возрасту и тупому юмору. Они все вместе изучали документы из полиции и покатывались от предлагаемых вариантов переделки его имени на русский язык.       — Нет, ну Рёмен — это стопроцентный Рома, тут и думать нечего!       — Дааа, Ромчик, Роман… Ромашка! Как цветочек!       — И красивый тоже, как цветочек, — стреляя в его сторону глазами, глупо хихикала коротконогая пухлая сотрудница с губехами, готовыми в любой момент лопнуть от количества закачанной в них гиалуронки. Сукуна хотел бы не разбираться в подобном, но вспоминалась чертова Нобара с ее привычкой сходу замечать переделки в чужой внешности. Бесчисленное количество раз, глядя из глаз Итадори в очередном кафе или парке с дружками этого придурка, Сукуна с отвращением слушал щебетание Нобары о том, что вооон у той официантки явно лишняя пара миллилитров в верхней губе, а вот эта прошедшая мимо девчонка совершенно точно убрала комки Биша и поэтому у нее такие скулы. Фусигуро закатывал глаза и зевал, Итадори под конец и сам начинал клевать носом от бесконечного трындежа своей подружки, а Сукуне и вовсе хотелось взвыть.       — Так, а с фамилией-то чего делаем, а? — почесал в затылке тощий длинноносый парень.       — Тоже все просто. Сукуна — Сукин, значит. Ну логично же, да?       Очередной взрыв смеха, еще больше тупых шуток. Сукуна закрывал глаза, представляя в подробностях, как бы убил каждого и каждую из них. Это было так сладко, что он почти чувствовал привкус их крови на своем языке.       Реальность была уже не такой вкусной. В кабинет зашел пожилой мрачный мужик, оказавшийся начальником этих раздолбаев, половину выгнал, остальных разогнал по своим рабочим местам, хмуро просмотрел все, что Сукуна ему принес, сообщил, что раз он японский гражданин, хоть и без документов, то и жить в России он будет под своим именем. Уточнил дату рождения — немного подумав, Сукуна отсчитал почти двадцать лет назад и озвучил тридцать первое октября, раз уж Высшие вернули его именно тогда: своего подлинного дня рождения он никогда не знал. Мужик все так же хмуро сказал, что через десять рабочих дней временное удостоверение личности будет готово, и широким жестом указал на дверь, даже не подняв головы. Сукуну точно ветром сдуло в тот же момент — это здание, каждый кабинет в нем и каждый человек в каждом кабинете вызывали у него лютое бешенство.       Денег на обратный проезд хватало, но он решил пройтись пешком. Пожалел уже через полчаса, но упорно продолжал игнорировать проезжающие мимо в нужном ему направлении автобусы.       Пожалел еще больше, когда тем же вечером у него подскочила температура. Сукуна трясся под одеялом, натянув то на самый нос и скорчившись на боку в позе эмбриона, пока пот заливал глаза.       — Эй, пацан, ты чего там? А? — кто-то затормошил его, и Сукуна едва слышно пробормотал:       — Рас… се… чение.       — Чего-чего? Нужно лечение? — одеяло откинули, свет резанул по глазам. Сукуна сдавленно охнул и торопливо прикрыл глаза. — Бляха-муха. А ведь и правда нужно. Слышьте, а сгоняйте за матушкой, скажите что новичок с лихорадкой слег!       Чьи-то торопливые шаги, стук двери, голоса в коридоре. Сукуна не понимал, сколько прошло времени, но вот к нему склонилась Наталья со своим встревоженным, омерзительно участливым и добрым в ту минуту лицом. Ничего не осталось в ней от суровой женщины, встретившей его здесь накануне — она заквохтала над ним, как курица-наседка, забормотала что-то.       — Давай-давай, снимай. Снимай, кому говорю, — потребовала она и потянула за край пропитавшейся потом футболки. Сукуна дернул руками, не давая раздеть себя.       — Не трогай… ме… ня…       — Да ты глупый, что ли, совсем? — рассердилась женщина. — Хуже себе только делаешь, температуру нагоняешь! А ну раздевайся, бестолочь!       Сукуна через силу сел и стянул с себя футболку, разве что не швырнув ей в лицо — да подавись ты, только отвали, отвали, отвали! Наталья это проигнорировала, или вовсе не заметила его злобы и бесцеремонно сунула ему в подмышку что-то холодное.       — Сука, — дернулся он, и она надавила ему на плечо.       — Не выражайся в доме Господа! Это просто градусник. Ртутный. Разобьешь, всем мало не покажется. Так что держи крепко, через пять минут посмотрим, что там у тебя. А пока вот что…       Сукуна разлепил склеившиеся от пота ресницы и скосил глаза на то, что делала настоятельница. Та полоскала в здоровенном эмалированном тазе маленькое полотенце.       — Только не компресс! — взвыл Сукуна, когда на его лоб опустилась ледяная тряпка. Наталья лишь головой покачала.       — Похож ты на него… ой похож. Тоже во время болезни так же себя вел. Только когда маленький совсем был. А тут здоровенный лосяра лежит, а канючит, как девчонка. Ладно, ладно, Ромка, тебе можно, ты болеешь, — она продолжала обтирать его, тихо всхлипывающего от холода. Шея, плечи, грудь, живот. По-хозяйски перевернула, умудрившись не потревожить градусник в подмышке, и стала водить полотенцем по лопаткам и вдоль позвоночника. Сукуна на секунду ощутил себя рыбой, которую смазывают соевым соусом, прежде чем отправят запекаться в печь.       Время от времени Наталья споласкивала тряпку, охлаждая ее, и повторяла все снова и снова. Температура оказалась под тридцать девять градусов, так что она, сунув Сукуне в зубы таблетку жаропонижающего и заставив хлебнуть воды, принялась обтирать его дальше.       — А мож того… водочкой его, а? — спросил подобравшийся поближе мужик с одутловатым лицом. Сукуна хмуро уставился на него, но тот проигнорировал чужое недовольство. — Матушка, родненькая, ну давай водочкой.       — Брысь отсюда! — рявкнула Наталья, и Сукуна вздрогнул: не ожидал, что у этой тощей селедки такая луженая глотка. — Алкашня проклятая, одну им водочку подавай — мало, что ли, страдали от этой напасти в своей жизни?       — Дык я ж это… в лечебных целях!       — Стыдно должно быть, Алексей Викторович, стыдно, — весь ее гнев словно испарился, одна усталость в голосе осталось. — Так, Рома. Вроде температуру я тебе подсбила. Через пару часов еще раз загляну, измерим по новой. Отдыхай. А вы, — она выпрямилась и обвела комнату долгим взглядом. — Вы следите, чтобы он не кутался. А то все, что я тут делала, без толку будет.       — Ага, ага.       Ушла, перекинув через руку мокрое полотенце и сжимая в пальцах таз.       Сукуна старался уснуть, чтобы проспать период отходняков после температуры, но сон упорно не шел, и он волей-неволей был вынужден слушать чужие разговоры.       — Слыхал, да, что Наташка сказала? Малец-то на сынка ее похож.       — Да слыхал, слыхал. Он вроде у нее… че там…       — Да пожарным был и сгорел.       — А я слышал, что вроде строителем работал и сорвался откуда-то с высоты.       — Короче, помер он. Единственный ее ребенок. Она вроде после этого сюда работать-то и пошла. К богу пришла и все такое.       — Ага, ага.       Сукуна попытался перевернуться на спину и застонал. Все кости ныли так, словно его били несколько часов. Ломало жутко, аж зубы сводило.       — Живой, что ли?       — Да живой, живой. От температуры в тридцать девять еще никто не помирал.       — А если минус тридцать девять, а? Хотя у тебя вроде не так все плохо было, а ноги все равно отмерзли.       — Да иди ты нахуй.       Так Сукуна и узнал, что один из его однокомнатников, безногий мужик лет пятидесяти, отморозил себе ноги, заснув по синьке на морозе, а случилось это все, потому что его выгнали домашние за то, что он пьяный чуть не сварил новорожденную внучку в кипятке, решив искупать. Еще один лишился дома за долги перед коллекторами, и поскольку семьи у него не было, идти было некуда, кроме как сюда. Третий тоже был алкашом со сложной судьбой. Про четвертого уже не было сил слушать, все эти жалостливые истории сливались в одно пятно. Сукуна медленно уплывал, пока соседи переругивались между собой.       «Тоже мне, святое место или как там они это называют», — думал он, боясь даже пошевелиться, чтобы не спровоцировать боль — теперь страшно пульсировала отяжелевшая голова. — «Мечтают об алкашке, матерятся через слово, обсуждают баб и кто кому и как присунул бы. Ну и мерзость. Мне нравится».       Наталья заходила еще дважды за вечер. Перед сном по-матерински взбила ему подушку и измерила температуру контрольный раз, удовлетворенно хмыкнув при виде опустившегося ртутного столбика.       — Ну все. Теперь спи. И чур — не кутаться! Спокойной всем ночи. Храни вас Господь, — с этим нехитрым напутствием, дождавшись ответного пожелания, она щелкнула выключателем и закрыла за собой дверь.       В комнате стало темно и тихо. Больше никто не болтал, лишь шуршали одеяла и скрипели пружины кроватей. Сукуна лежал на боку, отвернувшись от всех, и смотрел в темный угол отсутствующим взглядом.       Какой, блядь, долгий день. Он честно думал, что унизительнее похода в МВД сегодня точно ничего не будет, но то, как настоятельница переворачивала его, обтирала подмышки и живот, трогала шею и лицо, просто выводило из себя. Выводило тем, как просто она делала это, спокойно и привычно. Выводило тем, каким беззащитным и уязвимым он был. А стала бы Наталья так же заботливо обхаживать Сукуну такого, каким он был в прошлой — или позапрошлой? — жизни? Он точно знал, что нет. Никогда его родная мать этого не делала, когда маленький Сукуна болел. Молча ставила на стол бутылочки с настойками или очередные травы и двигала к нему кончиком вытянутого мизинца с брезгливой обреченностью на лице. Но не касалась, не обнимала, не гладила по деформированной голове. Сукуна помнил, как однажды случайно разлил очередной настой — ручонки тряслись от температуры так, что удержать бутыль было почти невозможно. Мать, обычно инертная и равнодушная, в тот раз разозлилась и наотмашь ударила сына по правой щеке, прямо по бессмысленно лупающим выступающим глазам. Сукуна надолго запомнил тогда, как было больно, а еще — обидно. Он видел до того материнскую ласку, которую проявляли другие женщины по отношению к своим детям. Видел, как они обнимают их и треплют по голове, видел, как им отдают самые лакомые кусочки: «На, малыш, пока папа не видит».       Целых четыре глаза было у Рёмена Сукуны, и ни одним из них он так и не увидел ласки по отношению к себе.       То, что давала ему Наталья, лаской тоже не было. Раз она потеряла сына, то, видимо, заботясь о Сукуне, просто представляла на его месте того, кого на самом деле хотела бы видеть. Сублимация это называется, что ли…       Под раскаленным от температуры черепом будто заскреблось и тонко заскулило что-то давно выброшенное, отрезанное за ненадобностью. Сукуна скрипнул зубами, вытер со лба пот и моргнул, заметив в углу движение.       Тень стала гуще и словно сдвинулась с места. Совсем чуть-чуть, но Сукуну не проведешь.       — Я вас вижу, — почти не разжимая губ, прошептал он. — Вам весело, да?       Тень шевельнулась еще раз и замерла. Сукуна вглядывался еще долго, но теперь темнота уж точно была всего лишь темнотой.       Алиса сидела на кровати в одной брючине, рассеянно пытаясь оттереть вторую от засохшей грязи свободной рукой. Вторая была занята телефоном, и Алиса уже начинала нервничать и злиться от того, что за весь день, заходя в сеть, Олег ни разу не ответил ей на сообщения, хотя прочитал их еще утром, а теперь даже не отвечал на звонки.       В соседней комнате что-то громыхнуло, бренькнуло, бзынькнуло, и донеслись застенчивые ругательства Виталия.       — Вит, я все слышу! — рявкнула Алиса. Характер, который она искренне считала поганым, требовал на ком-то сорваться и отыграться за очень длинный и сложный день. Она устала, порезала на работе пальцы о бракованную консервную банку, а впереди еще готовка ужина, потому что больше никому в этой квартире она не могла доверить это дело.       И джинсы надо бы отстирать.       — Сорьки, я не хотел, — виноватый голос брата не только не остудил пыл, но и разозлил еще больше. Вот хоть бы раз огрызнулся на нее в ответ!       Она уже приготовилась ответить, желательно как можно ядовитее и агрессивнее, когда в телефоне резко оборвались длинные гудки, и наконец раздалось долгожданное:       — Да, коть?       Злость тут же испарилась. Голос Олега звучал привычно уютно. Захотелось к нему на ручки и чтобы баюкал как маленькую.       — Олеж? Ты мне весь день не отвечал. У тебя все хорошо?       — А… да… прости. Я забегал чисто по работе ответить.       «И за весь день не нашел ни минуты написать мне», — с горечью подумалось Алисе. Она мотнула головой и с силой скребанула ногтем сероватую каплю грязи на штанине.       — Ты ж помнишь, что в течение двух недель мы переезжаем?       По ту сторону что-то зашебуршало, стукнуло. На секунду прорвалась громкая музыка, и тут же Олег шикнул кому-то «Убавь». Походу, тусит с друзьями.       — Блин, да? Совсем из головы вылетело, прикинь. Вы разве уже заключили договор?       Алиса тяжело вздохнула и потерла лоб ладонью. Ну как можно было забыть? Она трижды об этом говорила.       — Заключили. Через две, максимум три недели новые собственники уже будут в Рязани, и мне к этому моменту надо будет освободить квартиру.       — Ну круто! Поздравляю! Я правда запамятовал, котен.       Алиса подождала. Еще подождала. И еще немного. Продолжения не последовало.       — Олег. Ты так-то помочь обещал. Говорил, у тебя друг есть с газелькой, и ты с ним договоришься. А сам перевезешь бабулю и Вита на своей машине.       — Слушай, так я… не смогу.       Захотелось броситься мордой в подушку и орать до хрипа.       — Ну типа… я занят буду. Я ж работаю.       Вдох, выдох. Вдох, выдох.       Вдох       аааааааааааааааааааа       Выдох       спокойно, спокойно       — Я тебе еще даже дату не назвала. Я сама еще ее не знаю. Как ты можешь заранее говорить, что будешь занят? — с каждым новым витком их диалога Алиса все отчетливее осознавала, откуда к ней еще несколько месяцев назад впервые пришла мысль о том, что этот бесперспективняк давно пора заканчивать.       — Слушай, а Димон вот кстати говорит, что даже если будет занят, приедет к тебе на своей газельке! Круто ж! Порешали все. По двойному тарифу ему оплатишь, и все.       — Двойной тариф? — упавшим голосом повторила Алиса, бессильно повалившись на спину.       — Ну да. Ты ж сама бесплатно не ходишь на завод, так? А ему еще помогать тебе вытаскивать мебель и загружать ее в машину!       