Глава 3. Хиатус

Прекрасное далеко, Не будь ко мне жестоко, Не будь ко мне жестоко, Жестоко не будь.

От чистого истока В прекрасное далеко, В прекрасное далеко Я начинаю путь.

      Сколько Вит себя помнил, между ним и Алисой всегда была стена. То ли Великая Китайская, то ли Берлинская, то ли та, которой отгораживались от зловещих мертвецов с пронзительно синими глазами из его любимого цикла фэнтези.       Да, наверное, магическая стена изо льда, которую ничем, считай, и не растопить — это идеальное описание их отношений.       За стеной как раз прошуршала сестра в своих мягких тапочках с кошачьими мордочками. Вит прикрыл глаза, представляя себе, как Алиса зевает, как пятерней пытается распутать короткие волосы, смешно сбившиеся на затылке после сна. Каждая ее привычка была вызубрена, въелась в подкорку, захочешь забыть — и не получится. Вит любил сестру, даже зная, что это не взаимно.       Взгляды ее колючие забыть тоже не получалось. Когда открывалась дверь, сперва в комнату Вита заходили недовольство с холодной злостью и нагло рассаживались на его кровати, и только потом появлялась Алиса. Его пронимало дрожью от вечной сестринской обиды, и самому становилось обидно: разве ж есть его вина в том, что он родился таким слабым, хилым и никчемным, и от этого родители лишь любили его с каждым годом все больше и сильнее, почти забыв о своем старшем ребенке?       Если бы Вит мог, он бы с радостью отдал почти всю эту любовь Алисе, оставил бы себе лишь капельку — много ему и не надо было. Все хотел поговорить с мамой и папой про то, что надо с ней как-то по-другому, мягче, добрее, ласковее, вот как с ним… и не успел.       Больше говорить было не с кем.       Вит тяжело пошевелился, глухо застонал — неудобно спал, рука затекла и ощущалась чужой.       В дверь тут же постучали:       — Ты чего там? Тебе плохо?       Терпеть его не может, но все ж заботится, честно заботится. Для него делает все даже в ущерб себе.       — Все хорошо, сестрен, я просто руку себе отлежал.       — Не пугай так больше, придурок, — проворчала Алиса. — Давай раздупляйся, я уже завтрак готовлю. Сегодня переезжаем.       Переезд… Сестра начала паковать вещи уже накануне. Придирчиво оглядывала получившиеся баулы — и перепаковывала заново. Уложила бабушкины книги и спровоцировала у той истерику: куда? зачем?       Отчего-то она была уверена, что Алиса их все сдаст на макулатуру. Абсолютно абсурдно и нелогично — но в бабушкиной голове логика давно стала редким гостем.       После долгого проникновенного разговора с бабулей в попытках ее успокоить Алиса пришла в комнату Вита уже вся взъерошенная, разбитая и выпотрошенная заживо.       — Ну хоть ты мне не будешь нервы делать, а? — устало спросила она. Вит помотал головой.       Сестра снимала со стен плакат за плакатом, а Виту казалось, что каждый новый пустой квадратик, через который проглядывали старенькие обои с машинками — безвкусица дикая, но родители были уверены, что пацану нужно пацанское — заставляет его жизнь съеживаться все больше и больше. Со стены исчез самый большой плакат: группа, которая продолжала существовать, но для Вита ее больше не было после того, как их вокалист покончил с собой.       Здорово, наверное, вот так ярко вспыхнуть и уйти на пике своей славы и чужой любви. Как комета, расчертившая небосклон в закатный час и уже наверняка растаявшая, пока люди продолжают видеть ее след, подсвеченный уходящим солнцем.       Алиса между тем закончила с плакатами и успела снять все рисунки Вита. Теперь она паковала в свободную коробку награды и грамоты, окаймленные простенькими деревянными рамочками.       — Если стекло побьется при перевозке, ко мне ноль претензий, — предупредила она сухо. Задержала взгляд на какой-то из грамот и тут же уложила ее в коробку, прокладывая слоя пупыркой.       Вит устроился в углу своей кровати, наблюдая оттуда за сестрой. Привычно хмурая и замотанная множеством взрослых проблем, она явно не была настроена сейчас на беседу.       — Ты одежду перебрал?       Вит кивнул. У него теперь одежды всей — пара штанов да несколько футболок, две куртки, поплотнее и полегче, и пижама. Зачем инвалиду, почти не покидающему дом, что-то еще?       — Я ее уже даже упаковал и вакуумировал.       — Молоток. Хоть с этим не возиться, — Алиса откинула волосы с лица и оглядела комнату. — Лекарства твои я собрала, учебники и тетради сложила, инвалидное кресло непосредственно с тобой отправится в увлекательное путешествие по лестнице… да не смотри ты так, с подстраховкой, разумеется. Все, вроде.       — А гитара? — робко уточнил Вит, и Алиса с мукой на лице повернулась к нему. — Мы ведь ее здесь не оставим?       — Виталий, — с расстановкой, почти по слогам произнесла она. — Ну нахрена тебе гитара? Ты когда на ней играл в последний раз?       — Она папина! Я ее тут не оставлю, — уперся Вит, и Алиса лишь рукой махнула.       — Да как скажешь. Я ее с балкона сброшу, чтобы не тащить вниз все пять этажей.       Так они разговаривали накануне, и с точно таким же настроением Алиса была и сегодня, поэтому Вит старался быть тихим-тихим. Она не кричала, не ругалась, но мысль о ее злости всякий раз больно ранила.       — А когда приедет Олег? — это был единственный вопрос, на который Вит отважился получасом позже, когда настало время завтрака. С силой крутанув колеса кресла, он въехал через покатый порожек в кухню, где сестра хлопотала у плиты.       — Олег? — рассеянно отозвалась Алиса, переворачивая жареный хлеб на сковороде. — А… его не будет. Но я все порешала, так что не переживай.       