Глава 4. Осколки калейдоскопа

Я хотел бы найти себя утром под елкой Сильным, хорошим и добрым В подарочной упаковке С локтями, лентой прижатыми к ребрам С чистой совестью, разумом, сердцем и легкими Простым и глубоким Без желчных речей с подоплекой Без глума над недалекими Понявшим, принявшим, простившим и отпустившим В чулке у камина — новая карма Харе Рама, Ом, Харе Кришна Красношубый Всевышний Пролез бы в трубу и под елку меня положил Классный был бы подарок Жаль, его я не заслужил

© Noize MC — Грабли

      Пахнет ладаном почему ладаном это же не церковь или все-таки да нет точно не церковь хотя вот дерево дерево какое под морщинистой рукой прямо как в старой деревенской церкви сруб из бревен да не абы каких а       сосен там в лесу не счесть было да все высокие такие смолистые бежишь себе босиком бежишь по весне огибая кусты волчиной ягоды отломал янтарный переливчатый кусочек от шероховатой коры да и сунул в рот и бежишь себе дальше и жуешь жуешь жуешь пока не склеятся       зубы не свои уже давно кажется, можно вытащить изо рта вставную челюсть и тогда пустые десны сомкнутся с неприятным шамканьем почему зубы не свои почему руки такие морщинистые почему тело такое слабое где ее       сын совсем кроха бежит к своей матушке по росистой траве а она раскрывает ему навстречу объятия да только ее в сторону отталкивает муж пацану должно расти мужиком ни к чему эти бабичьи ласки говорит он ей почему муж просто муж почему у него нет имени и где его       лицо уж совсем одрябло отекло если ощупать пальцами то кажется это пышное тесто из кадули убегает бока свои перевалило через деревянные стенки и ползет себе вниз уползает как вся эта       жизнь превратилась в размытое пятно.       Чуркам в Рязани жилось ох как несладко — Сандар уяснил это в первые же дни после переезда из родной Бурятии. Четкие голубоглазые пацаны били его долго, умеючи и явно наслаждаясь: затащили в какую-то подворотню и пересчитали сначала зубы, потом ребра. Он потом еще долго лежал в грязи — весна ж, ебанарот, а что за весна в средней полосе без грязи? — и настороженно прислушивался к звукам за пределами темного и ветхого переулочка. Думал тогда, что надо было переезжать не в Рязань, а в Казань — там и татары с марийцами приняли бы теплее сто пудов и накормили чак-чаком, и преступности такой не водится, город тихий и спокойный. Но за несколько лет жизни здесь Сандар освоился и научился пиздить в ответ. В конце концов от него отстали и даже немного зауважали — нормальный типа пацан, не боится за себя постоять.       Еще б пришиться к кому, и ваще бы заебок было. Больше никакой стремной работы на консервном заводе, никаких кредитов, только реальные лавэ на кармане, дорогие ботинки из настоящей кожи, а не этого дерьмонтина, ну и че там еще толстосумам иметь положено…       А, ну телки, конечно. Холеные, дорогие, у которых ноги от ушей растут, а мозгов в башке нет. Потому что ни одна умная и красивая Сандару никогда не даст. По крайней мере вот сейчас, пока он заводское быдло, да еще с Чуркистана пригнал.       Вот только беда: в нормальные группировки бурятского лоха не возьмут — здесь у него иллюзий не было.       В горле колючим комом встала горечь от приглушенных воспоминаний: бросил родное село, мамку там свою оставил на попечение малой. Батя еще по юности Сандара ушел за хлебом, да и с концами. То ли хлебушек оказался несвежий, то ли магазин находился в Нарнии — странное название отпечаталось в голове после одной из немногих прочитанных книг. Сидит там теперь батя своей царской жопой на троне в блестящей короне и правит всеми, хаха.       Да сдох уже наверное давно он, сдох. Ну и туда ему дорога.       Малая, когда Сандар сообщил, что поедет в другой город искать лучшей жизни, чтобы мамке на лечение заработать, ни слова упрека ему не сказала, только глаза потупила и ладошки сложила на животе, как примерная дочь и сестра. Сандар тогда сто раз себе напомнил, что это вообще не для старшего в семье сына дело — с больной мамашкой сидеть, таким должны заниматься младшие, а раз еще и баба, то вообще сам великий Тенгри велел. Да только грыз его червячок, грыз. Мамка болела давно и тяжело, и если помрет на попечении Аюны, то та помрет следом от вины и горя. Сандар снимал тесную комнатушку во вшивом клоповнике на окраине Рязани и считай всю зарплату переводил на карточку малой, а та в ответ рассказывала, как там мама поживает. Сама же она с сыном общаться не хотела — обиделась за то, что бросил.       — Да не бросил же, не бросил я ее, — пробубнил возмущенно себе под нос Сандар, шагая по освещенной тусклыми фонарями Халтурке и вслушиваясь в хруст снега под старыми, армейскими еще, берцами. — Я ж ради нее стараюсь!       Бросил, еще как бросил. Не выдержал дома вони больного тела и постоянных материнских стонов боли. Рак — мудак.       И Сандар тоже.       Хуевая смена, хуевые мысли, хуевое все, и блять, как же хотелось кому-то вшатать! Драться на заводе — последнее дело, выгонят за милую душу, а зарплата у Сандара как у транспортировщика там была в целом неплохая, да и смены дополнительные он регулярно брал. Вылетит — сам себе подосрет.       Поэтому оставалось только щемить по углам лошков да пиздить их, как когда-то пиздили самого Сандара.       Из-за ближайшего дома вывернул парень, и он скользнул по тому коротким взглядом. Пошел было дальше, но что-то дернуло внутренний стоп-кран, и Сандар обернулся. Поц уже разминулся с ним и теперь удалялся.       — Э! Э, бля! — рявкнул ему в спину Сандар, и тот словно нехотя остановился. Неторопливо оглянулся — руки в карманах, капюшон на башке, на подоле старого пальто заплатка. На бомжа не похож вроде, но денег явно не водится.       — Че надо.       Даже без вопросительной интонации, лениво и словно вот-вот зевнет. Абсолютно борзо и без капли страха. Охуел?       Сандар подошел ближе. Показалось или нет?       Нихуя ему не показалось. Все лицо уебка было разрисовано. Лоб, скулы, щеки, даже подбородок — все в стремных черных полосах и линиях. Вроде даже куда-то на шею все утекало. Небось еще и грудак весь забитый, как у петуха. Сандар стиснул кулаки.       — Ебальник свой поближе покажи, слышь.       На секунду незнакомец замер, словно опешил от просьбы, но затем резким движением сдернул капюшон и надменно вскинул голову.       — А ты че красивый такой? Где тебя так расписали? Сидел, что ли? За что?       Тот не ответил, лишь изучал Сандара почти равнодушным взглядом. Почти — Сандар теперь знал, что за любой самоуверенностью он может разглядеть страх, если его там есть хотя бы капля. Этот его в открытую не боялся, но опаска нет-нет, да и мелькала в странных красноватых глазах.       — Пришит к кому? — спросил на всякий случай. Вдруг чей-то, а он его сейчас отлупцует — нехорошо получится.       Когда расписной покачал головой, Сандар расслабился. Вот теперь с этим можно работать.       — Пошли поговорим, — он кивнул на заброшенный дом по соседству с тем, из-за которого вышла его новая жертва.       — Мне не о чем с тобой разговаривать, — фыркнул этот охуевший и пошел себе дальше.       Пошел.       Себе.       Дальше.       Чего блядь?!       Характер у Сандара всегда был говнистый и взрывной, разгон с нуля до сотки — за считанные секунды. Вся злоба, которую он последние дни старательно держал в себе и копил на черный день, вырвалась на свободу, окатила точно ледяной водой. Не помня себя от бешенства, он догнал расписного, схватил за пальто и поволок за собой. Жизнь научила: не дерись на улицах в открытую, мусора такого не потерпят. Поэтому Сандар тащил его, пока они не оказались внутри остова разрушенной двухэтажки. До него не сразу дошло, что тот даже не пытается отпираться, просто молча и послушно идет следом.       Сандар не очень умел в психологию и прочую поеботу из тонких материй, чтобы разбираться, почему поц такой покорный, поэтому просто сразу въебал с разворота. Ну, попытался въебать. Расписной уклонился, поднырнув под кулак и ударил было в ответ, но Сандар ему не пальцем деланный. Он перехватил руку — это че, ногти черные? — и дернул на себя с такой силой, что они оба влетели в стену. В стылом воздухе закружились пыль и штукатурка, с потолка посыпалась какая-то труха, опасно заскрипел кафель, которым была обложена стена. Сандар нормально так приложился плечом, но расписному повезло меньше. Походу, он впечатался в кафель мордой, потому что из рассеченной правой брови теперь обильно текла кровь, заливая глаз. Мешкать Сандар не стал, и пока противник ловил отходняки, шустро подскочил и пробил ему под дых. Между ними была приличная разница в росте и телосложении — буряты мелковаты, зато коренасты и широки в плечах. А Сандар еще и был закален в драках, так что этому уроду точно целым отсюда не уйти. Хуй он ему такую роскошь позволит.       Пиздил петухов в наколках он регулярно и нещадно, но что-то не давало Сандару покоя, пока он осыпал расписного ударами справа и слева, а тот ставил блоки локтями, опустив пониже голову, чтобы не прилетело в лицо. Наконец дошло: обычно петушки уже после пары смачных пиздюлин начинали молить о пощаде, некоторые даже плакали. А этот терпел молча, пыхтел только злобно и нет-нет да зыркал так, что даже у Сандара волоски на короткобритом затылке дыбом вставали.       На секунду расслабился, потерял концентрацию — и расписной ушатал ему ногой в челюсть так, что Сандар, разве что не кувыркнувшись в воздухе от такой радости, приземлился у противоположной стены.       — Низко полетел. К дождю, — сплюнув кровь, прокомментировал расписной. Сандар чуть было не хмыкнул, но тут же очухался. Он тут че, ржет над ним?!       Влетел в него прямо башкой в живот и дальше уже бил, не останавливаясь. Любые попытки отбиваться пресекал с животной яростью и злобой — один раз даже укусил прямо за ребро ладони. Думал, если надо будет, сожмет челюсти, как бульдог, так что отцепят его только мусора.       Или эти, ветэпидемиологи, чи как их там. Кого вызывают на бешеных псин типа него?       В какой момент противник упал, Сандар даже не отчехлил. Просто продолжил бить его ногами, забив на правило «лежачего не бьют». Эта хуйня для благородных мудил, а Сандар не из таких.       Наверное, он убил бы его. Никогда никого не убивал, но этого хотелось, так он взбесил. Сандар выхватил складной нож из кармана куртки, и вот тогда во взгляде расписного впервые за все это время проскользнул настоящий, неприкрытый страх. Черт его знает, к чему бы это все пришло, если бы в этот момент за спиной не раздался окрик:       — Пацаны, вы че творите?       Оглянувшись, Сандар выдохнул. Алкаши, чтоб их. Престарелые, матерые бухари, с которых нехуй взять. И пиздить таких нечестно, и общаться с ними западло. Но хорошо, что не менты, а то совсем бы жопа была.       Весь пыл сошел на нет, когда Сандар сообразил — и хорошо, что затуманенный до этого жаждой крови мозг вовремя заработал — что еще немного, и он убьет человека на глазах свидетелей. Оно вроде и похуй, ну пьяницы и пьяницы, да они друг друга сами розочками хуячат после каждого совместного распития, но что-то больно кольнуло в груди: он был слишком близок к тому, что потерять остатки контроля, реально как бешеная псина какая-то. И так хер пойми на кого сейчас похож, разъяренный, покрасневший и наверняка с синячищем на пол-рожи от ноги этого петушары.       — Да все, все. Ухожу. Покеда, расписной, — он присел подле него на корточки и с удивлением обнаружил, что тот даже не отключился, как все закончилось — один глаз заплыл, но второй, залитый кровью, смотрел уже не со страхом, а с такой ненавистью, что у Сандара под курткой и свитером вдруг резко все зачесалось. — Ты это, не подохни, лады? И чтоб больше не попадался.       Насвистывая Мурку, он вальяжно прошагал мимо бомжей к выходу, водя глазами по кровавому узору на кафеле и беленых стенах. Почему-то на душе было погано и пиздецки стремно.       Вроде привычно уже вышел из драки победителем. Но никакого удовольствия не было. Одна пустота.       И взгляд этот злобный не давал покоя, обещая, что это была не последняя их встреча, и возможно, в следующий раз уже Сандар будет валяться избитым мешком у ног расписного.       Он сплюнул в снег и втянул голову в плечи.       Как же. Сандара. Все. Заебло.       Сукуна едва слышал, что там говорили алкаши, скучковавшиеся вокруг и пытавшиеся усадить его ровнее. Внутри все горело, словно он саданул Божественным пламенем по самому себе. Ощупал дрожащими пальцами лицо — нос не свернут, только губа и бровь разбиты и глаз отек, не видит нихрена. Во рту с чудом уцелевшими зубами снова скопилась кровь, и Сукуна сплюнул ее, кажется, попав на чьи-то ботинки. Его тошнило — то ли от нескольких пропущенных ударов в солнечное сплетение, то ли он банально получил сотряс. То ли все вместе.       — Сынок, давай помогу встать, — хриплый голос показался ему смутно знакомым, и Сукуна задрал голову, присматриваясь к опухшему от многочисленных пьянок лицу. — Опа, малый, так я ж тебя помню! В переулке нас с тобой обоих менты приняли.       Точно. Первый день в России. За считанные минуты до этого Сукуну вот так же позорно отходили. Хотя… нет, тогда все ж не так обидно было. В тот раз уродов было несколько, а тут всего один шпиздик, зато силища в кулаках такая, что Итадори бы позавидовал.       — Саныч, вроде, — пробормотал Сукуна, и проблевался. Затем еще раз.       — Совсем тебе худо, парниш, — покачал головой кто-то из собутыльников Саныча. — Куда тебя довести-то? Мож, в больничку?       — Сам дойду, — Сукуна оттолкнул протянутую руку и рывком поднялся на ноги, опираясь на стену. Почти сразу же пожалел о резком движении, потому что в затылке разлилась пульсирующая боль и тошнота снова подкатила к горлу.       — Да давай доведем, малой! — крикнул в спину Саныч, но Сукуна проигнорировал чужую заботу. Потихоньку, по стеночке, выполз из заброшки и, еле переставляя ноги, пошел обратно в приют, из которого отправился было на очередную шабашку, да не срослось.       Ебучий карлик.       Сукуну снова вырвало. Он отплевывался от желчи, уперев ладони в колени и сгорбившись как старик, и слышал за спиной тревожное курлыканье алкашни, которую успокаивал Саныч — мол, пацану, видать, важно самому все вывезти.       О, блядь, да. Пацану было охренеть как важно все вывезти самому. Проблема была в том, что пацан ни черта не вывозил.       Во дворе приюта уже давно никого не было — время вечернее, туда-сюда и будет ужин, а затем отбой. Сукуна облегченно выдохнул — чем меньше людей его таким жалким увидит, тем лучше.       — Рома, что случилось?!       Да еб твою мать.       Настоятельница Наталья с лопатой в руках — снег валил весь день и прекратился лишь недавно — застыла, изумленно и обеспокоенно разглядывая избитого Сукуну, а тот не знал, куда себя деть.       — Поднимался по ступеням, оступился и скатился вниз, — буркнул он, зная, что ему не поверят. Но говорить правду не позволяла гордость, засевшая в глотке расколотой костью. — Отлежусь вечерок и завтра полегчает.       Ага, щас. Наталья отнесла лопату в сарай, подошла к Сукуне, по-хозяйски перекинула его руку себе через плечо и пошагала с ним в приют. А у него как назло остатки сил все вышли, закончились, остались за приютским двором, и все, что осталось — переставлять ноги, стараясь идти в одном с матушкой ритме. В холле кто-то возился, но он не смотрел по сторонам. Жгучий стыд жарил щеки, уши и шею, и Сукуна варился в собственной бессильной злости. На кого только? На Высших, которые наверняка втихаря за всем наблюдают и катаются, глядя на его неуклюжие попытки прижиться в этой жизни и в этой стране? На этого мелкого мудака с кулаками из херомантия? Или все ж на самого себя, что такой никчемный без своих техник и проклятой энергии?       Что-то вспыхнуло красной лампочкой в смешанных мыслях и тут же погасло. В нос пробились запахи, которыми приют точно не мог похвастаться: влажная жирная земля, прохладный свежий папоротник, усыпанный росой… кровь, утекающая из вен и забирающая с собой силы и жизнь.       Чистая выстиранная ткань.       Вкус пасты ан       Горелая плоть.       Сукуну снова вырвало, колени подкосились, перед глазами опустилась пелена.       — Ну как тебе этот мир? — прямо над ухом раздался настолько знакомый голос, что Сукуна резко дернулся и тут же замер, ожидая приступа боли.       Боли не было.       А сраный Итадори — был.       Сидел напротив Сукуны, уперев локти в колени и пристально таращился на своего дядюшку бесячими зенками. Взгляд был непривычно мрачный, взрослый, усталый.       Они снова были на том же злоебучем вокзале, куда Юдзи притащил его во время последней битвы. Сукуна скорчился на сиденьях лежа, как бомжара какой-то… почему «как». А, да к черту. Он медленно спустил ноги на землю и выпрямил спину, ощупывая собственное лицо. Здесь оно было совершенно целым. Костяшки пальцев не были сбиты, по телу не прокатывалась острая боль.       — Ты меня и тут будешь донимать, пацан? — процедил Сукуна и резко расчертил воздух ребром ладони. — Съеби в туман. Рассечение.       Ничего не произошло. Юдзи все так же смотрел на Сукуну, сцепив руки. Лишь тяжело вздохнул, словно перед ним сидел умственно отсталый ребенок, а им предстоял сложный разговор о ракетостроении и ядерной физике.       — Здесь нет магии. Вообще. Никакой. Прямо как в твоем нынешнем мире.       Ну кто бы сомневался.       — Че ты опять меня сюда притащил? — Сукуна раздраженно огляделся и только тут понял, что за пределами вокзала — восхитительное нихуя. Ни деревьев, ни зданий, ни даже неба — голубого или серого, даже ночного, плевать, лишь бы оно вообще было. Но нет, ничего.       — Я? — искренне удивился Итадори и почесал кончик вздернутого носа. — Я о тебе даже не вспоминаю. Мы давали тебе шанс остаться с нами, остаться в моем теле, делить его со мной, сохранив свою душу и разум, жить с нами в каком-никаком, а все же покое — хотя бы вот так. Ты его не использовал. Может, все же стоило, м?       Сукуна дернул уголком рта. Он изо всех сил все это время не думал ни о чем из своей прошлой жизни, потому что любое сравнение тогда и сейчас горчило во рту упущенной возможностью остаться в мире магии, знакомом и изученном. В Японии остаться, в конце концов. Он же не знал, что появятся эти всемогущие говнюки и так его переиграют!       — А теперь о тебе даже никто и не думает, Сукуна. У нас достаточно других забот. Восстановить разрушенные города, помочь пострадавшим людям, разобраться с последствиями смертельной миграции для самих магов… никому не нужен ни ты, ни Кендзяку, устроивший это. Нам, поверь, есть кого вспоминать и кого оплакивать. По кому скучать, — Юдзи перевел взгляд с Сукуны куда-то ему за спину, и тот обернулся. Тут же об этом пожалел.       — Хоть мы с тобой оба пали, но могила из нас двоих есть только у меня, — Сатору сдернул с глаз повязку и, подойдя вплотную, шлепнулся на соседнее сиденье. Сукуна отъехал было подальше, но Годжо, даже не глядя на бывшего врага, протянул длиннющую ручищу, подтащил за плечи к себе поближе и почти по-братски приобнял. — Мои дети позаботились о своем сенсее, — он шмыгнул носом и провел кончиком пальца по белым ресницам. — Котики мои золотые! Похоронили с такими искренними речами, что даже Нанами, наблюдая за всем этим со мной рядом, прослезился. Вот нельзя мне было все это при жизни сказать, а? Какой я замечательный наставник, душевный человек и приятный собесед…       — Не было такого, — раздалось слева, и Сукуна, мысленно чертыхнувшись, неохотно повернул туда голову. Мегуми Фусигуро, вечный растрепа и как всегда почти равнодушный ко всему и сдержанно-недовольный, сел рядом с Итадори, напротив них с Годжо, и даже ни одного взгляда на Сукуну не обратил. — И вообще, скажи мы вам такое при жизни, вы бы от самодовольства лопнули.       А дальше начался цирк с общими на троих (на самом деле четверых, вообще-то) воспоминаниями. Попытка Итадори выгулять гончих Мегуми, которая закончилась разорванными штанами и сбитыми коленками, потому что псины просто волокли его за собой вместе с поводками, как мешок с рисом. Сукуна хорошо помнил это, потому что ржал в голосину, скукожившись креветкой на своем троне. Испорченная рубашка Годжо — как жаль, что это рука девчонки дрогнула, а не Итадори, ведь тогда у Сукуны появился бы еще один повод издеваться над пацаном. Первая зарплата Нобары, которую та растрынькала за считанные часы в Роппонги хиллс, пока Сукуна, охреневая от того, как сильно изменилась Япония, глядел на мир вокруг из глаз Юдзи. Девчонка тогда не привезла из молла ни одной вкусняшки своему наставнику — нынешний Сатору, вспомнив об этом, картинно закатил глаза, накрыл лицо ладонью и скорбно захныкал. Сукуну передернуло от этой показушности. Его будто перестали замечать, словно бы того и вовсе не существовало здесь, в одном с ними пространстве. Сукуна грубо сбросил с себя руку Годжо, но тот даже не обратил внимания, лишь наклонился ближе к своим ученикам и захихикал, вспоминая какой-то забавный случай с проклятыми куклами директора Яги. А в бывшем Двуликом все больше закипало недовольство: вы че, охренели? Рядом с вами ваш заклятый враг, чудовище во пло…       — Ты никто.       Вот тут Сукуна откровенно дернулся. То ли от неожиданности, то ли от… страха? Потому что было дико услышать такое от       Ураумэ стоял перед ним в привычном облике. Том самом, который Сукуна запомнил еще по эпохе Хэйан: тощий глазастый пацан с ручками-веточками, да только эти хилые ручки творили настоящую ледяную магию, которая самому Сукуне была неподвластна. Что заставило Короля проклятий, перед которым тогда уже склонила голову почти вся Япония, забрать к себе осиротевшего мальчука́, который своей техникой случайно убил всю деревню и собственных родителей, Сукуна теперь помнил смутно, знал лишь, что никогда не жалел о принятом тогда решении. Ураумэ стал не просто его верным слугой — настоящим соратником, спутником и опорой. Он помогал своему королю во всех делах, поддерживал всякое его решение и нещадно карал несогласных. Порой его жестокость зашкаливала так, что даже Сукуне становилось не по себе — малец убивал врагов Двуликого с фантазией, смекалкой и пылом, как истинный фанатик.       Теперь же Ураумэ стоял напротив с таким холодом в прозрачных глазах, что казалось, и без магии сможет заморозить весь мир. И даже Сукуну не пощадит.       — Ураумэ, — выдавил тот, пытаясь отыскать во взгляде напротив хотя бы толику преданности, всегда предназначавшейся лишь ему одному. Даже если весь мир обернется против Рёмена Сукуны, бок о бок с ним навек останется Ураумэ — до самого конца. Это было незыблемой истиной, неписаным правилом прошлой жизни, поделенной между ними. И эта истина только что осы́палась пеплом.       — Ты ни разу не вспомнил меня с того момента, как переродился, — равнодушно бросил Ураумэ. Сатору пересел от Сукуны к ребятам и продолжил болтать с ними, и тот остался один в ожидании, когда же Ураумэ сядет подле него. Пусть говорит такие ужасные вещи, но хотя бы просто находится рядом, как было всегда!       Ураумэ не сделал ни шага к бывшему королю. Но, кажется, ждал ответа на свои слова.       Сукуна действительно не вспоминал. Поначалу давил былую память как мог, чтобы не злиться попусту на то, куда его завели неосторожно брошенные слова про «эх, вот был бы у меня второй шанс…», а потом начались шабашки, подработки там-сям, и думать о прошлом просто было некогда. Днем ебашишь без вынимачки, а вечером, доползя до приюта, падаешь мордой в кровать и тут же засыпаешь. Когда тут предаваться ностальгии по дивным дням минувшим?       — Не вспоминал. Твоя правда, — нехотя признался он. Ураумэ пожал плечами, мол, чего еще от тебя ожидать?       — Нравится новая жизнь? Нравится валяться в пыли и собственной крови перед теми, кого ты когда-то даже за людей не считал?       Разговоры за спиной Ураумэ прекратились, и теперь все четверо испытующе и до мурашек пристально уставились на Сукуну. Тому стало откровенно не по себе.       — Нет. Не нравится.       — Так… просто сдайся. Зачем зря бултыхаться во всем этом хаосе, словно лягушка в кувшине? Сливок из отборного дерьма тебе все равно не сбить, — Ураумэ склонил голову набок, сверкнула кроваво-красная прядь.       — Я не… — губы пересохли, и Сукуна нервно облизал их. Взгляд зацепился за эту прядку, и он вздрогнул: что-то было не так. Перед ним же Ураумэ из эпохи Хэйан, в своем истинном обличье, в мальчишеском теле, так откуда красное в волосах?       Он жадно всмотрелся в лица бывших врагов. Годжо и Фусигуро выглядели как обычно, разве что лица казались слишком гладкими, словно нарисованными рукой безупречного мастера, да и Итадори был таким же… стоп.       Где шрамы на его лице?       Сукуна точно помнил: на последний бой пацан вышел со покоцанной мордой. Он еще все хотел его подстебать, что разницы между ними стало чуть больше, но потом внезапно стало не до того: сраный Юдзи и его дружки читерили весь месяц подготовки к битве и неплохо так прокачались. Но шрамы Сукуна все равно запомнил, и       сейчас их не было.       — Что за фокусы? — он подскочил со своего места, заныла отсиженная на жестком сидении задница. — Какого хрена? Вы вообще… вы?       Ураумэ расхохотался первым, затем — остальные. Очертания фигур и лиц расплывались, словно их накрыло тенью, а когда рябь прошла, Сукуна стиснул зубы от ярости — перед ним стояло четверо Высших. Они смеялись, смеялись, смеялись сухим, скрежещущим, страшным смехом. От этого мертвого звука все поджилки затряслись, но Сукуна лишь сжал покрепче кулаки и повторил:       — Какого хрена?       — Догадался. Не сразу, но догадался. Славный, умный мальчик, — он опешил: до этого Высшие с ним так насмешливо не говорили. Величаво, взвешивая каждое слово, словно прикидывая, а заслуживает ли он их слышать. Теперь они явно над ним глумились. — Мы пришли напомнить, где твое место.       — Спасибо, но вы припозднились, — оскалился Сукуна. Внутри неприятно кольнуло: значит, они действительно всегда за ним наблюдают? Потрясающе. Реалити-шоу Рёмена Сукуны собрало аудиторию из высших существ во всей вселенной. Ему уже пора собой гордиться?       — Этого недостаточно. Твое эго до сих пор непомерно, тебе об этом уже напомнили всеми возможными способами, — прошелестел ближайший к нему Высший, и Сукуна вспомнил монолог той девчонки Алисы, от которого у него всю дорогу от деревни до города во рту стояла горечь: прочитала, как открытую книгу. — Ты ведь сам сказал, что будь у тебя второй шанс, новую жизнь ты прожил бы иначе, так где это все? Неужто слова Короля — пустой звук?       Ответить было нечего. Сукуна действительно проигрывал собственному характеру раз за разом все эти недели. Жизнь другая, а натура его все та же: звериная.       — Что ты сегодня почувствовал, пока тебя избивали? — полюбопытствовал Высший, притворявшийся Сатору. Подошел ближе, даже наклонился слегка, будто хотел лучше слышать ответ.       Как же они задолбали тыкать в самое больное! Страх он чувствовал, страх. Знал, что больше не бессмертен, знал, что одного меткого удара ножом, который блеснул в руке противника в самом конце, ему будет достаточно, чтобы сдохнуть прямо здесь, а потом смердеть, разлагаясь, пока кто-нибудь не найдет обожранное тело. В груди прострелило, на миг подкатила тошнота при мысли о том, как уличные животные поедают его плоть, снова откуда-то пахну́ло сырой землей и папоротниками, но Сукуна смог взять себя в руки и успокоиться.       — Ты боялся, — в голосе напротив прозвучало удовлетворение. — Это хорошо, Рёмен Сукуна. Страх — двигатель в человеческой жизни. Быть может, он тебя все-таки чему-то да научит.       — Пора просыпаться, — вперед вышел Высший, который до этого выглядел как Итадори, и коротко хлопнул в ладоши. Взметнулись рукава ветхой мантии, и Сукуна рывком сел на жесткой и узкой приютской постели. Сердце бешено колотилось, пальцы дрожали, дыхание сбивалось. Вокруг было темно и тихо — значит, он провалялся весь вечер и часть ночи точно, раз все уже спят. Луна была высоко, и Сукуна повернулся к ней спиной, пытаясь уснуть. Наверняка не получится — слишком много всего грызло изнутри, мысли грузно ворочались в отяжелевшей башке, неупорядоченные и несвязные, и он честно приготовился встретиться со всеми ними… и не заметил, как провалился в спокойный сон.       