Алиса молча отключилась. Какая нахуй мебель, они всю ее оставляют новым владельцам.       И об этом она тоже ему говорила.       Получасом позже, все-таки сняв злосчастные джинсы и даже постирав их на экспрессе, Алиса, так и не добравшаяся до ванны, чтобы искупаться самой, готовила макароны с сыром, то впадая в озлобленность, то погружаясь в тоску и безнадегу. Отношения с Олегом длились третий год, и на протяжении последнего года между ними медленно умирало все, что прежде их связывало.       А что связывало-то? Общая компания, которая давно развалилась, потому что все разъехались кто куда, и лишь они вдвоем тут остались. Олег объяснял это коротко и просто — «где родился, там и пригодился», Алиса же видела все по-другому: они оба неудачники, два лошка на обочине жизни. На ней теперь полубезумная бабушка и больной брат, а Олег… а что Олег? Он просто любил жить красиво, но ничего не хотел для этого делать. Поначалу Алисе нравилось в нем именно эта непредсказуемость: сегодня он работает на складе маркетплейса, а завтра идет на курсы для джунов, чтобы влиться в айти-тусу. Через неделю может устроиться в элитный паб барменом (чтобы вылететь оттуда в первый же вечер за неудачное жонглирование бутылками с дорогущим виски), а еще через две решить, что он вольная птица, и начать зарабатывать — то есть, пытаться зарабатывать — на ставках, совсем не разбираясь ни в спорте, ни в коэффициентах. Розовые очки всегда бьются стеклами внутрь, и в какой-то момент — довольно быстро — Алисе стало ясно, что Олег вовсе не непредсказуемый гений, ищущий себя.       Он просто долбоеб.       Не раз думала о том, что пора это все прекратить, тем более что на первых ролях она для него никогда не была. Любви достойна только мать, и все такое. Пацанские цитатки, ауф, все бабы суки — но вот ты хорошая, чесслово хорошая, терпеливая-терпеливая и такая милая! Слюнявый поцелуй в щеку, розочка в фольге, картонный стакан с кофе из вендинга. Озябшие руки, сжимающие этот стакан, слабенькое тепло от печки в заниженной девятке, старая мамина шубка с заплаткой на левом рукаве.       Сучное сердце не хотело отпускать первую и единственную любовь, настырно шепча «Ну а вдруг все станет иначе?»       Мозг вопил и колотил изнутри по черепной коробке, взывая… к самому себе, видимо, потому что сердце не выходило на связь.       Бабушка с Витом сели ужинать, а Алиса наконец отправилась купаться. Жутко хотелось курить, но не в ванной же это делать… хотя соблазн был велик. Набрать себе побольше воды, сделать там пенную гору, завалиться в нее, прилепить под глаза патчи и просто томно курить, потягивая сухое красное из высокого бокала.       И чтобы джаз на фоне.       Зеркало, в которое Алиса смотрела, пока раздевалась, тонко намекнуло, что не с ее данными ей строить из себя героиню нуарного кино. Оно было больше того, что висело в коридоре, и Алиса могла увидеть здесь еще и свое тело.       От былой точеной фигуры не осталось ни следа. Алисе было всего девятнадцать, а тяжелая грудь уже начала сдаваться гравитации, на бедрах появились растяжки, а живот ложился мягкой складкой, стоило ей сесть. С тех пор, как все полетело в бездну, единственной ее радостью стала еда. Последней преградой на пути к окончательному уходу в РПП была стоячая работа: монотонная, но при этом довольно активная. Только за счет этого Алиса и держала себя в рамках размера M. А ведь прежде покупала себе только XS…       А еще она не пила сухое красное и терпеть не могла джаз.       Телефон, лежавший на стиральной машинке позади ванны, завибрировал ровно в ту секунду, как Алиса с наслаждением опустилась в горячую воду.       «Йо йо йо семь сорок девять да двенадцать Рязань жжет! Че-кого, подруга?»       Алиса коротко прыснула. Катя как всегда в своем репертуаре, по-другому диалоги не начинает никогда.       «Сучара же, ну камон. Канон соблюдай!»       «Тебе мозг не жмет, зай?»       «Нет, конечно. Из двух подруг одна обязательно должна быть умная, а вторая красивая. Ты красивая, вот мне и приходится отдуваться за интеллектуальную составляющую»       В ответ пришел ржущий смайлик, и напротив имени «Катер» появилось «печатает»       «Не, серьезно, как дела? А то я так загрузилась на неделе с подготовкой к сессии, что уже несколько дней тебе не писала»       Короткие черные ноготки побарабанили по силиконовому чехлу и случайно сделали скриншот переписки. В последнее время Алисе все меньше хотелось делиться с кем бы то ни было своей жизнью — даже с лучшей подругой. И не потому что между ними холодок пробежал, а просто это казалось несправедливым. У нее там куча забот, зимняя сессия в одном из лучших вузов в Питере уже на носу, а там и Новый год не за горами, а Алиса…       А что Алиса. У Алисы всегда все стабильно ок.       Это она и напечатала.       «Не пизди-ка моя гвоздика. Я через восемьсот километров чую от тебя запах усталости, вранья и… что это? Неужто просекко?»       Тяжело выдохнув, Алиса стряхнула с руки пену. Просекко… она уже забыла когда баловала себя чем-то подобным. Денег было в обрез.       Нет, лежали конечно на счету, сыто грея свои пахнущие краской пропечатанные бока, деньги, полученные с продажи квартиры, но она не собиралась их трогать, даже если над головой загрохочут трубы Иерихонские.       «Если честно, я просто отмокаю в ванне. День был отвратный»       «Сочувствую, лапка моя… чем помочь?»       «Да особо ничем, если у тебя нет знакомых с грузовой машиной, на которой мы сможем перевезти свои пожитки»       «Пажжи. А что там твой рыцарь на обоссаной девятке? Олежка-омежка обещал тебе помочь, я точно помню»       Алиса скрипнула зубами. Вот и подобрались к самому неприятному… Катя всегда не любила Олега. Отчаянно не хотела оставлять ее тут с ним один на один. Считала ненадежным, инфантильным, не достойным лучшей подруги.       «Он сказал, что не сможет»       «Мудак»       «Но пообещал что друг с газелью поможет»       «Кажется я таки погорячилась…»       «За двойную цену»       «БОЖЕ ЯКЕ КОНЧЕНЕ»       Не выдержав, Алиса рассмеялась. Представила себе возмущенную мордашку Кати, вздернутую презрительно верхнюю губу и наморщенный носик. Веселье тут же испарилось: проблему явно предстояло решать своими силами, наняв стороннего человека с транспортом. Очередные расходы.       «Алис, вот скажи мне — нахера тебе это бесплатное приложение к дивану? Ты же у меня красавица, умница, принцесса. К твоим ножкам штабелями должны падать айдолы и рок-звезды, а ты все гонишься за призраком счастья с каким-то обрыганом»       «Катер, ну не называй его так», — торопливо напечатала Алиса, прикусив губу. Обидно стало… как-то.       Катя долго-долго что-то печатала. То ли второй том Мертвых душ, то ли просто набирала текст, сносила его и начинала печатать заново, недовольная собственными словами и формулировками.       «Ладно, лапка, я тебя поняла. Не злись»       Алиса отложила было телефон, когда тот снова завибрировал.       «Я тут параллельно переписывалась с Дэном. Ну, братан мой двоюродный, ты точно помнишь. В общем, он поможет. Я тебе его номер дам, напиши, как со сроками ясно будет. И не кисни — я приеду сразу после сессии! Мы еще поставим с собой на уши нашу Рязань»       Алиса отправила Кате благодарность и танцующий эмодзи и, отложив телефон, погрузилась под воду с головой. Хотелось больше не выныривать. Олег не помещался в ее жизнь, а она сама — в жизнь Кати. Две подруги, с детства не разлей вода, они вместе бережно взращивали мечты уехать отсюда в столицу. Яркий, красочный Петербург манил их сфинксами Василеостровского, шпилем Адмиралтейства и красотой разводных мостов в вечернее время. Но больше всего — Репинкой, крупным худвузом, о котором грезили они обе. Последние школьные годы не запомнились девчонкам ничем, кроме зубрежки и бесконечных репетиторов. А потом, летом, когда на носу были вступительные, жизнь напомнила Алисе о том, где ее место.       На обочине. Она это тогда отлично уяснила.       Тогда именно Катя обнимала ревущую у дверей морга подругу, гладила по растрепанным волосам и, тихо матерясь, вырывала из дрожащих пальцев очередную сигарету. Под конец отняла уже ополовиненную пачку и просто сидела вместе с ней на ступеньках, молча водя ладонью по спине, пока Алиса плакала навзрыд, уткнувшись лбом в ее прохладные колени.       «Нахер Питер, нахер Репинку, нахер все. Ты тут одна совсем останешься со всем этим дерьмом, если я уеду. Прости, лапка, но я тебя Олегу не могу доверить».       Алиса помнила, что даже тогда, обезумевшая от горя, она подняла на Катю наверняка страшно некрасивое, залитое слезами и соплями лицо и твердо сказала, что если та сейчас откажется от поступления лишь ради нее, их общение полностью прекратится.       «Это была не только моя мечта, но и твоя. Ты тоже хотела этого. Так сделай… поступи. За нас обеих».       Вот Катя и поступила. Столица распахнула ей свои объятия, и жизнь у веселой, легкой и смешливой девчонки превратилась в пестрый калейдоскоп. Она часто записывала Алисе кружочки с очередного концерта или из бара, куда они хотели сходить вместе — не подзуживая, не пытаясь задеть или обидеть, а с намеком, мол, подруга, я тебя жду! Одной тут хорошо, но вдвоем — в разы круче! Показывала свою общагу, показывала себя и одногрупниц, сидящих над очередным общим заданием, показывала, как вырос ее собственный скилл в живописи. Рассказывала, какие у них там крутые преподы, хотя есть и конченые козлы, куда уж без них.       Алиса каждый раз активно кивала головой в ответных кружочках, оттопыривала большой палец, скалилась в экран полубезумной улыбкой — а потом отключалась и лежала на кровати, слушая, как бабушка через две комнаты от нее бьет кулаками в дверь и кричит о том, что ее здесь замуровали и она будет жаловаться президенту.       Ничего у нее не будет. Рисование давно заброшено, все свои краски и карандаши она давно отдала Виту. Бабушке осталось не так долго — но Алиса готова была цепляться зубами за каждый ее с трудом прожитый день, совершенно эгоистично и нелогично, панически боясь остаться без последнего взрослого в своей семье, хотя по факту этим взрослым давно уже стала она сама. А вот что потом делать с братом, которому вот-вот исполнится всего лишь тринадцать, она совершенно не знала. Можно сдать его в специализированный интернат для инвалидов, их вроде даже несколько типов должно быть, но в горле что-то заворочалось: серьезно? Тебе хватит наглости вот так взять и скинуть его с себя?       — Сеструнь, — виновато поскребся в дверь Вит. Неужели так глубоко ушла в свои мысли, что даже не услышала скрипа колес по ламинату? — Там это… бабушка отказывается доедать свою порцию.       — Пусть не доедает, — Алиса потянулась за полотенцем. Закончились редкие минуты ее одиночества.       — Да она уже сама все порешала. Там макароны… немножко повсюду. Стол, пол и стены. И минус одна тарелка.       Алисе ужасно захотелось плакать. Но все, что она могла сделать — это загнать отчаяние и усталость поглубже и сообщить Виту что сейчас выйдет и все уберет и отмоет.       В кухне раздался вой бабушки. Натуральный вой, жуткий и тоскливый.       Алиса с трудом сдержалась, чтобы не присоединиться.       Сукуна провалялся потным мешком, безразличным ко всему, три долгих и муторных дня. Матушка Наталья то и дело навещала его, приносила горячий бессолый бульон с сухарями, почти безвкусный, но удивительным образом восстанавливающий силы. Сукуна жадно хлебал его алюминиевой ложкой, скребя по донышку тарелки, грыз черствые сухари из серого хлеба, мысленно презирая собственную слабость. Это ж надо: всего ничего в человеческом теле, а уже огреб пизды, попал за решетку и свалился с жаром. Когда он до этого вот так болел, хрен его знает. Кроме тех детских соплей он больше ничего не мог вспомнить. Воспоминания из его бытности Королем проклятий словно смазывались, теряли очертания и объем, и в конце концов он забил на это бесполезное занятие. Считай, не совсем соврал когда придумывал легенду с потерей памяти.       Как только он оклемался, то сразу же решил попробовать найти работу. Документов у него еще не было, так что он тыкался то туда, то сюда по объявлениям на столбах и шушуканью в самом приюте: подработать грузчиком, перекидать кирпичи на стройке, помочь загрузить мебель при переезде. Умение шустро приспосабливаться и ориентироваться в любой ситуации всегда его выручало. Рёмен Сукуна — чертов земляной таракан. Эти твари крупнее обычных рыжих, переносят более опасные болезни, и вытравить их гораздо тяжелее.       Даже если мир полыхнет, то все умрут, а он останется. Так было всегда и так будет. Аминь.       Деньги потихоньку множились во внутреннем кармане старой куртки, но он не тратил из них практически ничего. Брал только на проезд, и то неохотно, чаще старался ходить пешком. Быстро холодало, и он уже подумывал разжиться пуховиком в каком-нибудь секонде, как Наталья подогнала ему и ботинки — явно ношеные, но добротные и крепкие — и пальто до середины бедра с теплым подкладом. Даже шарф подсунула, колючий, как характер бывшего Двуликого. Сукуна догадался, что вещи принадлежали ее покойному сыну. Скупо и отстраненно он проронил слова благодарности — точнее даже процедил — и приоделся к зимнему сезону. Ботинки сели как вторая кожа, пальто слегка топорщилось в плечах, но это ему было без разницы. Не мерзнет — и ладно.       Когда на руках наконец оказались заветные документы, Сукуна первые несколько минут, стоя на ступеньках МВД, просто разглядывал эту заламинированную бумажку. Вот эта херовина давала ему хоть какие-то права. Признавала его существование, смиренно закрывала глаза на то, как он тут всем неудобен и в общем-то нахрен не нужен. Пока сидел в кабинете, пришлось слушать, как между собой работники переговаривались, мол, жаль, нельзя таких, как он, в армию отправить. Сколькими бездельниками сразу пополнился бы резерв! Сукуна до конца не реагировал и держал каменное лицо, но внутри себя медленно и с наслаждением перемалывал их всех в кровавый фарш.       