Вит кивнул, не стал комментировать. Что тут говорить, если даже ему, прожившему на этом свете чуть меньше тринадцати лет, было понятно, что с таким человеком, как Олежа, будущего не построить? Алиса была удивительно слепа. Вернее, все, казалось бы, видела, но упорно убеждала себя в том, что картинка вот-вот изменится.       Ай, ладно. Это ее дело, в конце концов.       Но будь на то воля Вита, он бы давно переехал Олеженьку на своем инвалидном кресле.       Бабушка снова кричала и кричала и кричала и... Не стала сегодня ни есть, ни пить таблетки. Вит уже привык спать либо в наушниках, либо в берушах.       — Да что ж такое-то, сегодня все не слава богу, — сестра, закончившая с завтраком и вернувшаяся из комнаты бабушки, вымотанно опустилась на стул, держа в руках тарелку с кашей. — Если еще этот парнишка, с которым я договорилась насчет погрузки вещей, подведет, то будет совсем беда.       — Лисунь, ну… — Вит подкатил ближе и робко погладил ее по руке. Алиса подняла на него глаза, в которых даже не было привычного раздражения от очередного сеанса их вынужденного общения, и он с тоской понял, что она, кажется, уже действительно перестает вывозить. — Чем я могу помочь? Хочешь, попробую накормить бабулю сам. Хочешь, на кухне тут приберусь. А хочешь — вещи недозапакованные в коробки сложу и подпишу?       — Сама справлюсь, — резко оборвала Алиса. Во взгляде наконец появилась колючая злость, и она, поджав губы, рывком поднялась со стула. — Еще навернешься с кресла своего или разобьешь что-нибудь. Ешь давай, пока все не остыло. И пожалуйста, Вит, хотя бы ты не отказывайся пить свое лекарство.       Вит лишь плечами пожал. Во-первых, он даже не думал, а во-вторых, ради спокойствия сестры и ее слабой улыбки он бы и пуд соли сожрал.       Треть выходного осталась позади, когда Алиса наконец разобралась с вещами. Комнаты стояли опустевшие — кто теперь скажет, что еще два года назад здесь жила целая семья из пяти человек? Потом их стало трое, а теперь и вовсе Алисе казалось, что в квартире обитает в общей сложности один человек. От бабушки — половина, отвечающая за тело, да и то ненадолго. От Вита — половина, отвечающая за дух, упрямый и несгибаемый. От Алисы…       Призрак. Только призрак.       Пока Олег щипал Алису за бока и ругал за лишние килограммы, внутри себя она словно истончалась, сливалась с окружающим миром, но не становясь его частью, а просто растворяясь в нем. И иногда при мысли о том, что ей только девятнадцать, и при обычном раскладе впереди еще лет пятьдесят-шестьдесят такой жизни, Алисе очень хотелось это все прекратить.       Она вышла на балкон покурить, и не прошло и полминуты, как из комнаты через стеклопакет донесся крик Вита:       — Толстовку надень, заболеешь!       — Та похуй, — равнодушно отозвалась Алиса, зная, что он все равно не услышит.       Но, видимо, брат понял, что она не пойдет и не оденется теплее, тем более уже прикурила и сделала первую затяжку. Дверь позади распахнулась, и когда Алиса недовольно обернулась, ей в лицо прилетела домашняя флиска Вита.       — Надевай. Живо, — непривычно строго сказал он, и Алиса, удивленная, накинула ту на плечи. Вит осмотрел ее хмурым взглядом, удовлетворенно кивнул и закрыл дверь. Она почесала бровь, недоумевая про себя, а когда брат решил, что им можно меняться местами, пусть и в таких мелочах? В последнее время он все больше рвался ей помогать, и это раздражало ее до невозможности. Она тут ему детство пытается продлить, хоть это и не ее работа вовсе, а он…       кажется, пытается ее беречь.       Алиса тяжело вздохнула и натянула рукава на самые костяшки пальцев, зажав сигарету губами. Позвонил Дэн, сообщил, что скоро будет выдвигаться, и она, поблагодарив его, отключилась и забарабанила пальцами по деревянному бортику.       Придет или не придет? Придет или не придет? Потому что бабушка по лестнице с ее помощью спустится, это не подъем на пять этажей вверх, вещи Алиса как-нибудь сама перетаскает, хоть это будет долго и нудно, и потом у нее окончательно отвалятся ноги… но как быть с братом? Всякий раз, когда ему требовалось выйти на улицу, она звала на подмогу соседа с третьего этажа — там был крепкий мужик лет сорока, работавший на удаленке и всегда готовый ей подсобить. Но месяц назад он переехал, и теперь Алиса была в растерянности. Кто еще из соседей поможет, если что? День будний, все на работе, а дома только пенсионеры — кто с болячками, кто на ходунках.       Дом калек какой-то. И она сюда прекрасно вписывается.       Алиса нервно ткнула бычок в консервную банку из-под бычков в томате — Вит, когда увидел ее импровизированную пепельницу, очень оценил получившийся каламбур — и обвела улицу с балкона долгим взглядом, ни на что особо не надеясь.       Глаза зацепились за высокую фигуру в поношенном пальто и без шапки. Ветер сорвал капюшон с головы и теперь трепал черные волосы, руки ушли глубоко в карманы. Даже с пятого этажа, даже после всего двух встреч, одна из которых и вовсе была мимолетной, Алиса узнала его.       Пришел. Пришел, пришел, пришел!       Он остановился, огляделся вокруг, явно ища нужный ему номер, который она писала в адресе. Проехался взглядом по ее дому, и Алиса махнула рукой. Увидит или нет?       Увидел. Но никак не отреагировал. Не кивнул, не махнул в ответ — даже рук из карманов не достал. И лицо, кажется, никак не изменилось. Рёмен Сукуна — имя экзотичное, непривычное и красиво звучащее, по мнению Алисы, намертво въелось в память — просто двинулся к ее дому.       