вокруг люди какие-то люди улыбаются говорят приносят еду на столе осталась кружка с недопитым чаем надо перекрестить чтобы векшица какая икотку не подселила а то начнешь не своим голосом       гутарить с ней пытается да ласково так кто она ей вообще такая что эта дивчина с розовыми волосами странными так к ней льнет уйди отсюда уйди я тебя не знаю ты мне совсем чужая почему ты называешь меня       бабушкой еще было заведено исстари в их доме что день начавшийся не с молитвы прожит зря впустую отдалил от господа бога так почему эти двое юнцов не молятся не крестят еду не творят все дела свои домашние со святым именем на устах и почему дел у них так мало ну и что что за окном       зима какая-то мягкая совсем другие были зимы прежде другие а прежде это когда? снег идет снаружи снег идет внутри снег идет в голове заметая все мысли и путая между собой следы чтобы никогда не смогла она найти пути туда домой к себе домой       в настоящий свой дом.       Наталья снова была подле кровати, снова хлопотала. Приговаривала, какое он горюшко неугомонное — то с температурой свалится, то избитый придет, и все жалела его, жалела, жалела до оскомины на сукуниных стиснутых зубах. Соседи смотрели кто с презрением, кто с сочувствием. Безногий мужик — по именам Сукуна их так и не запомнил, да и к чему ему это? — рассказал, как его знакомых не раз били на улице. Серьезные ребята из группировок не любили алкашей, во многих ОПГ действовал сухой закон, и видеть такой беспредел на улице им не нравилось, вот алкоголики-тунеядцы и отгребали. Не били только если видели, что перед ними инвалид, а если еще и при орденах, значит, воевал. Значит, пострадал. Значит, заливал пережитое водкой. Тогда трепали по плечу, говорили «Держись, отец». Редко-редко кто-то подкидывал денежку какую — все ведь знали, что тот сразу пойдет да пропьет.       Так и жили.       Сукуна слушал это все и думал про себя — страна слабаков какая-то. Таким ведь не должно быть места в жизни, так зачем тогда все эти уже почти закончившиеся люди продолжают цепляться за нее?       Тут же ловил себя на мысли, что он и сам не понимал, как эту жизнь прожить и чего от нее теперь может добиться, но ведь продолжает ее жить, упорно и назло — себе, Высшим, обстоятельствам.       Рёмен Сукуна не привык так легко сдаваться.       Отек с глаза почти спал, синяки из черных стали желтыми, головные боли, мучившие первые дни, почти прошли. Сукуна спросил как-то у Натальи, почему его не отправили в больницу, а та лишь отмахнулась и объяснила, что и не такое приходилось видеть и лечить.       — И раны штопала, и вывихи вправляла. Мне не привыкать, я ж до этого военной медсестрой была, в полях работала, — она почти любовно смазала густой пахучей мазью здоровенный кровоподтек на скуле. — Я с того света многих повытащила в таких условиях, в которых больничные врачи не знали бы, что делать. А тут у тебя — сотрясение да синяки. Отлежаться в покое да и ладушки, ладушки.       Мимо комнаты с дверью нараспашку прошел батюшка Николай, перекрестил всех и пошел дальше. Наталья проводила его взглядом и повернулась к Сукуне.       — Рома, батюшка тебе искренне сочувствует, но просил передать, что Новый год все ближе. Ты что-то придумал с жильем?       — Да… под Рязанью есть деревня, и там несколько домов без хозяев. Я думал пожить пока в одном из них.       — Это какая? — Наталья так аккуратно перевязывала свежими бинтами его расцвеченные синяками ребра, что на миг Сукуне даже стало тепло и хорошо. Правда, тут же он взбесился и на себя, и на нее за эту глупую заботу, и еле сдержался, чтобы не рыкнуть в ответ. Смотри-ка, в безопасности себя почувствовал, покоем тут наслаждается, представляет себя прежним неуклюжим четырехруким мальчишкой, на которого мама наконец-то обратила внимание и ответила на грубоватую ласку такой же, но более тонкой и согревающей. Слабак и размазня.       Смотреть тошно.       Наталья повторила свой вопрос, и Сукуна честно попытался вспомнить. Вот же синяя табличка вдоль дороги, где они ехали, и такая же на пути назад… только название смазалось в памяти.       — Ну хорошо, давай попробуем по-другому, — Наталья закончила с перевязкой и подвинула к Сукуне тарелку лапши с половинкой яйца. Лапша быстро стала любимым его блюдом в приюте: уплетая ее за обе щеки и прихлебывая куриный бульон, Сукуна прикрывал глаза и представлял, что это рамен в Японии. Да, пресноват, бессол, без шиитаку и тофу — но и так было очень неплохо, особенно когда в приют во время очередной поставки продуктов привозили свежую зелень, и кухарки мелко крошили ее прямо в тарелки. — Я буду перечислять названия, а ты попробуй вспомнить. Спасское? Лаптево? Царево? Клепиковское? Малоохтинка?       Сукуна, который до этого лишь мотал головой из стороны в сторону с набитым ртом, замер и вслушался в название. Знакомое. И вот теперь синяя табличка на обочине засияла четкими буквами.       — Последнее, — прожевав, сообщил он, и Наталья задумчиво кивнула, потирая подбородок ладонью.       — У меня там есть знакомые. Могу попросить о тебе.       — Приютить, что ли? — Сукуна на секунду прикинул, сколько бы это решило его проблем. И тут же поморщился: ну нет, жить с кем-то под одной крышей? Не для него. Уж лучше утлый домик на отшибе.       Ему не привы…       Мысль ускользнула: Наталья заговорила. Сказала, что к себе незнакомца никто из старообрядцев не пустит, но могут закрыть глаза по ее просьбе на то, что он занял один из домов. Предупредила, что если объявятся наследники или прямые владельцы, ему придется выселяться, и здесь закон будет совершенно не на его стороне. Напомнила, что там, скорее всего, не будет электричества и хорошо, если в колодце осталась вода.       — И печь… печь — сердце любого дома. Не знаю, бьются ли еще сердца в этих заброшенных избах. Но ты проверь, вдруг тебе повезет. А еще чаще помогай людям по соседству: пусть запомнят тебя отзывчивым и добрым.       — Где я, а где доброта, — хмыкнул Сукуна, и Наталья тяжело вздохнула, опустила глаза. Коснулась коротко креста на груди и снова подняла взгляд.       — Тогда делай это хотя бы из соображений корысти. Чем ты ближе к людям, тем люди ближе к тебе. Помогут, защитят, а там, глядишь, и за своего примут однажды. В Малоохтинке много молодых, больше, чем в других деревнях со старообрядцами. Тебе будет, с кем там поговорить.       — Разве ваша вера учит корысти? — не упустил Сукуна возможности поддеть Наталью. Та не смутилась, улыбнулась кротко — морщины разбежались из уголков глаз, мягко изогнулась линия сухих усталых губ — и ответила спокойно:       — Нет. Но ты не нашей веры. И ты не наш. Свой собственный, не похожий ни на кого здесь. Вот и подход к тебе нужен совсем иной. Я поговорю с Зареченскими… это мои знакомые из Малоохтинки. Как что известно станет, дам тебе знать.       Встала со стула у кровати, забрала с собой поднос и уже в дверях обернулась.       — Я б тебя к себе забрала, будь у меня прежняя квартира, да только продала я все, как с войны вернулась без сына, и теперь живу здесь, при храме и приюте.       Сукуна лишь кивнул в ответ, думая про себя, что и этот вариант для него не подходит: жить с воцерковленной — они ведь это так называют? — женщиной, которая к тому же видит в нем своего погибшего сына, тоже такое себе. Сытый живот и крышу над головой он без раздумий променял бы на уединенность и тишину вокруг.       Между тем стремительно холодало: Рязань заметало каждый день, и температура уверенно ползла вниз. Окончательно оклемавшись и выходя по утрам вместе с остальными мужиками, кто был покрепче и поздоровей, на расчистку двора и территории, Сукуна понял, что для того, чтобы не мерзнуть, ему придется напяливать на себя все свои шмотки: свитер, толстовку, пальто, и еще как следует обматываться шарфом. Пока тело что-то делало и двигалось, было тепло, но стоило остановиться, и холод тут же прогрызал себе дорогу вглубь, к самым костям.       Он наконец — не прошло и года — добрался до надгробий на заднем дворе. Каменные саркофаги с плохо читаемыми надписями выглядело внушительно и… пожалуй, да. Завораживающе. Другого слова не получалось подобрать. Сукуна, спрятав озябшие даже в перчатках руки в карманы, разглядывал эти монолиты, пытаясь понять начертанное на них, и терпел фиаско раз за разом. Ему легко было представить, сколько проклятой энергии такие надгробия могли бы в себе хранить, если там, под этими камнями, действительно покоились кости православных святых. Настоящий кладезь знаний и техник… если бы этот мир обладал магией.       По вечерам он все так же уходил от всех в библиотеку и сидел там, читая книгу за книгой. То ли это было его врожденной чертой, то ли это Высшие так его одарили, то Сукуна обнаружил у себя чертовски хорошую память и острый ум. За время жизни в приюте, привыкнув окончательно к тому, как выглядит русская письменная речь, он научился скорочтению, проглатывая страницу за страницей по диагонали. Так, изучая историю, культуру и религию России, Сукуна пытался понять лучше это место. Не успел изучить лишь предыдущее столетие. В тот вечер, когда он умостился под тусклой лампой с витражным абажуром и открыл огромную историческую энциклопедию на главе «ХХ век», в библиотеку вплыли Николай и Наталья.       — Рома, — позвал батюшка густым басом, и Сукуна отложил книгу в сторону. Потом дочитает. — Пойдем ко мне.       