И начались мытарства в поисках постоянной работы. Нигде дольше, чем на день, он не задерживался: работодателям не нравится его гонор и высокомерие. В кафе, принимая заказ на каре ягненка у дородной дамы с подбородками до самой столешницы, Сукуна едко посоветовал ей вместо жирного мяса с такой же жирной промасленной картошкой выбрать салат из микрозелени. В фастфуде он не стал выслушивать от неопрятного мужика, пахнущего по́том и неделю не мытым телом, доебки на тему взаимосвязи его татуировок и воровского уклада, и пообещал надеть ему на голову фритюрницу с кипящим маслом. Всю, целиком. В магазине техники Сукуна за пару минут довел до состояния истерики десятилетнюю девочку, которая пришла с бабушкой в свой день рождения за новым телефоном — простеньким и неприметным, потому что на другой не хватало денег. Малявка мерзко шмыгала носом и мазала сопли по лицу, пока бабушка кричала на весь магазин, чтобы им дали другого консультанта. А Сукуна, зная, что до завершения его карьеры здесь остались считанные секунды, продолжал донимать ее внучку расспросами о том, насколько крутые телефоны у ее одноклассниц и не стыдно ли ей будет ходить с таким днищем. За те дни, что он здесь провел, ему отлично удалось считать социальное расслоение и безапелляционную жестокость к тем, кто отличался от остальных чем угодно, включая доходы. Люди... везде оставались собой. Это навевало на тысячелетнего Сукуну тоску и скуку.       Неспешно шагая в приют после очередного позорного увольнения, он раздраженно тер грудь через пальто. Здравый смысл подсказывал: надо бы попридержать язык, не давать яду бесконтрольно капать с него, иначе он так и останется без работы. На него и так уже косо поглядывали в приюте, мол, здоровый, молодой, документы уже получил, а все тут ошивается. Ну где, спрашивается, он сможет сходу заработать сумму, достаточную для залога и оплаты первого месяца проживания?       «А просто пиздеть меньше надо», — злобно подумал Сукуна и завернул в ближайший супермаркет.       Покупал себе он что-то редко, стараясь экономить и не разбазаривать заработанное на шабашках. Не особо привередливый в еде с малых лет, он без проблем приучился не воротить нос от простецкой еды в приюте, тем более, что пышное картофельное пюре и котлеты на пару́ там оказались весьма недурными. Но все же мало-помалу Сукуна пробовал и то, что продавалось в местных магазинах, причем в основном брал то, что напоминало ему о родине. Плевался от на редкость поганых моти, больше похожих на резину с каплей такой же резины внутри, только другого цвета. Откровенно ржал над баббл-чаем, который оказался очень плохой копией настоящего японского, что так любил брать чертов Итадори со своими дружками. Сегодня Сукуна задумчиво присматривался к рамену в стаканчике: залей кипятком, подожди пару минут и просто запихни туда содержимое пары пакетиков. Выглядело не очень аппетитно, но и в Японии такое тоже продавалось.       В конце концов здравый смысл победил, и Сукуна не стал ничего себе покупать. Просто неторопливо разгуливал между стеллажами, разглядывая людей и слушая их разговоры. Это оказалось неплохим способом понять уклад местной житухи: у всех были одни и те же проблемы. Низкая зарплата, начальник — мудак, муж — мудак, свекровь / теща / нужное подставить — сука, спиногрызы задолбали требовать новые игрушки и телефоны, и прочее, прочее, прочее. Сукуна наблюдал, запоминал, смотрел на болевые точки и прикидывал, как было бы легко на них давить. Этой стране явно была нужна большая встряска, и уж будь он в своей прежней силе, то навел бы шороха в России.       Хотя здесь, судя по обрывкам разговоров, что он слышал в магазинах и на остановках, и без того проблем хватало. Мальчишки кучковались стайками и вели себя, как отпетые бандюки — Сукуна искренне поражался своему везению, ибо те доебывались до всякого, кто хоть чем-то отличался. Ты длинноволосый мужик? Иди сюда на. Выглядишь как пижон? А ну давай к нам, перетереть нужно. Че, купил себе красную икру? А хуле не лобстеров сразу? Мы таких тут не любим, день твой последний приходит, буржуй — в подворотню его, братва!       Сукуна наблюдал за этим издалека, умело прикидываясь ветошью в том числе благодаря старым потрепанным шмоткам, и проходя мимо очередного проулка, где пацаны дружно пинали парня за татушку над бровью («Наколки у пидоров, чушпан!»), впервые почувствовал искреннее облегчение от того, что никогда не снимает капюшон. Находясь в теле простого человека, он хоть и чувствовал недюжинную физическую мощь в мышцах, но не понимал, как ей правильно управлять. Былые приемы рукопашного боя словно выцвели в памяти, да и казались не очень применимыми в этой обстановке, а банальный бокс он не знал и раньше относился к нему с презрением. Кажется, придется пересмотреть свое отношение.       Помимо мальчишеских свор в Рязани, как оказалось, были и полноценные ОПГ, про которые какая-то женщина на кассе в супермаркете сказала своей соседке по очереди, что девяностые кончились, но не прошли. Сукуна не очень понял, что это значит, но четких пацанов на четких машинах здесь было много. Впрочем, он с ними редко пересекался — они больше сидели по кальянным и ресторанам, а до таких мест он еще не дорос. Но аура опасности и напыщенности от них исходила будь здоров, Годжо Сатору оценил бы. Здесь это называли рязанским феноменом, но опять же — Сукуна не знал, почему.       А еще в этом городе — или во всей стране, кто знает? — была сильна религия. Причем, присматриваясь, Сукуна заметил, что люди, проходя мимо очередной церкви — а в Рязани их было достаточно — крестятся то двумя, то тремя пальцами. При церкви, где он жил, все пользовались двумя. В конце концов, Сукуну то ли скука разобрала, то ли любопытство, и он начал искать в приютской библиотеке книги на эту тему. Так и узнал про раскол, случившийся в семнадцатом веке, и про патриарха Никона, про его противника протопопа Аввакума, про переписанные с греческого книги, где перевод искажал изначальную суть, и про политическую выгоду от этого решения. Сам не заметил, как чтение не на шутку увлекло его, и он просидел в библиотеке до самой ночи. Его не выгоняли: Сукуна заметил, что монашка присмотрелась к тому, что именно он читает, почтительно покивала и ушла из комнаты, тихонько затворив за собой дверь.       — А ты не так проста, да, Россия? — хмыкнул Сукуна в пустоту перед собой. Повернув голову, всмотрелся сквозь мутное стекло, заключенное в решетку, в темные очертания храма, слабо подсвеченного в вечернее время. Он уже знал, что на его территории есть старые могильные камни, под которыми зарыты кости местных священнослужителей. Даже немного интересно было взглянуть, но он все забывал.       Взяв с собой еще пару книг по истории, он направился уже было в спальню, но в коридоре его перехватил батюшка Николай.       — Подожди, Роман, — пробасил он, и Сукуна нервно дернул ртом. Уже уяснил за это время, что если к нему тут обращаются как к Роме, то все в порядке, а если называют полной формой этого имени — значит, где-то он налажал.       — Да? — местный этикет требовал добавить «батюшка», но Сукуна упрямо проглотил это слово.       — Пойдем ко мне. Чайку попьем да покумекаем по душам.       Следуя за Николаем, привычно облаченным в шуршащие черные одежды, Сукуна думал, до чего ж нелепо звучит это «покумекаем». Прокатывал смешное слово на языке, давился хихиканьем, и тут же напоминал себе, что тут стоило бы было поуважительнее — святой отец, как-никак.       — Когда я тебя искал, мне сообщили, что ты из библиотеки весь вечер не выходишь, — Николай разлил чай, и тот снова оказался ужасно крепким и кислым из-за кружка́ лимона. — Похвально. Что взял почитать?       Сукуна молча показал ему тома. Николай одобрительно крякнул, откусил овсяное печенье и крошки посыпались ему прямо в бороду.       — Карамзин, «История государства российского»! А ты молодец, Ромка, молодец. И… никак, старообрядчество изучаешь? Неужто хочешь из своей веры в нашу прийти?       — Да нет, — пожал плечами Сукуна, щелкнув ногтем по тонкому фарфору чашки перед ним. Расписанные финифтью — это что вообще за слово такое и с чем его надо есть? — стенки тихонько зазвенели. — Просто все равно делать нечего. Вот и читаю.       Батюшка прищурился, и Сукуна запоздало спохватился, что про ничегонеделание ему лучше было умолчать.       — Я тебя, в общем-то, для этого и позвал, дружочек мой. Настоятельница говорит, с работой у тебя не ладится, а там уже зима на носу. Неделя-другая — и снег пойдет. Знаешь, сколько в приюты тогда поплетется сирых да убогих людей, которым приткнуться больше некуда?       — Много, видимо, — буркнул Сукуна, изучая оклады икон в углу: теперь он знал, что такой угол называется красным.       — Верно. Много. Мы не единственный приют в городе, а все ж каждую зиму забиты под завязку.       — И я занимаю потенциальное место какого-нибудь очередного алконавта, которого выгнала его собственная семья за попытку утопить внучку в кипятке? — протянул Сукуна в ответ, стараясь не смотреть в глаза Николаю. Тот же, напротив, вперился в него так, что уже становилось неуютно.       — Да, занимаешь, — с нажимом, сурово произнес батюшка. — Это место — суть храм Божий, поэтому мы рады здесь всем. Ты, сынок, юный, шебутной да крепкий, а такие, как твои соседи, уже точно ни на что, кроме нищенского пособия по инвалидности, рассчитывать не могут, и единственное их спасение — в приютах, где такие же, как они сами, замаливают свои грехи и ждут момента воссоединиться с Господом.       «А по-моему, они просто пролежни себе зарабатывают в ожидании манны небесной», — едва не брякнул Сукуна, но вовремя прикусил язык.       — Я стараюсь, — сказал он, помолчав с минуту. — Пока в основном шабашки и прочее… мне понадобится время на то, чтобы заработать себе на съем.       Отец Николай понимающе покивал.       — Времени тебе даю до Нового года, Рома.       — Так тут всего ничего всего осталась, — уставился Сукуна на батюшку.       — Значит, мотивация тебе будет, сынок.       Сукуна нервно поскреб ногтями одной руки костяшки другой. Это не укрылось от Николая.       — Да, юноша, прежде чем ты вернешься к себе, позволь вопрос. Почему ты грызешь ногти? Тебя не учили, что эта противная детская привычка должна в детстве же и остаться?       Руки тут же скрылись под столом.       — Так ни ножниц, ни книпстеров мне не выдали, — Сукуна смотрел на Николая с искренним непониманием. Тот же… расхохотался.       Смеялся долго, низко, с хрипотцой, а когда наконец справился с хохотом, то глянул на вконец растерянного Сукуну со слезами на глазах.       — Ой уморишь ты меня, Ромка… конечно, мы не выдаем ножнички насовсем! Кому надо, те сами идут к настоятельнице или монахиням и просят. А потом возвращают. А на ногах ты тоже грызешь, сынок? Ой не могу!       Кабинет батюшки Сукуна покидал с алеющими от неловкости и злости ушами.       Рязанская областная больница в середине недели была чертовски шумной, людной, давила потолками и чужим недовольством. Сегодня приключения Алисы проходили в детском отделении, куда она пришла к лечащему врачу Вита. Перед ней заскочило уже несколько ушлых мамочек со словами «Нам только спросить, только спросить!», и Алиса зло думала, что хер кого теперь пропустит. Ее выходной не бесконечный, а дома еще предстояло паковать вещи: через два дня переезд. Еще хорошо бы найти того, кто поможет все загрузить в газельку Дэна и затем точно так же выгрузить. Он действительно согласился помочь с переездом, но недавно ему сделали операцию по удалению межпозвоночной грыжи, и с того момента Денис не поднимал ничего тяжелее пакета молока. Алисе не очень хотелось платить местным алкашам, спонсируя их цирроз, но походу других вариантов не было. Олежа слился с концами, лишь изредка приезжая и каждый раз напоминая, что он не сможет ей помочь.       Напоминал он и о том, что Алиса поправилась… каждый раз после траха по-быстренькому в ванной со включенной водой, чтобы никто не услышал ничего лишнего — она была готова в такие минуты расхохотаться, потому что ну какой дурак не допрет, зачем двое закрылись в одной комнате и на всю открыли кран? — говорил ей потом, как она раздобрела.       — Котен, ну еще немного — и мой рыцарь не пожелает вставать в присутствии такой дамы! — укоризненно покачал Олег головой. Дело было вот буквально позавчера.       — Джентльмен, — буркнула она, вытирая спину вслепую. Олег даже не понял, что она имела в виду.       Алиса здесь и сейчас недовольно тряхнула головой. Нашла что вспоминать… тут бы разобраться с лекарствами для Вита, а то новости ходили самые разные и все тревожные. Один производитель уходит с рынка насовсем, второй — уходит из России, а у третьего обнаружены серьезные побочки.       — Ой девушка, я быстро, — попыталась протиснуться мимо нее в дверь мамашка с тремя отпрысками. Алиса ловко выставила вперед плечо, а затем и руку вытянула, преграждая путь.       — Нет уж. Моя очередь.       В очереди начали было возмущаться, что она, мол, даже без ребенка, но тут как раз распахнулась дверь, и на пороге показался врач. Обведя всех удивленным взглядом из-под очков в тонкой оправе, как будто он сам не понимал, что здесь делает и зачем, Тимур Валерьевич поманил Алису пальцем.       — Сразу скажу, радовать мне вас нечем, — со вздохом произнес он, как только они расселись по стульям и Алиса поздоровалась с пожилой медсестрой. — Сложности во ввозе препаратов. Плюс некоторые из них, включая тот, который мы назначили Виталию, признали неподходящим для детей. Теперь эсликарбазепин мы при всем желании не сможем ему выписывать.       Алису как по темечку тюкнули. Она конечно к этому готовилась, но... Только нашли по-настоящему хороший противоэпилептик без кучи побочек, только обрадовались облегчению состояния, и тут — на́ тебе.       — Да и цена у него возросла до неприличного, — подала голос медсестра. — Сразу в шесть раз.       — В шесть?! — ахнула Алиса. Значит, теперь одна пачка стоила двадцать четыре тысячи рублей.       — Основная проблема все-таки не в цене, а в запрете на назначение эсликербазепина детям до восемнадцати лет, — с холодной вежливостью в голосе произнес Тимур Валерьевич.       — Так, а как же… окскарбазепин? Трилептал который? — Алиса судорожно искала варианты. — Или, может, ламотриджин?       — Не можем закупить, — врач забарабанил ручкой по столу, рассеянно глянул в окно. Поморщился, глядя на мерзкую погоду: мелкая морось с пасмурного неба и чавкающая грязь под ногами. — Остаются отечественные препараты. Может, фенобарбитал?       — Сами же знаете, что его даже взрослым прописывают неохотно, потому что он убивает ЦНС, — покачала головой Алиса. — Мне не нужен брат-овощ… там и так хватает бабушки.       — С Агафьей Прокофьевной все совсем не очень? — встрепенулась медсестра. Алиса вспомнила — они давно друг друга знали. Когда-то в этот же кабинет родители и сама бабушка водили ее, еще маленькую.       — Надеюсь, после переезда обратно в родную деревню ей полегчает, — уклончиво ответила Алиса. — Так что делать с нашей ситуацией?       — Ждать. У вас запас есть?       — Еще месяца на полтора… кажется, — почесав бровь, Алиса вымотанно посмотрела на Тимура Валерьевича. — А дальше что делать? Ну подождем… а потом?       — А потом будем смотреть. Вдруг что в сложившемся положении в нашу пользу и переломится.       Алиса вышла из кабинета понурая — она не дура, ее нельзя вот так на мякине провести. Слишком хорошо ей было понятно, что дальше ничего в их пользу уже не переломится.       Еще и грузчика кровь из носу надо найти.       Натянув капюшон на голову, она медленно, ужасно медленно брела по длинному коридору. Закончилось детское отделение, позади осталась хирургия и травматология… Алиса едва не врезалась в высокого парня, тоже в капюшоне, и мелькнувшие под ним татуировки на лице показались ей смутно знакомыми. Руки запекло, точно она их на огне обожгла, и Алиса торопливо вытащила те из карманов и подула на пальцы.       Точно… это же тот парень из автобуса.       Только сейчас Алиса поняла, что оказалась в коридоре с лежачими больными. При мысли о том что, если она не справится с бабушкой и в деревне, ей придется отправить ее сюда, стало горько, и Алиса зло прикусила губу. Подойдя к ближайшему окну, уставилась туда в надежде, что тогда никто не увидит, как она тихонько плачет, и лишь тяжело и обреченно вздохнула.       Поздненоябрьскую Рязань неспешно укутывало в первый снег.       Сукуна стоял на улице у ступеней областной больницы и думал о том, как было бы славно сейчас закурить. Тратиться на курево не хотелось, но изредка он себе это позволял, и таким образом в России у бывшего Двуликого появилась первая вредная привычка. Вот прямо в эту минуту было бы по-настоящему чудесно поддаться ей. Сунуть в рот раковую палочку, прикусить зубами, подпалить край дешевыми спичками или такой же дешевой пластиковой зажигалкой и с наслаждением, медленно — мееедленно — затянуться.       Сигарет не было, спичек и зажигалки тоже.       Еще не было работы. Сукуна сегодня уже вылетел со стажировки в очередном кафе, где простыми русскими выражениями послал какую-то женщину, доебавшуюся до него с требованием положить ей в шаурму дополнительный сыр бесплатно — дескать, она знает местного владельца и он всегда шел навстречу.       Оказалось, она действительно его знала.       В итоге поиски работы привели Сукуну в больницу: увидел в местной бесплатной газете объявлений вакансию санитара. Меньше всего ему хотелось возиться с теми, кто свое уже отжил и лишь непонятно для чего задерживается на этом свете, портя жизнь себе и своим родным, но не то чтобы у Короля проклятий был выбор.       Это было самое короткое и нестандартное собеседование. Завхоз сразу отвел Сукуну в коридор с палатами, где были тяжелые больные, и начал рассказывать о работе. Сукуна неприязненно скривился, наблюдая за сгорбленной старухой с ходунками, которая еле-еле душа в теле выбралась из палаты наружу и застыла, словно дальше у нее не было никакого плана действий. Завхоз это тут же считал.       — Давай начистоту, да? Рома, верно?       Сукуна уже даже не пытался исправлять. Рома так Рома, ни один человек в этой стране его походу никогда по настоящему имени не назовет.       В него едва не врезалась коротышка в капюшоне, и Сукуна хотел было оскалиться на нее, но та уже отошла к окну и теперь походу таращилась на снег. И Сукуна тоже таращился, тихо радуясь, что Наталья подкинула ему сыновьей одежки.       Между тем завхоз попытался вернуть себе его внимание.       — Ты не кажешься мне сострадающим и эмпатичным. У меня стойкое ощущение, что тебе все это, — мужчина обвел широким жестом коридор и палаты, — глубоко неприятно. Я прав?       Ответить не дали: из ближайшей к ним палаты раздались мерзкие звуки — кто-то там явно блеванул.       — Вот тебе задание, — тут же нашелся завхоз. — Возьми тряпку и ведро и уберись. Справишься — пойдем писать заявление об устройстве на работу. А если нет — тогда не серчай.       Сукуна и с места не сдвинулся. При мысли о чужой блевоте к собственному горлу подкатил комок. За тысячу лет он ни разу не опускался до подобного! И плевать, что большую часть этого времени он был заточен в собственных пальцах. Нахера он сюда вообще пришел? Больницы, хосписы, пансионаты… это же все максимально не его места. А какое его? Кладбище, походу.       — Так я и думал, — двумя пальцами завхоз потер лоб, изрезанный морщинами. Мимо него деловито протиснулась бабка с двумя ведрами и шваброй наперевес. — Антонина Геннадьевна, там в восьмой пациента стошнило.       — Слышу-слышу, туда уже и бегу, — прошамкала старуха и скрылась за дверью.       — Вот. Видишь, как надо? Ты так не умеешь. Попробуй себя в чем-то еще, Ром. Выход, надеюсь, сам отыщешь… а у меня дел невпроворот.       И ушел, оставив Сукуну в бесконечно длинном коридоре. Девчонка уже убежала, и теперь тут был лишь он сам.       Это будет долгая… очень долгая жизнь на чужбине.       Мимо пронеслись два близнеца, пацаны лет десяти, шумные и веселые, и Сукуна дернулся, словно его током ударили. Снова, снова, снова это паскудное ощущение, что ты чего-то не помнишь, и кажется, что ты от этого чего-то сам отказался, безжалостно выжег из памяти — а что, он не знал, и от этого становилось лишь гаже.       Снег не радовал ни капли. Снежинка залетела за воротник, и Сукуна, зябко поежившись, закутался получше в шарф и натянул капюшон, который с завидным постоянством раз за разом срывал ветер. Привалившись к стене плечом, он поглубже спрятал руки в карманы и принялся размышлять над тем, какие еще есть развлечения в этой стране. Негромко хлопнула входная дверь, и по ступенькам застучали подошвы.       — Что, тоже день говно? — раздался низкий мелодичный голос. Сукуна устало поднял голову. Перед ним стояла невысокая девчонка в черном пальто и капюшоне. Та самая, из коридора. Светло-синие свободные джинсы по низу были заляпаны грязью, кеды явно не подходили для такой погоды. Да и вся она была дешевенькая и неброская.       — Ну типа, — односложно отозвался Сукуна и собрался было уже уходить, когда незнакомка, достав из кармана портсигар и зажигалку — да не простую, а металлическую, походу, настоящую Зиппо — поймала его взгляд и спросила:       — Курить будешь?       Отказываться было глупо. Сукуна прикусил предложенную сигарету уголком губ и девчонка подкурила сперва себе, затем ему. Он зацепился взглядом за явно не свежий черный лак на ногтях: корни отросли, концы облупились. Но при этом у нее была дорогая зажигалка, неплохой портсигар и совершенно точно не говеные магазинные сигареты: девчонка, видать, покупала гильзы и сама их набивала табаком. До этого Сукуна видел такое же только у одного из наставников Итадори. Кент… Кенто… что-то такое, короче.       