Ну, то, что у него характер дрянь, она и без того позавчера поняла. Но, если честно, Алисе сейчас было насрать, насколько у Сукуны плохое настроение и как сильно он не готов с ней взаимодействовать — главным было то, что они смогут быстро перетаскать вдвоем в газельку Дениса вещи.       И Вита.       Алиса открыла Сукуне раньше, чем он постучал. Домофон в их пятиэтажке не работал уже пару месяцев, так что про него она даже и не вспомнила и просто вслушивалась в шаги на лестнице.       — Привет, — она отошла в сторону, пропуская его в квартиру. Он молча кивнул и шагнул через порог. Глаза в свете лампы на прихожке блеснули алым, и Алису на мгновение прошиб холодный пот, черт пойми откуда взявшийся. Что за странная реакция, ну в самом-то деле. Просто карие глаза. Довольно светлые. С… красной каемкой? Серьезно? Прям реально красная!       — Долго таращиться будешь? — мрачно поинтересовался гость, возвышаясь над ней. Алиса хмыкнула.       — Цвет радужки необычный, вот и засмотрелась. Проходи пока, мы еще только ждем нашего водителя. Давай напою чаем. Или, может, ты есть хочешь?       Сукуна лишь пожал плечами, вешая пальто на крючок в коридоре, но от Алисы не укрылся голодный взгляд, которым он выстрелил в сторону холодильника. Понятно, значит человека следует накормить.       В коридор выкатился Вит и принялся во все глаза рассматривать их гостя.       — Привет, а ты кто? — наконец спросил он. Сукуна же в ответ, скривив губы, с высокомерным видом разглядывал инвалидное кресло с потертыми подлокотниками.       — Человек прямоходящий.       Это еще что за дела, блять?       Алиса неосознанно громыхнула кастрюлей, доставая ту из холодильника.       — Без лишних подъебов, пожалуйста, — довольно сухо произнесла она. Но Вит внезапно не только не обиделся, а даже напротив — обрадовался.       — Ну наконец-то, хоть кто-то готов про это шутить! А то надоели все со своей жалостью. Я Виталий, сокращенно Вит, а тебя как зовут?       — Сукуна, — проронил тот. Прям натурально проронил — казалось, каждое новое слово дается ему с трудом, будто разговоры с простыми смертными типа Алисы и ее брата ужасно его утомляли.       Он уже начал не на шутку Алису бесить.       — Рёмен, что ли? — заулыбался Вит, и в лице Сукуны внезапно что-то поменялось. Всего на короткое мгновение, но этого хватило, чтобы Алиса восхитилась тем, как шустро брат пробил эту кисломордую броню.       — А ты откуда знаешь? — Сукуна привалился плечом к дверному косяку и принялся исподлобья его рассматривать. Каждый взгляд — как рассечение препарируемого на прозекторском столе, острый, резкий, холодный.       Но и заинтересованный.       Про Алису Сукуна словно и вовсе забыл. Но она не забыла про его обед. Разогрела фунчозу с овощами, добавила туда курицу в соусе карри и позвала их сегодняшнего грузчика за стол. Тот даже ухом не повел, все Вита изучал въедливо и настырно.       — Ну… я вообще пошутил, но имя у тебя, конечно, классное. Ты иностранец? Просто в Японии был такой… типа дух, что ли. Я читал о нем в книге.       — Иностранец. И я из Японии.       — Круто! — выставил большие пальцы Вит и подкатил ближе. Сукуна на повторный оклик Алисы все-таки отреагировал и сел за стол, а брат остановился в проеме кухни, восторженно пыхтя. Алиса закатила глаза.       — Спросишь про эпикантус — получишь щелбан, — предупредил Сукуна, когда Вит открыл уже было рот, и тот тут же его захлопнул. Алисе самой очень захотелось отвесить этому наглецу щелбана. Как бы она к брату ни относилась, но у Сукуны не было ни единой причины и никакого права разговаривать с ним настолько свысока.       — Не надо так говорить с моим братом, — как можно вежливее и спокойнее произнесла она, и тот удивленно на нее взглянул. Сукуна же лишь хмыкнул, насмешливо рассматривая Алису из-под рваной челки, упавшей на лоб. Затем загреб волосы назад пальцами и с самым невозмутимым видом приступил к еде.       Он ел в полной тишине, глядя лишь в тарелку. Алиса видела по лицу брата, что тот готов забросать Сукуну вопросами несмотря ни на что, как только тот отложит в сторону вилку — аж в кресле нетерпеливо заерзал под конец, и ей очень хотелось теперь дать щелбан самому Виту.       В дальней комнате раздалось оглушительное «БАХ», а затем тоскливо и печально запричитали в голос. Алиса сорвалась с места и унеслась к бабушке, поймав по пути настороженный взгляд Вита и слегка недоумевающий — Сукуны.       Бабушка, как выяснилось, уронила на пол стул, а наклоняться, чтобы его поднять, ей было тяжело. И вот она просто сидела на кровати и плакала плакала плакала, и Алиса тоже едва не заплакала от жалости к ней. Заключила ее в объятия, и бабуля не шарахнулась, а сама обняла, тихо всхлипывая.       — Ох, Алисушка, прости, что бесполезная такая, — шмыгнула она носом, а Алиса чуть по новой не разревелась от того, что бабушка ее вспомнила.       — Да ну ты чего, бабуль, — погладила она ее по голове. Затем подняла стул. Бабушка сама — сама! — попросила таблетки, которые отказывалась пить еще несколько часов назад, попросила сладкого чая запить их и спросила, куда они все-таки едут. Алиса лишь вздохнула тихонько в сторону — не все вспомнила, не все.       — К тебе в домик, бабуль. В Малоохтинку.       — В деревню? — встрепенулась та. — Как славно… а как же вы с Витом? Как он уроки будет делать и отправлять учителям? Как ты на работу добираться будешь?       — Без паники, я все продумала, — подмигнула ей Алиса, и даже не соврала. Правда продумала: последние несколько недель бо́льшую часть своих выходных она проводила в деревне, обустраивая дом, не видевший хозяйской руки уже многие годы. Провести интернет удалось не с первой и даже не со второй попытки, и в конце концов Алисе банально повезло: один из рязанских провайдеров, решивший расширить свои владения, предложил привнести двадцать первый век в деревню старообрядцев. Все чуть не накрылось, когда старики запричитали, что им и даром не нужон этот ваш интырнет, но вовремя подключились их дети и внуки. Деревня была небольшой, но оживленной, и пусть старообрядческие общины и славились строгостью нравов и обособленностью быта, но молодежь все ж хотела жить не только по заветам предков, но и так, чтобы им самим было удобно в назидание потомкам. Интернет в эти удобства вполне себе входил, и в очередной приезд в Малоохтинку Алиса облегченно выдохнула, заметив машину провайдера и рабочих в фирменных куртках, что-то суетливо обсуждающих и тыкающих пальцами в планы. Проблема с учебой Вита была решена, пусть никто и не обещал высокой скорости интернета.       С работой все было еще проще. Деревня находилась всего в паре десятков километров от Рязани, и за ней располагался довольно крупный поселок. Многие его жители трудились именно на консервном заводе, поэтому их забирал оттуда рабочий автобус. Все, что требовалось от Алисы — вовремя выходить на дорогу, по которой тот проезжает в сторону Рязани. На работе она уже предупредила мастера смены, и тот пообещал передать всю информацию транспортникам. Поэтому это даже проблемой не получалось считать. Настоящей бедой Алиса считала то, что придется просыпаться на работу на добрых сорок минут раньше, но когда бы ей было легко, правда?       Успокоив бабушку и заварив ей чай, Алиса проверила уведомления на телефоне и, убедившись, что Денис уже выехал, пошла тоже выпить чая — в последний раз в этой квартире, где она провела всю свою недолгую жизнь. Сукуна уже доел и молча сверлил взглядом Вита, который взахлеб что-то ему рассказывал про Японию эпохи Хэйан.       — Пацан, поверь, тебе меня нечем удивить, — наконец произнес он, потянувшись с сытой леностью — расслабленно, по-звериному, как довольный и нажравшийся до отвала дикий кошак. Точно. Манул. Такие симпотные и злобные — протяни к ним пальцы, чтобы погладить, и останешься без руки по самое плечо.       Забрав у Сукуны тарелку, Алиса на всякий случай уточнила, наелся ли он. В приютах кормят не досыта, насколько она знала — если что, положит еще порцию.       — Ага. За все время в России это был мой лучший обед, хоть и нихрена не похоже на настоящую фунчозу, а с приправами явный перебор.       — У тебя отлично получаются оскорблименты, — фыркнула она, но не стала обижаться. Заварила всем чай, кинула в каждую чашку по кружку лимона и краем глаза заметила, как Сукуну слегка перекосило.       — Че за прикол у вас такой пить чай с этой кислой дрянью? — осведомился он, отжимая чайный пакетик ложкой. — А потом весь этот вкус еще и сладостями забивать.       — Ну знаешь, — хмыкнула Алиса, опустившись на соседний стул. — У вас вообще мочу пьют. Сорян, матчу.       — Правильно приготовленный маття на порядок вкуснее всего, что пьете вы, — высокомерно ответил Сукуна. — С чем пирожки?       Алиса покосилась на блюдо с горкой пирожков, которые она испекла перед ночной сменой. Не то чтобы она была фанаткой убиться наглухо еще до работы, да еще и провонять выпечкой, но перед месячными до одури захотелось именно слоек с мелко порезанными яблоками, припущенными на сковороде в собственном соку. Понравится ли ее любимый десерт привередливому гостю — большой вопрос, но ей как-то поебать. Надкусит — значит, сожрет до конца, даже если ему не зайдет. Алиса впустую переводить продукты не собиралась, как и не собиралась доедать за Сукуной.       — С яблоками. Пробовал? — он подвинула к нему блюдо, и он, поколебавшись, взял один.       — Такие нет. В приюте с повидлом делают обычно. Сладкие — пиздец.       — Не матерись при ребенке, — одернула его Алиса, и он метнул в нее холодный, злой взгляд. Вит смешливо забулькал в свою кружку, и теперь уже Алиса сердито зыркнула на него.       Сукуна молча сточил свой пирожок, почти не притронувшись к чаю.       — Гадость. Дай еще.       Вит расхохотался в голос.       Дэн приехал очень вовремя по меркам Алисы: она как раз закончила мыть и протирать посуду и сложила ее в последнюю незапакованную коробку. Бабушка робко выглядывала в коридор из своей комнаты, смущенно разглядывая высокого незнакомого парня, Сукуна разглядывал ее в ответ. И снова его взгляд до одури Алисе не понравился. Было в нем что-то злобно-презрительное, словно этот Рёмен не на живого человека смотрел, а на какую-то мерзкую сороконожку, и сейчас от души топнет по ней ногой. Да что с ним не так?       Впрочем, кое-что Алиса в Сукуне оценила. Он оказался чертовски — чертовски — сильным. Там, где Олег вывез бы тащить на себе лишь одну коробку с вещами, Сукуна легко подхватывал по три-четыре сразу и быстрым шагом спускался с лестницы вместе с немалым грузом. Алиса перевесилась через перила, наблюдая за тем, как легко этот длинноногий кузнечик преодолевает пролет за пролетом. И ничуть не удивилась, когда он так же легко взлетел обратно.       — Сеструнь, — шепотом позвал ее Вит, пока Алиса помогала одеться бабушке — им с Витом предстояло ехать на такси.       — Чего? — вздохнула она, в третий раз расстегивая неправильно застегнутую бабулей кофту и решив, что в этот раз она застегнет ее сама, иначе они отсюда никогда не уедут.       — А у Сукуны татуировки… видела, какие?       Она закатила глаза.       — Татуировки? Разве? Не заметила. А где?       — Да по всему лицу! — выпалил Вит, не распознав в голосе сестры иронии. — Такие яркие, черные, будто пигмент только вчера вбили!       — Пигмент… откуда этот татуерский сленг только взялся в твоей речи, — покачала она головой, наконец застегнув кофту правильно. Бабушка все это время просто молча переводила взгляд с нее на Вита и обратно с таким беспомощно-кротким лицом, что Алисе пришлось прикусить губу, чтобы снова не заплакать, потому что в носу подозрительно щипало. — Конечно, я увидела его татуировки, Вит. Их немного сложно не заметить.       — А. Ну ладно. Я просто хотел спросить у него, откуда они, но не рискнул. Какой-то он…       — Озлобленный, — закончила за него мысль Алиса и встретилась с понимающим взглядом брата. — Да, есть такое. Ну… он потерял память, как я поняла, и вынужден жить в чужой и незнакомой ему стране. Наверное, ему непросто. Не то, чтобы я его этим оправдывала, но понять в целом его агрессивность, пожалуй, могу.       — Будь он умнее, действовал бы иначе, не через грубость, — рассудительно произнес Вит. — Вот бабуля всегда раньше мне говорила, что ласковое теля двух маток сосет, да, ба?       Та заулыбалась, явно не понимая, о чем речь.       Алиса заметила движение сбоку, у самой двери, и, повернувшись, увидела там Сукуну. Он молча смотрел на них, даже не моргая, и это откровенно нагоняло жути. Сколько он там торчит? Что слышал из разговора?       Впрочем, а не насрать ли ей… он поможет перетащить ей вещи, она ему заплатит — и больше они не увидятся.       Хотелось бы надеяться на это.       Бабушку Алиса вела по ступеням долго и медленно, выверяя каждый шаг — и свой, и чужой. Сукуна наблюдал за ней с их лестничной площадки, не предлагая помощь, и Алиса, которая было уже подумала, что он легко бы смог спустить бабулю на руках, решила, что черта с два попросит об этом — его ехидные взгляды не вызывали никакого доверия. Хотя все равно еще оставался Вит со своим инвалидным креслом. Хорошо хоть то складывалось и легко помещалось в багажник.       Оставив бабушку внизу под пристальным наблюдением Дэна, Алиса вернулась в квартиру за Витом. Объясняя Сукуне, что от него требуется, она нервно корябала ногтем одного пальца костяшку другого, наблюдая за непониманием на его лице, постепенно сменившимся злой усмешкой.       — Я тебе за это в двойном размере заплачу, — решила подстраховаться Алиса. Сукуна хмыкнул, но усмешка с его татуированной рожи никуда не пропала. Твою ж мать… ладно, стоит попробовать с другой стороны. Не с бабушкиной.       Алиса вытащила Рёмена в подъезд за подол пальто, мельком отметив, что на секунду он здорово растерялся от ее пыла. Вцепившись в шерсть воротника, покрытую мелкими катышками, она встала на цыпочки и притянула его к себе, как если бы собиралась засосать.       Только план был совсем другим.       — Слушай меня сюда, Рёмен Сукуна, — прошипела она. — Мне не нравятся взгляды, которые ты бросаешь на мою семью. Насрать, что ты там думаешь, как мы выглядим для тебя и все такое, но будь так добр, сделай свою работу нормально. Тебе нужны деньги — а мне нужно, чтобы брат добрался до такси в целости и сохранности. Спускать его будем вместе, и если ты намеренно или случайно уронишь кресло, я столкну тебя с лестницы и скажу, что грохнулся сам. Проверять никто не будет, всем это будет абсолютно похер, а вот ты либо останешься калекой и сам будешь кататься в коляске, либо свернешь себе шею. Я понятно донесла свою мысль?       В красноватых глазах со зрачками-точками на миг вспыхнуло отчетливое удивление.       Сразу же и погасло, сменившись тьмой глухой насмешки — все такой же едкой и недоброй.       — Ну ничего себе, — хмыкнул Сукуна. — Каэру уси ни мукаттэ фукурэру.       Алиса заморгала. Вот и как это понимать? Он ее нахуй только что послал? Или что это было?       Впрочем, что бы там ни сказал ей Рёмен на своем родном языке, свою задачу он выполнил все же вполне добросовестно, и Вит, так и не понявший, что там произошло между ним и его сестрой, все пять этажей глупо шутил и травил частушки, от которых Алисе хотелось закатить глаза до самого мозга.       — Сестрен! — вдруг с паникой в голосе позвал ее Вит, когда они уже почти вышли из подъезда. Алиса встревоженно вскинула голову. Приступ?       — Плохо, Вит? Блин, таблетки… я оставила их в…       — Да нет, — поспешил ее успокоить брат, пока Сукуна позади его кресла замер с нечитаемым выражением лица, намертво стиснув пальцами ручки. — Там это… гитара. Папина гитара. Она ж так и осталась в моей комнате!       Ага. Осталась. Алиса специально изо всех сил не напоминала Виту про нее. Даже потихоньку переложила на шкаф, чтобы та не попадалась ему на глаза. Просто… ну нахрена? Вит играл только с подачи папы, который показал сыну три основных аккорда и разучивал с ним песни Высоцкого, а с тех пор много воды утекло. К чему лишний хлам в и без того небольшом домике?       — Она точно тебе нужна? — кисло, без особой надежды поинтересовалась Алиса, и Вит быстро-быстро закивал головой, как китайский болванчик. Ну кто бы сомневался.       Закончив со спуском кресла по ступенькам, ведущим в подъезд — Алиса до сих пор помнила, как ругалась с жилищной компанией из-за пандуса, сконструированного так, словно предполагалось, что любой поселившийся здесь инвалид использует его всего один раз, потому что разобьется нахрен после такого аттракциона — она попросила всех, включая Сукуну, подождать ее, и снова поползла обратно на пятый этаж. Ноги уже подкашивались: сказывалась очень тяжелая ночная смена.       