Он был готов к долгому и неприятному разговору о том, что время его скоро истечет, что в деревне его принимать отказались, и его ждет бомжевание в суровую — он уже понял это — рязанскую зиму скорее всего под открытым небом. Нет, Сукуна-то найдет выход и из этой ситуации, но блять…       — Зареченские не против того, чтобы ты поселился в Малоохтинке. Им не очень нравится, что ты не их веры и даже не из нашей страны, но они готовы закрыть на это глаза, если ты будешь жить тихо и праведно.       Праведно, праведно… опять это «праведно»! Да не умеет он этого!       — Справлюсь, — расслабленно отозвался Сукуна. В этот раз он не повелся на предложенные ему черствые бублики и лишь с завистью глянул на булку с повидлом в руке Николая. Отпил кислющий чай с чахлым кружком лимона и даже не поморщился. Мужик!       — Я так и думала, — просияла Наталья и повернулась к батюшке. — Видите, а вы Рому безнадежным считали!       Сукуна прыснул в чашку и тут же состроил максимально серьезное лицо, когда оба священнослужителя посмотрели на него с укоризной.       — Посмотрим еще, как он справится. Впрочем, это уже будет не наше дело, — побарабанил Николай пальцами по столу.       — Кому как, батюшка, кому как! Я за него лично поручилась. Рома, пожалуйста, не подведи меня, — последние слова настоятельницы были обращены к самому Сукуне, и тот кивнул. Что угодно, только бы уже перейти на следующий этап этого квеста.       — А это тебе от меня прощальный подарок, — в бороде Николая затерялась улыбка, прищуренные глаза лукаво заблестели, и Сукуна с подозрением взял маленькую коробочку, которую ему протянул батюшка. Открыл. И мрачно хмыкнул.       Внутри лежали маникюрные ножницы.       Книгу Сукуна так и не дочитал. На следующий день сразу после завтрака он собрал свои пожитки в выданный Натальей потрепанный вещмешок — как он догадался, это был ее собственный, еще с войны — и принялся шнуровать ботинки в холле. Он готов был рвануть отсюда в Малоохтинку хоть пешком. Че там эти двадцать с небольшим километров?       Хотя нет… все-таки лучше на попутке. За окном передавали очередную метель.       Из дальнего кабинета в конце коридора выходили сотрудники приюта: походу, сегодня был день зарплаты. Тут ее выдавали каким-то истинно стариковским способом, под роспись работника и батюшки, и исключительно наличкой. Наталья вышла последней и, заметив, что Сукуна уже на низком старте, сунула кошелек в карман жилетки, накинутой прямо поверх рясы для утепления, и заторопилась к нему.       — Рома, подожди! Я сейчас, — и убежала в сторону столовой. Сукуна привалился к стене, но заскучать не успел: настоятельница уже возвращалась с большим пакетом из местного супермаркета.       — Вот держи: я тут тебе мале́нько собрала всякого. В контейнерах еда, я сама готовила. Картошка вареная, печенка в сметане тушеная, вот в этой баночке лапша, я заметила, ты любишь… Из купленного тут крупы, чай, макароны, курица вон целая. Разделаешь и заморозишь, а из косточек можно бульон сварить. Вот печенье, соль, тут сахара немного… лимон тебе не нравится, кажется, я не положила… а еще здесь пакетик маленький с таблетками, вдруг там голова заболит, или горло, — она снова квохтала, как наседка, только что высидевшая своего первого птенца. Раздражало и драло глотку неуместностью ситуации: Сукуна ей никто, всего лишь временная и крайне посредственная замена сына, которого не вернуть, но одновременно с этим на короткий миг снова стало тепло. Он задушил в себе эту недостойную слабость и лишь коротко кивнул в знак благодарности. Наталья сунула в вещмешок пару каких-то шмоток, напялила на патлатую и уже изрядно обросшую голову нелепую вязаную шапку — колючую, но явно теплую — и вдруг, судорожно вздохнув, качнулась к нему и обняла. Сукуна оторопел, вцепился было в мягкий живот, чтобы оттолкнуть от себя наглую бабу, но под пальцами почувствовал оттопыренный из-за кошелька карман жилетки и тут же паскудно ухмыльнулся в чужую шею, слабо пахнущую по́том и мылом. За спиной хлопнула дверь, раздались голоса — то зашли с улицы обитатели приюта, расчищавшие тропинки к храму. Сукуна поймал краем глаза знакомое лицо и быстро подставил ножку. В Наталью врезался мужик, отсидевший в свое время, по его собственным словам, срок за воровство. Заизвинялся, молитвенно сложив руки на груди, пока Наталья отчитывала его за невнимательность. Сукуна же, картинно закатив глаза и процедив «Смотри, куда прешь», шустро спрятал кошелек в рукаве. Простился с Натальей и шагнул за двери приюта, который стал ему каким-никаким, а домом на целых полтора месяца. Желаемое он получил, документы при нем, заработанные деньги надежно зашиты в футболку поближе к телу, пакет с продуктами приятно оттягивал руку, а в деревне Сукуну ждал темный дом и непочатый край работы. Ну не красота ли? Еще и кошелек с целой зарплатой подрезал у настоятельницы. Она на своего Ромочку никогда не подумает — он удачно подстраховался воришкой, все подозрения падут на него, а дальше уже не его, Сукуны, дело. Все равно ее там местные без пропитания не оставят, да и о жилье ей думать не надо.       Да он вообще считай благое дело сделал! Ни к чему святошам лишние деньги, только карман будут жечь и толкать на всякие недостойные православного человека траты.       Криво усмехаясь в шарф, плотно намотанный вокруг шеи и нижней половины лица, Сукуна мял ботинками с облупившимися носами податливый снег, с каждым шагом все больше удаляясь от приюта при храме иконы божьей матери.       узловатые пальцы крутят нитку с нанизанными на нее разноцветными бусинами крутят крутят бусины такие гладкие скользкие как камушки обкатанные водой чуть раскроешь ладонь и утекут все вместе с ней скроются на дне не отыскать больше ведь когда-то любила такие вещички чтобы красивые блестящие нарядные чтобы подходили под зеленое ватольное       платье в шкафу все молью побило сколько ж тут провисело оно бедное и никому не нужное черное да траурное и для кого только она такое надевала кого провожала в последний путь ради чьего покоя сыпала в этом платье еловые ветки на дорогу чтобы не вернулся с того света тот близкий чье время здесь закончилось хвоя с веток сыпется между пальцев ветка старая и хвоя тоже старая уже сухмя сухая совсем прямо как       кожа теперь уж морщинистая стала и вся в переплетении синих вен а ведь когда-то была упругой и загорелой они все такими были тогда смуглыми и сильными от работы в полях а вечерницы какие тогда были и частушки пели удалые и песни протяжные кто-то даже знал причеты да только не решался их затягивать похоронный причет по отцу что она сочинила над его гробом навсегда отложился в мозгу хоть он уж давно словно той самой молью       побитый короедом старый крест с домиком над ним папкин голбец осевший холм иконка в соединении досок и она все крутит крутит в тонких юных пальцах нитку бусков, пропуская между ногтями забитыми грязью с полей бусину за бусиной стекло красиво блестит на солнце слезы блестят так же папка что же ты так рано ушел на кого ты бросил меня матушку братьев и сестричку а если какая       напасть ох напасть хворь клятая и никого не осталось кроме нее и матушки ну хоть ее боженька уберег мама молится молится вся тонкая стала еще немного и совсем прозрачная будет молится мамочка ее а она работает топит печь носит воду кормит скот пашет огород ходит в поля устала устала устала неосторожно дернулась рука и нитка лопается буски рвутся разлетаются как капли текут как слезы по щекам прибежала к дочери бросив молитву и ругается       матушка умерла через год.       Обкусанные пальцы с короткими черными ногтями умело забивали сигарету, придавливая табак в гильзе спичкой — раньше было неудобно, но Алиса приноровилась. Когда-то у нее была папина машинка для набивки сигарет, но та уже давно сломалась, а Алиса все никак не могла заказать новую. Вроде и вопрос пары сотен рублей, но всякий раз находились более необходимые траты, и она продолжала проталкивать табак в тонкую бумагу спичками, зубочистками, палочкой для роллов. Табак уже заканчивался, гильз тоже осталось хрен да нихрена, и Алиса со вздохом потянулась к телефону проверить стоимость и того и того. Пока не подорожало — все самое интересное начнется после Нового года, а сейчас можно позволить себе килограмм хорошего американского курева.       Тапнув по окошку «заказать» и оплатив и гильзы, и табак, и доставку — до Рязани, ибо в деревне своего почтового отделения не было — Алиса откинулась на спинку продавленного дивана и уставилась в бревенчатый беленый потолок с одинокой зажженой лампочкой по центру. Электричество им тогда подключать обратно упорно не хотели, ссылались на какие-то долги, хотя их точно не было, она все перепроверила десять раз, когда готовилась к переезду, и в конце концов Алиса устроила скандал, пригрозив всеми инстанциями, какими только могла, и клятвенно заверила, что не погнушается пойти на телевидение и рассказать там на всю страну историю о том, как старушке с деменцией и подростку-колясочнику с эпилепсией отказываются подключать электричество, заставляя тех сидеть в темном домике в рязанской глубинке. И то ли ее вой на всю Ивановскую помог, то ли они обнаружили у себя свою собственную ошибку в документах, по которой и отрезали им свет, но на следующий же день приехали все делать как было. Алиса показательно дула губы, хотя внутри себя ликовала — добилась же! Правда, она предпочла бы, чтобы до этого вообще не доходило.       