Первая затяжка далась с трудом. Сукуна резко закашлялся, потер горящее изнутри горло. Украдкой смахнул навернувшиеся на глаза слезы. Незнакомка улыбнулась.       — Первая сигарета, что ли? Это ничего, просто дыши через нос. Я в первый раз чуть легкие не выкашляла.       — Не первая, — просипел Сукуна. — Но самая крепкая.       — А, ну это да. Других не держу.       Сама она курила непринужденно-равнодушно. Не выпендривалась перед ним, просто стояла, ссутулившись несмотря на низкий рост, и мерно стряхивала ногтем большого пальца серо-черный пепел на безупречно белый снег.       — Я тебя помню. Мы в одном автобусе ехали. Тебя еще стыдили, чтобы место уступил, — произнесла девчонка, выкурив свою сигарету до середины. Сукуна хмуро глянул на нее и пожал плечами. Ее он вспомнить не мог, да и мало ли, сколько их было тогда в том автобусе.       Когда обе сигареты были выкурены почти до фильтра и Сукуна уже точно собрался уходить, выбросив бычок в урну, девица снова к нему обратилась.       — Я так поняла, тебе работа нужна? Если что, я не хотела подслушивать. Просто проходила мимо по коридору, пока вы там с завхозом трепались.       Сукуна еще раз оглядел ее. Пристально, цепко и недобро изучал недорогую одежду, простое лицо и розовые волосы, выбившиеся из-под капюшона.       Розовые?!       Она как раз откинула капюшон, потому что снег уже перестал идти, и Сукуна со все возрастающим раздражением и отвращением таращился на розово-сиреневые прядки: темнее у корней, светлее на концах. Этот цвет, бесячий и омерзительно веселый, разбудил в нем воспоминания об Итадори, и Сукуна едва сдержался, чтобы не броситься с воплем на эту самоубийцу, добровольно сующую голову в пасть дикому зверю. Даром что сама она об этом ни слухом, ни духом.       — Возможно. Тебе-то что? — процедил он.       — Да так… есть что предложить.       — Тебя я даже за деньги трахать не стану, — как можно презрительнее произнес Сукуна, и девчонка, запрокинув голову, расхохоталась каким-то насквозь безжизненным и ненастоящим смехом.       — Ну ты и мудак… я телом не торгую. Впрочем, как знаешь. Бывай, — и, спрятав руки в карманы, двинулась в сторону аллейки, проход по которой вел прямиком к остановке.       Сукуна мрачно смотрел ей вслед. А че хотела-то тогда? Неужели правда работенка есть?       — Стой! — догнал он ее, и она остановилась, обернулась удивленно. — Лады, я лишку ляпнул. Что за работа?       Она хмыкнула, оценивающе разглядывая Сукуну.       — Ну скорее даже шабашка. Короче, мне грузчик нужен. Прям позарез. Вот уже вчера. Чтобы помог вещи перевезти. Их немного, но я сама не потяну, а кроме меня там рабочих рук больше нет. Заплачу сразу, как все сделаешь.       — Ладно. Куда и когда подходить? Телефона у меня нет, так что адрес напиши… хоть тут, на ладони, — он протянул ей руку, и девчонка полезла в рюкзак за ручкой.       — Странный ты. Двадцать первый век на дворе, век цифровизации и соцсетей, а у тебя даже телефона нет. Еще и выглядишь непривычно. И акцент твой звучит очень интересно. Ты не местный, да?       Она с искренним любопытством разглядывала ровные черные ногти и забитые полосы на запястье.       — Я из Японии, — наконец нехотя ответил он ей, и девчонка, почти дописавшая свой адрес, вскинула голову.       — Серьезно? Охренеть. А так и не угадаешь… я думала, у азиатских народов есть…       — Эпикантус, да-да, — закатил он глаза. Вспомнился первый день в России и кутузка. — Видимо я полукровка, или что-то такое. Не знаю. Не спрашивай. Я забыл, все забыл.       — Хм. Звучит невесело. Впрочем, not my fucking business, как говорится, — она защелкнула колпачок и сунула ручку обратно в карман рюкзака. — А зовут тебя как? Я вот Алиса, будем знакомы, — и протянула ему узкую ладонь все с теми же покоцанными ногтями. Сукуна показательно сунул обе руки в карманы и свысока на нее уставился. — Ну не хочешь, как хочешь. Но имя хоть скажешь?       Ну скажет он ей. Ну станет в очередной раз Ромой. Ничего необычного, пора бы привыкнуть, но в последнее время Сукуне все сильнее казалось, что каждое такое невинное «Рома» отбирает часть его настоящей личности. Кусок здесь, кусок там, и вот от прежнего Рёмена Сукуны почти ничего не осталось. Хочешь лишить человека самого себя — начни с имени.       Россия делала это медленно, но уверенно. Иногда Сукуне и самому уже начинало казаться, что он Рома, и лишь выданные ему документы говорили о том, что это все еще не так.       — Рёмен Сукуна, — выдохнул он почти равнодушно. Раньше произносил это гордо, рисуясь и подчеркивая свое величие, но и это у него забрали.       — А что из этого имя и что фамилия? — внезапный вопрос застал его врасплох. Девчонка, назвавшая себя Алисой, снова смотрела с любопытством, проглянувшим из-под огромной усталости: такую не скроешь, даже в пустой комнате она будет как тот слон.       — Нуу… скажем, Рёмен — фамилия. Сукуна — имя.       Она снова протянула ему руку.       — Тогда попробуем еще разок, ладно? Очень приятно, Сукуна, я — Алиса. Кстати, а как бы мое имя звучало на японском языке? У вас ведь вроде там нет буквы «л»?       Сукуна, чуть поколебавшись, наконец решился и, протянув в ответ широкую ладонь, быстро пожал пальцы. За несколько недель его жизни в России эта розововолосая девчонка стала первой, кто не пренебрег истинным именем Двуликого, и это его подкупило.       — Арису. Тебя бы звали Арису.       Высшие существовали вне пространства, вне времени, вне любых рамок. Им ничего не стоило поставить свои чертоги на дне Марианской впадины, или на пике Джомолунгмы, или вовсе в открытом космосе.       Но они пошли дальше: их чертоги были повсюду. Молви слово — и войди, и слово то ведомо лишь им самим.       Высокая фигура в балахоне застыла над шахматной доской, вновь задумчиво вертя в длинных пальцах черную пешку.       — Партия так сильно нас занимает? — шепот отразился от сводчатых потолков, пробежался между колонн и замер эхом вдалеке. На стул напротив опустился еще один Высший, оперся локтями о столешницу и наклонился к доске. — Кто из них двоих главная фигура на этой доске?       — Мы бы с радостью снова проучили Рёмена Сукуну и напомнили ему на том, что он действительно больше не король, но… — прокрутив фигуру между пальцев, Высший тяжело вздохнул, и длинные окна в вычурном витраже покрылись изморозью. — К сожалению, сейчас в этой партии ведет именно он.       — Так значит, они встретились. Чего мы ожидаем теперь?       — Хороший вопрос. Ответ пока не ясен.       — Нам не кажется это жестокостью по отношению к девушке? У нее все и без того не спокойно.       — Так становится гораздо интереснее наблюдать за решениями Рёмена Сукуны. Он может ничего не делать. Может измениться в лучшую сторону, наблюдая за Алисой Лидвинской. А может окончательно уничтожить ее жизнь.       — Мы не станем вмешиваться?       — Кто знает, кто знает.       С глухим стуком фигура опустилась на свободную клетку, и пешка на огромной шахматной доске за спинами Высших сделала тот же самый ход.