Квартира встретила ее непривычной пустотой и тишиной. Даже когда Алиса упаковала все вещи, эти стены продолжали жить — пусть и жизнь в них теперь была поломанная и вся сикось-накось. Теперь же, когда здесь уже не было ни бабули, ни надоедливого младшего брата, Алисе казалось, что это место превратилось в голодную черную дыру, которую не насытить ничем, что ты ни кидай в эту раззявленную пасть. Только вернуть все как было, только расставить обратно на старенькую сушилку такие же старенькие тарелки, развесить по стенам фотографии с семьей, которой больше нет, включить радио, которое любила слушать бабушка в те дни, когда могла себя вспомнить. Только так, собирая их жизнь по деталям, как странный и неровный пазл, можно утихомирить этого монстра.       Так может, это Алиса тут — пустота и чернота, а вовсе не квартира?       Алиса постояла на пороге, переминаясь с носков на пятки, и наконец нерешительно шагнула внутрь. Через этот самый порожек она душевно полетела в четыре года, когда споткнулась, забегая домой после прогулки с мамой. Над правой бровью так и остался крохотный шрамик — ей даже наложили швы, буквально пару стежков, но этого хватило, чтобы в детском саду Алиса была самой крутой, круче даже хулиганистых мальчишек из старшей группы. Ведь у них-то нет таких стежков и не будет такого шрама!       Палец легко провел по нитке шрама — если не знаешь, где он, то так запросто и не найдешь.       Алиса шла из комнаты в комнату, прощаясь с домом. Глупо и сентиментально: большинство ее знакомых давно уже меняют съемные хаты как перчатки, а она приросла к родительской квартире, и теперь чувствовала себя Дарьей из распутинского Прощания с Матерой. До этого момента Алиса даже не подозревала, как сильно это место проросло в ней и надежно оплело корнями, не желая отпускать. Впереди была деревня, где она еще малышкой проводила летние месяцы, пока родители не забрали бабулю к себе, и Алиса впервые за все это время задумалась о том, что былого комфорта ей больше не видать. В саманный домик, обитый деревом, не была даже заведена вода, а сам поселок все еще не газифицировали. Оставалось топить печь, таскать воду из колодца и радоваться тому, что есть хотя бы электричество и какой-никакой, а интернет.       Твою ж мать, Лидвинская, куда ты саму себя потащила?       В каждой комнате — Алиса-малышка, Алиса-девочка, Алиса-подросток. В кухне за занавеской спряталась она семилетняя, с перемазанным клубникой ртом, в грязной майке, о которую застенчиво вытирала такие же грязные руки. Недавно родился Вит, и она впервые поняла, что это такое — быть невидимкой в собственном доме и среди родных ей людей.       В гостиной в углу потертого дивана с расползающимися швами обивки притаилась, обхватив острые коленки, десятилетняя Алиса, которая только что вернулась от бабушки, ведь всего неделя осталась до школы, и надо успеть столько всего купить. Только вот мама в тот год не купила ей почти ничего, потому что возила брата по всем врачам: у Вита весной, прямо на майские, случился первый приступ эпилепсии и он едва не откусил себе язык. Кто-то из оказавшихся тогда рядом в парке аттракционов сунул ему в рот железную ложку, и брат обломал об нее передние зубы. Так Алиса на всю жизнь запомнила, что ни в коем случае нельзя эпилептику во время приступа пихать в рот что-то твердое.       Нынешняя Алиса зашла в собственную спальню и крепко зажмурилась. Она, почти восемнадцатилетняя, почти свободная от школы и полная надежд на будущее еще несколько дней назад, лежала на полу, скрючившись нелепой запятой, и невидящим взглядом смотрела на то, как медленно солнечный свет ползет по стене со старыми обоями. В открытое окно доносились пронзительные крики стрижей, носившихся как раз на уровне пятого этажа, где-то на детской площадке внизу плакал ребенок, у кого-то в машине пердела некачественным звуком дешевая колонка. Вокруг Алисы то и дело кто-то крутился — то бабушка заходила к ней и гладила по сбившимся волосам, то Олег садился рядом и грустно вздыхал. Чаще всех тогда ее тормошила Катя, которая еще в голос спорила с бабулей в коридоре о том, что нельзя Алису вот так оставлять, с открытым балконом. Бабушка возмущалась, что ничего не сделается, ведь на улице такая жара, а значит, внучка точно не должна заболеть, а Катя в ответ горько смеялась, потому что имела в виду вовсе не простуду.       Нынешняя Алиса осторожно обошла своего призрака вдоль стеночки и встала перед опустевшей кроватью. Нелепый металлический остов скоро приютит на себе чью-то не-алисову тушку — у новых хозяев квартиры был сын-подросток. Даже не хотелось представлять его в этой квартире, в этой комнате, в этой постели.       На стене оставалась самая любимая вещь Алисы: гирлянда в виде звезд. Она честно хотела оставить ее здесь, потому что ведь это же ужасно глупо — простенькая и недорогая, из пластика и с мягким теплым светом, эта гирлянда всякий раз поднимала ей настроение. Переливающиеся и подмигивающие огоньки позволяли слишком рано повзрослевшей (или постаревшей?) девчонке представить себя красивой героиней в красивой манхве — обязательно именно манхве, цветной и яркой, ведь в корейских комиксах такая потрясающая рисовка, такие одухотворенные лица, такие славные сюжеты. Вот сейчас она под светом этих звезд красиво накрасится, наденет лучшее платье, застегнет пряжки туфель на изящных щиколотках, откинет назад длинные волосы — и побежит на свидание к нему, главному герою, высокому, в черном костюме, с черными волосами и обязательно с суперспособностями. В реальности Алиса одевалась на смену, собирала короткие волосы в нелепо торчащий хвостик, ругаясь на как всегда выбившуюся из прически челку, спешно хватала тяжелый рюкзак и бежала на остановку ловить рабочий автобус. Но на эти пять минут ей удавалось поверить во что-то радостное и светлое даже для себя.       