Завтра у нее должен быть второй выходной, но Алиса договорилась выйти вместо в очередной раз приболевшей Александры, поэтому методично собирала рюкзак на смену. Портсигар в один боковой карман, фольгированные пакетики с черным и зеленым чаем — во второй. Наушники и зарядка легли в малое внутреннее отделение, в большое спряталась выстиранная форма, туда же утром встанет контейнер с тормозком и термос с кофе. Алиса раньше удивлялась этому слову, а потом узнала, что оно не с Рязанщины, а с юга России, где добывали уголь. Прадед был оттуда, работал шахтером, и вот он-то и приучил семью называть рабочий перекус тормозком. Теперь привыкла и Алиса.       Хорошо бы конечно отдохнуть и перестать работать за себя и за Сашку, но, во-первых, впереди праздники, а значит, надо делать подарки близким и накрывать какой-никакой, а стол, а во-вторых, она отвалила Сукуне больше денег, чем планировала. Он их, разумеется, заслужил, но крепкую смачную оплеуху своим поведением все равно заслужил гораздо больше.       Было и довольно неприятное «в-третьих»: мастер смены все-таки забыл сообщить в транспортный отдел о том, что у Малоохтинки надо будет подбирать человека, и рабочий автобус жизнерадостно прочухал мимо Алисы, отчаянно махавшей ему руками в просьбах остановиться. Этот водитель ее не знал, левых людей подбирать им было запрещено, поэтому на первую после переезда смену она опоздала и лишилась премии, да еще и объяснительную пришлось писать. Теперь все эти провалы в семейном бюджете необходимо было восполнять. Само собой, были еще пенсии — одна бабушки, а вторая брата по инвалидности, но эти копейки не могли покрыть всех расходов. К тому же Алиса все еще не знала, что делать с таблетками Вита. Где брать? Какие? И деньги на них откуда вытаскивать? Вообще без выходных работать, что ли? Она могла, месяц бы продержалась, такое уже бывало, но тогда бабуля еще не настолько сошла с ума, и Алиса могла доверить ее брату. Теперь все стало куда нестабильнее, и за смену она всегда несколько раз звонила Виту и уточняла, как там дома дела. Радовало хотя бы то, что у брата давно не было приступов, и Алиса, пораскинув мозгами, решила уменьшить дозировку его препарата. Немного. На четвертинку. Потом можно и на половинку попробовать — глядишь, так и выиграет время для них обоих.       Главное только, чтобы это потом боком не вышло.       Алиса ополоснула руки в рукомойнике с подшибалом, морщась от холодной воды — только недавно натаскала из колодца и залила, так что та еще не успела согреться. Впереди согрев воды на мытье бабушки, да и Виту тоже надо искупаться. Алиса уж как-нибудь в тазике помоется, а в следующие выходные устроит баню. Да и ду́ша на работе никто не отменял. Раньше она брезговала там купаться, теперь же притащила и полотенце, и шлепки, и гель с шампунем, и плескалась после смены вдосталь, зная, что дома такой роскоши не видать. Жизнь в деревне была моро́чная, неудобная, но все это окупалось тем, что бабушке наконец стало лучше. Здесь все было на своих местах: Алиса долго и въедливо изучала фотографии тех лет и копалась в собственных детских воспоминаниях, чтобы восстановить все, как было. Один в один не удалось, конечно, но бабушка признала и спальню с желтоватыми тюлевыми занавесками и скрипучей кроватью, и кухоньку с громоздким резным буфетом и алюминиевым рукомойником в углу, и даже баню, пропахшую сосновой смолой, густой и золотистой, блестевшей то тут, то там на потемневших от времени бревнах. Казалось бы, столько лет прошло с тех пор, как сложили сруб, а дерево все еще смолило. Когда бабуля зашла в предбанник, то долго стояла, прикрыв глаза, и глубоко дышала. И улыбалась. Такая улыбка на ее лице была лишь когда она вспоминала.       Вспоминала, как они гадали тут с подружками по юности на Святки: мохнатая рука схватит за голую задницу или же гладкая. Вспоминала, как по утрам собирала жимолость в лесу под песни зябликов и дроздов. Вспоминала, как они крестили Вита в старой церкви, а тот верещал, словно его режут, а потом еще и обмочил отца, принявшего сына на руки, как все закончилось.       Ее воспоминания были сбивчивыми и путаными: как будто бисер сортируешь по цветам. Желтые — направо, синие — налево. Иногда она называла Алису Татьяной, и та сама начинала путаться, потому что так звали и маму, и одну из рано умерших сестер бабули. Вита порой звала Володей, как сына, Алисиного отца, и всякий раз пугалась того, что он в инвалидном кресле. Алиса как могла помогала ей собрать этот сложный пазл, но ее сердце разбивалось каждый раз, когда бабушка по утрам смотрела на нее и не знала, кто перед ней. Гораздо чаще она вспоминала свою жизнь в Малоохтинке, чем последние годы, проведенные в Рязани бок о бок с родными, и Алиса страшно боялась того момента, когда бабуля сообразит, что добрую половину ее друзей и подруг детства теперь можно будет найти лишь на погосте. Пока оставалось только робко радоваться тому, что фразу «Здравствуй, Алисушка» она все-таки стала слышать чаще, чем «Ты кто?», пусть эти моменты просветления и были короткими.       Бабуля даже вспомнила, как называла внучку Царевной Несмеяной, ведь с самого детства Алиса была серьезной и грустной. Та не стала уточнять, что серьезной и грустной стала лишь после рождения Вита.       Ему в деревне тоже нравилось: он стал гулять. Недалеко, конечно — снег лежал густым покровом, пряча под собой камни, на которые так легко можно было налететь колесом, но Алиса и соседские ребятишки расчистили двор и дорогу за ним, насколько хватило сил, и Вит теперь как минимум раз в день выкатывался, закутанный по самый нос, ко всем остальным.       — Ну и славно, — пробормотала Алиса, окончательно распластав усталое тело по дивану и закрыв глаза. — Если им хорошо, то и я рада.       Телефон на столе вжикнул, и она нехотя разодрала веки — уже успела задремать.       «Алиса, привет! Я думала, все ограничится завтрашней бской, но походу придется уходить на больняк. Ты поработаешь за меня или мне попросить Свету?»       Алиса потерла глаза пальцами. Плюс деньги. Минус выходные.       «Саш, я могу взять дневные смены во второй свой выходной, вот как завтра. О ночных договорись лучше со Светой»       «Спасибо, зайка, ты выручила. Сейчас ей напишу»       Алиса откинула телефон на диван и стиснула колени пальцами. Это к лучшему, это к лучшему, это к лучшему, за две-три дополнительные смены она сможет заработать тысяч десять, не меньше…       Но как же хотелось просто, блять, выспаться. Хотя бы раз. Дольше четырех-пяти часов. Алиса заебалась жить на энергетиках, крепком черном кофе и чувстве долга.       Телефон снова выдал короткую вибрацию, и она обреченно потянулась за ним. Мелькнула малодушная мысль — вот бы Света согласилась забрать себе все смены, включая те, которые на себя взвалила Алиса! Потом пришло осознание, что это не вариант, иначе Света после ночи должна будет сразу выходить в день и работать в общей сложности сутки.       «Коть привет не одолжиш две тыщи на подарок маме? я после нг отдам»       Алиса тусклым взглядом сверлила две короткие строчки, и те написанные с ошибками. Олег не приехал еще ни разу с момента ее переезда в Малоохтинку, хотя все грозился, мол, вот ща-ща, заказ хороший упадет, козырное место себе выцеплю, пацаны на работу устроят, так я тебе и продуктов привезу, и лекарств твоей бабушке накуплю — и похуй, что те были рецепторными и их Олегу просто так хер бы кто дал — и Виту че-нить клевого привезу, ты только подожди, котен!       «Коть ну чего там? скинеш?»       Откуда-то изнутри медленно и неотвратимо, как разлив по весне, поднималась тупая злоба. Пока Алиса ишачила, батрачила, ебашила как не в себя, гробя собственное здоровье и вытаскивая на своем горбу бабулю и брата, Олег, не отягощенный ни долгом, ни интеллектом, гулял и развлекался. До Алисы доходили слухи, что его видят по вечерам в клубах — дескать, крутится то возле одной, то возле другой девчонки. Ей с тамошними красотками не тягаться, да она и не собиралась, Алисе не до того. Олег был хорош собой и статен, в качалку ходил регулярно в отличие от работы, да и смазливым личиком природа его не обделила, так что в его популярности Алиса не сомневалась. Но на возможные измены ей сейчас было насрать — этот. гондон. просит. у нее. денег. Денег, блядь! Еще и на подарок маме! Алисе он хуй когда что дарил!       «А поебаться тебе не завернуть?»       Никогда за три года она так грубо с ним не разговаривала, но сейчас от терпения остались лишь ошметки. Жить с мамой, сидеть у нее на шее и просить денег у своей девушки — а не слишком ли удобно устроился Олеженька?       Олег прочитал, но не ответил, а через пять минут позвонил.       — А ты че так разговариваешь? — он звучал сухо и раздраженно. Ой ну надо же, обиделся что ли?       — Да потому что ты охуел, Олежа, — рыкнула Алиса, включив телефон на громкую связь и положив на стол — не было сил ни держать его рукой, ни прижимать плечом к уху. — У меня вместо пятнадцати смен за месяц походу будут все двадцать пять, а этот там кайфует, гуляет, телочек цепляет. Зато за деньгами чуть что ко мне, да?       — А че, у мамы просить, что ли? — Господи ты Боже, в его голосе было столько искреннего возмущения, что Алиса чуть было не расхохоталась.       — Работать не пробовал? Или работа — это для лохов и чушпанов? Так тебя вроде Шершни к себе еще не позвали.       