Алиса решительно сняла со стены гирлянду, и комната опустела окончательно. Больше в ней не осталось ни капли света.       На обратном пути она стащила из комнаты Вита отцовскую гитару и, замкнув дверь в последний раз, наконец спустилась вниз. Через два дня она должна была передать ключ новым собственникам, и на этом их общение — и ее связь с родительской квартирой — завершится.       Если бы жизнь Алисы была сериалом, то сейчас явно наступал конец сезона.       Бабушка и Вит отправились в путь на такси, а Алиса договорилась с Сукуной о том, чтобы он помог ей еще и разгрузить машину по приезде — слишком устала и в целом смертельно задолбалась, чтобы этим заниматься. Лучше заплатит лишнюю тысячу, а потом возьмет дополнительную смену и восполнит пробел в бюджете.       В Малоохтинку они на переднем — и единственном — сидении газели ехали молча, лишь изредка Алиса и Дэн перекидывались короткими фразами о Кате. Оказалось, подруга уже купила билет домой и теперь считала дни до зимней сессии, чтобы сразу после нее рвануть в Рязань. Это здорово подняло Алисе настроение: она всерьез переживала, что в этот раз Катя не вырвется, ибо экзамены, по ее словам, обещали быть тяжелыми.       Она тихонько улыбнулась своим рукам, сложенным на коленях, а когда подняла голову, столкнулась со взглядом Сукуны — недовольным и осуждающим. Хотя этот, кажется, по-другому смотреть просто не умел.       — Что не так? — уточнила она.       — Розовые волосы, — процедил он. Алиса прыснула.       — Ты удивительно внимателен. Примерно как мой брат, который через час после твоего прихода спросил у меня, заметила ли я твои татуировки.       Рёмен на секунду опешил, коротко провел пальцами по собственной щеке, очертив черную полосу, и тут же натянул капюшон.       — Ты не свети тут ими, вот без шуток, — повернул к нему голову Денис. — Могут решить, что ты пришит к кому-то.       — Это что значит? — нахмурился тот.       — У нас здесь разгул молодежной преступности, — пояснил Дэн. — Пацаны и парни постарше кучкуются в группки, группки позже превращаются в ОПГ. Среди тех, что становятся их членами, много комиссованных военных, а еще часто подключаются бывшие сидельцы. Их у нас много. В стране сейчас кризис, денег мало, краж много, поэтому основная статья — разбой и воровство. Не своих не любят… очень не любят. А ты, парень, выделяешься. Ты не просто не свой — ты чужой, прям кричаще чужой, понимаешь? Прибьют ни за что.       — Знакомо, — угрюмо заключил Сукуна, и Алиса удивленно приподняла брови. Под его лютой спесью и высокомерием вдруг проглянуло что-то обиженно-детское, хрупкое. Получается, что-то из своей прежней жизни он все же помнит?       Спрашивать она не стала. Чужая душа потемки, а к этому манулу лезть и подавно не хотелось.       Рязань осталась позади. Закончилась нормальная дорога, пошли буераки и кочки. Алиса, зажатая между Денисом и Сукуной, нервно теребила помпон пушистой шапки, лежащей на коленях. Вокруг — леса, леса и снова леса, безрадостный декабрьский Мирквуд, тянущий к облупленной газельке свои колючие ветви, словно предупреждая, что дальше хода нет.       За очередным поворотом показались уже и дома Малоохтинки. Машину тряхнуло на очередной кочке, и Денис крепче вцепился в руль, а Алису швырнуло Сукуне на колени. Она отчетливо ощутила, как он вздрогнул и тут же отстранился подальше, будто от нее неприятно пахло. Хотя чего еще ожидать от этой колючки? Яда, разве что. Смертоносного яда. Странно, что он не капал у Рёмена прямо с кончика языка.       — Какой из домиков? — спросил Денис, и Алиса махнула рукой влево. Там уже стояли соседи, встречающие вернувшуюся на малую родину Агафью. Та выглядела… Алиса прищурилась, разглядывая бабушку, опершуюся на ручки кресла Вита, и от сердца отлегло.       Бабушка улыбалась, совершенно непринужденно беседуя со старыми знакомыми. То ли вспомнила их, то ли просто почувствовала себя на своем месте, и поэтому ей не было страшно. Вит тоже выглядел расслабленным и спокойным — его окружили деревенские дети и с любопытством разглядывали кресло, теребили тормоза, жмякали колеса.       — Возможно, ты и впрямь приняла верное решение, — задумчиво произнес Дэн, сворачивая к нужному дому. — Не только Агафье Прокопьевне будет с кем поговорить, но и у мелкого вон друзья, может, наконец появятся.       Алиса кивнула. Для нее преференсов не предвиделось, но она другого и не ожидала.       К вечеру они расправились со всеми вещами. Казалось бы, ничего крупного, но все равно сожрало немало времени и сил. Сукуна снова проявил недюжинную силушку богатырскую, и Алиса прикинула, а не стоит ли ему еще доплатить. В конце концов решила, что обойдется. Вел бы себя нормально — получил бы больше, да еще и ужином бы его накормили.       Вслух она это не стала проговаривать. Отсчитала нужную сумму, и тот немедленно спрятал деньги во внутренний карман. Дэн ждал его, облокотившись на руль и лениво разглядывая купол тамошней церквушки — не обязан был, но вызвался подкинуть до приюта. Отказываться Рёмен не стал. Алиса лишь предложила напоследок выкурить по сигарете.       — Слушай, — он затянулся и обвел цепким взглядом пустующие дома на улице. Их здесь было несколько, давно заброшенных, с заколоченными окнами и дверьми, с поросшими бурьяном дворами. — Эти развалюхи вообще кому-нибудь принадлежат?       — Да хз, — пожала плечами Алиса. Над головой прокричала птица, и, вскинув голову, она успела поймать синий проблеск. Сойка. — Здесь никто не жил, еще когда я сюда ребенком приезжала. Кажется, перебрались в город. Или вовсе уехали из области.       Сукуна кивнул, прищурившись и разглядывая соседний с Алисой домик — тот как раз стоял пустым и казался совсем ничейным, никому не нужным, готовым вот-вот проститься с этой деревней и на очередном хриплом выдохе рассыпаться в доски и саманную труху.       — Что задумал?       — Прикидываю, насколько у вас отслеживают заселение в такие вот хаты. У меня времени до Нового года, чтобы заработать на съем, и я…       — Не успеешь, — покачала головой Алиса и стряхнула с сигареты пепел на жухлую траву. — Если только не выиграешь в покер шестнадцать дофигищ.       Сукуна хмыкнул.       — Я не игрок.       — Ну тогда сто проц не успеешь. Сорян, но к себе точно не впишу. Я тебя совсем не знаю.       «А то, что узнала, мне не особо зашло», — мысленно добавила Алиса.       — Да я и не собирался проситься, нахрен ты мне нужна со своими… родственниками.       — Тут, конечно, не закрытая община, — решила она пропустить очередную колкость мимо ушей. — Но к новичкам все ж относятся очень подозрительно, тем более если они иной веры. А ты вряд ли православный. Молчу уже про старообрядчество.       — Ага. А ты, видимо, да.       — Не особо, — дернула плечом Алиса, упершись взглядом в темнеющую перед деревней громаду леса. — Но бо́льшую часть своей жизни здесь прожила моя бабуля, и вот она настоящий старообрядец. Поэтому меня и брата здесь принимают нормально — к тому же мы бабушку им вернули. Тут есть те, кто по ней все эти годы скучал.       — Постой, — Сукуна повернулся к ней, разглядывая Алису, как опасную помешанную. — Хочешь сказать, ты переехала сюда из-за безумной старухи? Других причин для этого нет?       Несколько секунд Алиса молча смотрела на него, не зная, как ответить так, чтобы просто словами, а не втащив по борзой роже. Ее уже в край заебала эта надменность, абсолютно нерациональная и ничем не оправданная.       Наконец, прикинув, что они, скорее всего, действительно видятся в последний раз, она решила, что терять все равно нечего.       — Слушай, чел, — она устало выдохнула. Вся злость на Сукуну ушла, стоило Алисе подумать о том, что сейчас в доме ей предстоит все разбирать, раскладывать по новым местам, таскать из колодца воду и греть ее, чтобы помыться, готовить еду на новой и еще не опробованной плите, а попутно следить за бабулей и братом, чтобы те на радостях ничего не натворили.       — Слушаю, — вырвал ее из раздумий бархатистый голос. Если так подумать, таким голосом бы признаваться в любви, рассказывать истории о далеких странах, о могучих воинах и прекрасных женщинах. Если так подумать, таким голосом бы петь под гитару теплыми осенними вечерами у костра в лесу, пока остальные молчат и внимают.       Если так подумать, Сукуна, кажется, совсем не умел говорить ничего приятного и доброго.       Алиса вспомнила сказку, в которой изо рта одной героини, неказистой серой мышки, сыпались розы и драгоценные камни, а изо рта другой, прекрасной, словно само солнце — жабы, пауки и нечистоты. Рёмен Сукуна был красив, как чертов оживший бог, но как же отвратительно было всякое слово, что срывалось с этих правильной формы тонких губ. От таких людей мороз по коже и волосы дыбом, и с Сукуной было то же самое. На миг Алиса даже пожалела, что честно заработанные ею деньги осядут в кармане у такого человека, но она одернула себя — работу он свою выполнил хорошо и тоже честно заработал каждую копейку из той суммы, что получил.       — Я ничего о тебе не знаю.       — Повторяешься, — глаза снова блеснули краснотой, длинные пальцы с черными ногтями — и как он не боится ходить с таким маникюром по Рязани? — щелкнули по фильтру почти докуренной сигареты.       — Просто… я понятия не имею, что тебя привело к тому, что ты теперь вот такая циничная мразь, которой, кажется, ничего в этой жизни не интересно. Ты будто до всего нисходишь, как особа королевских кровей. Хер его знает, что там было в твоей Японии, тем более что, если тебе верить, ты сам этого не помнишь. Но здесь ты сейчас — мельче нелинявшего таракана, — взгляд Сукуны опасно потемнел, и Алиса решила пояснить свою мысль: — Мы все тут такие. Но тебе придется хуже, чем кому угодно из нас, потому что у нас есть гражданство, семья, работа и память. У тебя нет ничего из этого, и ты совсем ничего не знаешь о России. Самое глупое, что ты можешь сделать в нынешней Рязани — это вести себя как высокомерный уебок, который может убивать неугодных взглядом. Тебя либо опустят в подворотне, либо сунут заточку под ребра, и на этом твоя история закончится. Че с моими словами делать и как общаться людьми дальше — на твое усмотрение. Меня доебать не так-то просто, но тебе за день это вполне удалось. Так что спасибо за помощь и будем в расчете. Надеюсь, больше не встретимся. Бывай.       С этими словами Алиса отвернулась и, махнув рукой на прощание Денису, ушла в дом. Взгляд Сукуны жег спину до тех пор, пока за ней не закрылась дверь.       Ну, пора браться за работу.       Щелчок выключателя. Ничего не изменилось: дом затаился в полумраке, и тени по углам сейчас показались Алисе намного гуще, чем они были час назад. Она щелкнула еще раз. И еще. Безумие — повторять одно и то же действие, надеясь получить однажды иной результат, но она отказывалась смиряться.       — Сеструнь, — раздался из комнаты робкий голос брата. — Ты только не ругайся… я уже узнал у ребят — походу нам свет обрезали.       Алиса привалилась спиной к двери и сползла по ней вниз.       Снаружи раздалось урчание мотора — Денис и Сукуна уехали в Рязань.       Никакого тебе хиатуса между сезонами сериала о злоключениях Алисы Лидвинской. Зритель требует хлеба и зрелищ.