Она надавила на его больную мозоль: Олег второй год пытался пробиться в крупнейшую ОПГ на Рязанщине. Окские шершни были известны всем и каждому в городе: они держали несколько подпольных казино, крышевали лучшие рестораны города и были вхожи в самые дорогие клубы. С ними считались, им уступали дорогу, к их ногам падали — прося об услуге или умоляя о прощении. Самые опасные люди Рязани, и вот к ним-то и мечтал примкнуть Олег, только из раза в раз ему говорили что-то типа «чао, персик, дозревай», и он снова оставался ни с чем.       Алиса ожидала, что он взбесится, наорет, отключится или кинет ее в чс, но Олег просто молчал и по-детски обиженно сопел.       — У тебя совсем там жопа, да? — наконец спросил он тихо.       — Ну… прям такое, — неохотно призналась Алиса. — Хорошо хоть Вита не плющит и бабушке полегче стало, она хотя бы больше не кричит и не просится в гости к президенту.       — Что ж, это уже хорошо, — усмехнулся Олег. — А то я помню твои рассказы… когда у тебя теперь выходные? Я приеду и помогу тебе. Честно. Обещаю.       — Через три дня. Мне бы разобраться с печью в бане и дровяник забить. Колоть дрова у меня получается… очень плохо. Деревяшки прямо в лицо отлетают.       Олег хмыкнул и вздохнул, словно что-то прикидывал.       — Значит, приеду через два. У тебя же там ночная будет? Вот. Я отвезу тебя на работу, вернусь в деревню и буду работать до упора. Переночую, утром заберу тебя, и там посмотрим, что еще сделать нужно будет. Оки?       — Оки, — выдохнула Алиса, не веря ни единому слову Олега.       И зря: через два дня он действительно сдержал обещание. Отвез ее на работу, утром встретил со смены и привез домой, а там — обмазанная глиной труба в банной печи, чтобы дым не шел внутрь, забитый дровяник, постиранные и развешенные на морозе вещи и сваренный рассольник. Это было единственное, что Олег умел готовить хорошо, и, обнаружив у Алисы стремительно пустеющий холодильник, он решил восполнить этот пробел.       — А как же «бабские дела для баб?» — поинтересовалась она, обняв его со спины и разглядывая их отражение в старинном настенном зеркале с резным верхом.       — Цыц. А то покусаю, — он развернулся в кольце ее рук и ущипнул за нос пальцами. — Бип. Ты, кстати, похудела, коть. Все, спать иди. Я там еще это… типа кашу сварил рисовую, но наверное она ко дну пригорела. Хотя сверху есть можно. Это бабушке и наверное Виту тоже можно.       — Да и я буду, — пообещала Алиса.       — У вас тут мыши шебуршат по углам, — сообщил Олег ей в спину, когда она уже двинулась в сторону спальни.       — Ага, знаю. Я еще ни разу не лазила на чердак, но там вроде должны быть мышеловки. Надо будет поискать, — пробормотала она, широко зевая. Сама не заметила, как оказалась в кровати напротив бабулиной — у них теперь была одна комната на двоих, а Виту отвели отдельную — и тяжелые от усталости веки сомкнулись сами собой.       Проснувшись, от Олега, который так и не уехал, Алиса узнала о новой проблеме: в крыше прогнило несколько досок и когда снег начнет таять, а потом наступит время весенних ливней, кухню может затопить. Он выяснил это, когда полез за мышеловками.       — Я там сгонял к соседям, пока ты спала, поспрашивал, че с этим сделать можно, — деловито пыхнул «Беломором» Олежа. Алиса, которая только хотела уточнить, у кого он эту дрянь подрезал, тут же понятливо поджала губы. — Там мужик такой… хромой децл и с шрамом на щеке…       — Дядь Петя, — подсказала она. Слишком хорошо всех помнила — еще бы, они ее тут малышкой баловали, холили и лелеяли, да и сейчас все тепло к ней относились.       — Ну да, наверное… короче, пообещал, что сегодня с мужиками соберутся, почистят ту половину крыши от снега да поставят латки, а там видно будет. А, еще бабушку твою сегодня накрыло снова, так я ее одел потеплее и вывел на улицу погулять, чтобы ты спала спокойно. Там ее встретили другие старушки и к себе увели чай пить. Вернулась она… ну… довольной, что ли. Меня, конечно, не вспомнила, но таблетки выпила и больше не пыталась буянить.       Алиса молча ткнулась лицом в широкую грудь, обтянутую свитшотом с британским флагом.       — Спасибо, — немного невнятно выговорила она. — Я думала, ты как всегда не приедешь, а ты правда помог.       — Ну ты чего, коть, — он потрепал ее по волосам. — Мне ж тебя жалко. Столько на себя взвалила, моя девочка.       Несмотря на мягкость голоса Олежи, это прозвучало хлестко и резко, вмиг отрезвив Алису. Никакого «Я тебя люблю» — только «Мне тебя жалко». Алиса стиснула зубы, с силой сжала губы, сдерживая слезы. Горечь вернулась многократно, затопила с головой.       И даже десяток залатанных крыш и расставленные по всей кухне кастрюли с рассольником не смогли бы теперь порадовать Царевну Несмеяну.       — Ой беда-беда-беда! — в соседней комнате раздался шмяк падающего на пол тела и невнятные стоны, а следом — причитания бабушки.       Алиса и сама уже поняла, что случилось. Вит свалился с постели, на краю которой сидел, выпивая таблетку за таблеткой — жаропонижающее, антибиотик, травяные пилюли от кашля — и дернулся, затем снова и снова. Хорошо что бабушка была рядом и находилась в эту минуту в своем уме. Она сразу же, с удивительной для хрупкого тела силой, оттащила внука от стола, о ножки которого он мог удариться головой, а подоспевшая Алиса уложила Вита набок, чтобы корень языка не запал и он не подавился. Брат сдавленно мычал, на губах выступила пена. Алиса ждала, стараясь не обращать внимание на то, как дрожат ее собственные руки — никогда ей к этому не привыкнуть. Приступы у Вита были короткие, но резкие, подступали молниеносно.       — Я слышала, температура может провоцировать эти судороги, а Виталька как раз болеет, — принялась успокаивать ее бабушка, когда брат затих и его дыхание постепенно начало выравниваться. Алиса бессильно осела на пол, запустила пальцы в и без того растрепанные волосы. Может, бабуля и права, но бо́льшая часть вины лежала все равно на ней. Это она снизила без разрешения врача Виту дозировку — и вот к чему привела ее самодеятельность. Первый приступ за несколько месяцев.       «Совпадение? Не думаю», — Алиса медленно и методично жрала себя изнутри, не давая ни единого шанса на самооправдание. Перед новым годом надо съездить в больницу, показать лечащим врачам и бабулю, и Вита — и хоть бы Бог, если он действительно есть, смилостивился над ее семьей и сделал так, чтобы проблема с лекарствами все-таки решилась!       Когда Вит окончательно пришел в себя, и они с бабушкой уложили его обратно в постель, Алиса накинула поеденный мышами дедов тулуп, найденный на чердаке, и отправилась на улицу перекурить. Снег скрипел под валенками, найденными все на том же чердаке, и, несмотря на пасмурный день, переливался так, что болели глаза. Алиса сама не заметила, как уткнулась лбом в ствол яблони у забора и тихонько заплакала.       От важного занятия ее отвлек шум по соседству. Вскинув голову, она обвела прищуренным взглядом заброшенный участок и заметила, что там кто-то возится, расчищая себе тропы и выдергивая сухие сорняки с такой силой, что снег серебряной взвесью кружил в морозном воздухе.       Алиса уже хотела окликнуть нового соседа, стоявшего к ней вполоборота, как разглядела на лице знакомые татуировки. Вот и недовольно поджатые губы, и сведенные к переносице тонкие черные брови, и острые скулы с то и дело вздувающимися на них желваками. Рёмен Сукуна собственной персоной. Таки заделался сквоттером и занял пустой домик. Знала ли Алиса предыдущих хозяев?       Прикинув, а не предложить ли свою помощь, она вспомнила его злобные зырканья в сторону брата и бабули и сделала шаг назад. Затем еще один. И еще. Развернувшись, ушла к себе, ни разу не посмотрев на Сукуну и радуясь, что он так ее и не заметил.       Стремный он какой-то. Хоть и красивый до рези в глазах.       Дальше за ним она наблюдала — точнее, подглядывала — из окна кухни, спрятавшись за тюлем. Через кружевные узоры за невысоким забором из штакетника хорошо был виден мужской силуэт. Сукуна работал, пока полностью не расчистил двор и от снега, и от сорняков, утонувших в нем стеблями. Да, вдвоем они справились бы гораздо быстрее, но… обойдется. Вечерние сумерки бережно обняли Малоохтинку, и получасом позже Алиса уже с трудом могла рассмотреть Рёмена. Последнее, что она запомнила, прежде чем отошла от окна — как он облокотился на их общий забор и закурил, глядя на лес.       Сукуна докурил сигарету до фильтра и сложил бычок в жестяную коробку из-под монпансье, которое он обнаружил, разбирая пакет от Натальи. Мусорить там, где живешь — последнее дело, не для того он весь день тут спину гнул. Обвел глазами участок, с удовлетворением отмечая про себя, что утром, когда он впервые здесь оказался, все было гораздо хуже и грязнее. Продираясь через заросли сухостоя, он матерился сквозь зубы, а обнаружив позже несколько зацепок на штанах — ругался уже в голос. На руках остались длинные царапины, которые нещадно щипало на морозе. Носить перчатки Сукуне не нравилось, но особого выбора не было, и он, покопавшись в вещмешке, достал оттуда пару хозяйственных рукавиц, купленных заранее, намотал на шею шарф, укомплектовался шапкой и отправился воевать с упрямой порослью. В процессе работы вспотел как тварь, поэтому шарф и шапка отправились на забор, но вот перчатки, как бы ни жарко было рукам, он снимать не стал — даже через них растения кололись, не желая покидать укутанную плотным слоем снега землю. Шиповник, неприлично разросшийся за домом, трогать не стал — тут нужен был хороший секатор. Не стал Сукуна обрезать и дикий виноград: узнал эти сухие листочки и пожухлые кисточки мелких темных ягод и вспомнил, как красиво он разрастается по стенам и деревьям. Здесь виноград увил добрую половину забора и уже змеился по стене дома, заглядывая в окна с чудом уцелевшими стеклами и обещая летом тень и прохладу.       Если Сукуна, конечно, продержится до лета.       Он хмуро зыркнул туда, где тени казались ему чернее всего: в провале между двумя огромными соснами, росшими прямо перед лесом. Теперь везде в сплетении полумрака ему виделись Высшие, неотрывно наблюдавшие за своим… кем он для них был? На ум приходило лишь одно слово — питомец.       — Питомцев хотя бы кормят, — буркнул он себе под нос. Темнота под соснами издала смешок, который он никак не должен был слышать, потому что деревья находились в нескольких десятках метров от него, но Сукуна услышал.       Просто Высшие так захотели.       — Я вас вижу, — прошипел он. Мысленно добавил «уроды», не рискнув произнести это вслух, и тут же осекся, вспомнив, что они и в голову умеют залезать. Но темнота больше не шевелилась и даже не хихикала.       Сукуна достал еще одну сигарету и снова закурил. Старался теперь делать это невзатяг — после тех сигарет, которыми угощала его эта лохушка с розовыми патлами, магазинные казались откровенно гадкими.       Смешная она все-таки, Алиса эта. По снегу она от него прочь кралась, смотри-ка. Правда думала, что он ее не увидел и не услышал? Пф. Сукуна просто не хотел здороваться и разговаривать с ней.       Неприятно было это признавать, но его задел ее финальный монолог. Она еще и ушла после этого, даже не взглянув на него, будто отныне Сукуна стал для нее пустым местом. Сучка мелкая. И ляхи у нее жирные. И семья стремная.       Но готовит вкусно. Он не отказался бы от тех яблочных пирожков. Ураумэ ему такие не делал.       При мысли о бывшем соратнике в груди неприятно потянуло. Да, тогда перед ним стояли Высшие, но… положа руку на сердце, он легко мог представить себе обиду Ураумэ после того, как его господин выбрал север. Ураумэ же отправился на юг, и Сукуне хотелось верить, что он обрел свой покой. Пусть отдохнет… за них обоих. Ибо Двуликому призраку покой не то что не светит — но даже и не снится.       Видимо, не заслужил.       Сукуна сглотнул горечь и повернулся к домику Алисы. Он готов был поклясться, что видел девичий силуэт, промелькнувший в желтоватом окне. Отлично, эта извращенка еще и подсматривает. Он вскинул руку с оттопыренным средним пальцем, но больше никто так и не показался.       Первая ночь в холодном доме оказалась лютым адом. Сукуна с тоской вспоминал тепло приюта — в декабре там уже топили хорошо, не то что в ноябре, и порой ему даже было слишком жарко, спал, раскинувшись. Здесь же уснуть он так и не смог — сгорбился в углу кровати, как больная птица. Даже не снял пальто. Нагреб сверху найденных здесь одеял и трясся, стараясь не представлять себе тот расклад, где он засыпает и больше не просыпается. Вроде такое возможно только если прилечь прямо в снег, но Сукуна сейчас не видел особой разницы. Что снаружи холод собачий, что внутри. Еще и снова завьюжило, и ветер с тонким свистом забирался во все щели в доме, выдувая оттуда остатки тепла.       Видимо, к утру Сукуна все же задремал, потому что иначе услышал бы чужие шаги. Перед дверью, когда он распахнул ее, чтобы добраться до нужника по свеженаметенному за ночь снегу, лежала добротная вязанка дров.       Сукуна задумчиво смотрел на уже смазанные следы. Они вели не к соседнему дому, а куда-то вглубь деревни.       Этот день он тоже провел за работой: вытряс все тряпки, что смог найти по углам и в старом комоде, и методично рвал их на части, чтобы потом забить ими все дыры. Резко выпрямился, чуть не ударившись затылком об угол шкафа, около которого сидел на скрипучем рассохшемся стуле: снаружи раздались шаги. Тяжелые и медленные — они принадлежали, как выяснилось минутой позже, седобородому старику, коренастому и крепкому. Он стоял в проходе, опершись морщинистой рукой о дверной косяк, и разглядывал Сукуну, хмурясь то ли при виде татуировок на лице, то ли из-за почти сошедших, но еще отдающих желтизной синяков. Обвел глазами все убранство в доме, задержавшись на явно неисправной печи — тот все утро пытался ее распалить, но без толку, это сердце уже давно не билось, и ровно в тот момент, когда Сукуна хотел грубо спросить «Че надо?», развернулся и ушел, плотно закрыв за собой дверь, на которой даже не было ни замка ни щеколды, чтобы защититься от непрошеных гостей.       — И что это вообще было, — пробормотал Сукуна, возвращаясь к своему занятию, и вскоре снова услышал шаги. Теперь гостей явно было больше, и он настороженно прищурился, ожидая и тревожась. Может, Наталья догадалась о том, что кошелек у нее украл именно он, и сообщила об этом своим знакомым, а те в свою очередь решили выставить его отсюда?       Сукуна уже принялся продумывать варианты, куда он сможет пойти после того как его прогонят из деревни, как дверь снова распахнулась. Представшую перед ним картину он мог бы назвать «Четыре возраста мужчины» — все тот же старик, а рядом с ним крепкий мужик лет сорока, пацан возраста самого Сукуны и совсем мальчишка, младше калечного брата Алисы. В руке старика был ящик с инструментами, да и остальные тоже что-то тащили.       — Никита Савельич, — густо пророкотал старик, сделав шаг внутрь.       — Василий Никитич, — следом зашел мужик, походу, его сын — Сукуна уже научился разбираться в такой странной и непривычной русской штуке, как отчества.       — Павел Василич, — выдал ровесник Сукуны.       — Евгений Василич! — важно вздернул голову самый младший.       — Малы еще по имени-отчеству представляться, — одернул Василий своих сыновей.       И все замолчали, пристально разглядывая Сукуну. Чего ждут-то?       А, точно. Представиться, видимо, надо в ответ.       — Рёмен Сукуна. Иностранец. По-вашему вроде Рома, — наверное, Алиса останется первой и последней, кто принял его настоящее имя.       — Рома так Рома, — кивнул степенно старик и оглядел домишко. — Так, начинаем отседова, иначе помрет человече ни за что ни про что, как только морозы ударят сильнее.       С этими словами он указал подбородком на печь, и все согласно закивали.       Возились они до позднего вечера: замешивали раствор, мазали щели, ровняли трубу. Электричество здесь походу давно обрезали, поэтому отец заставил младшего сына сбегать за парой мощных фонарей.       — Повезло тебе, что никаких крупных поломок нет. По-хорошему печь должна бы прочахнуть теперь месяцок естественным путем, но ты тут окочуришься за это время. Так что топи, дров мы тебе подкинули, — он кивнул на утреннюю вязанку, сложенную в углу. — До весны печенька худо-бедно да продержится, а уж как потеплеет, так по-хорошему ее надо будет полностью переложить и тогда уже дать прочахнуть как следует. Зато по осени уже будешь с крепкой да ладной печью, — Никита почти ласково погладил неровный беленый бок морщинистой крупной ладонью с узловатыми пальцами. — Щели притеплили… хм… что еще… крыша вроде крепкая, пол не прогнил. Там порожек разве что рассохся, но это тоже все по весне можно будет сделать. Поросль ты сам подергал, добро. Колодец не протух, вода не промерзла — можно набирать и греть. С меблей тут все плоховато, кровать вон вся уже разваливается, — удивительно острый взгляд въедливо осмотрел постель Сукуны — действительно страшно скрипучую и явно неустойчивую. — Поспрашиваю у наших, так по трошечке и наберем тебе, на пока хватит. А там сам крутись уже, мальчик ты не маненький. Не младше Павла нашего, а тот уж жениться скоро будет.       Павел на этих словах горделиво приосанился, грудь выпятил, заулыбался. И что только хорошего люди видят в женитьбе?       — Харчи-то есть у тебя? — уточнил Василий и чиркнул спичкой о бок затертого коробка, собираясь растопить печь. Сукуна на мгновение растерялся, но потом вспомнил, что так в приюте мужики порой называли еду, и молча кивнул. — Хорошо, с голоду, значит, не будешь пухнуть. Но если что, ты зови. Работу еще не нашел, да? Наташка говорила, ты по шабашкам пока больше.       — Вы, видимо… Зареч… как же… — Сукуна потер лоб, пытаясь вспомнить фамилию знакомых, о которых рассказывала настоятельница.       — Зареченские мы, сынок, — прогудел Никита, подкидывая щепок в топку. — Наташа нам о тебе гутарила. Попросила присмотреть.       — И зачем оно вам надо? — недобро прищурился Сукуна. Люди просто так бескорыстно не будут помогать незнакомому, чужому и неприветливому вроде него. Не заметят — уже хорошо, не плюнут в спину — так и вовсе здорово.       — Нам-то… — задумчиво стряхнул с рук сор и колечки коры старик. — Нам оно не надыть вообще. У всех своих дел навалом, но Наташа очень за тебя просила. Сказала, ты парень не лихой. Мол, лучше, чем кажешься, и тем более, чем сам о себе думаешь — Бог его знает, что она под этим подразумевала. В Бога нашего ты не веришь, так?       — У меня для этого свои боги есть, — уклончиво ответил Сукуна.       — Бог един, — покачал головой Никита Савельич. — Ну да дело твое, пока ты живешь в мире с нами и с самим собой. Мы бы тебя в любом случае не бросили на произвол судьбы, не по-христиански это все ж — людей оставлять помирать в холодном доме в разгар зимы.       Огонь в печи устоялся, весело затрещал, и рот наполнился слюной при мысли о горячей еде — где-то в буфете Сукуна видел железные миски, в которых можно будет разогреть лапшу с курицей. Он не ел со вчерашнего дня, и желудок уже давно требовательно и возмущенно урчал.       А еще бы чая горячего, хоть с лимоном — плевать, и такой выпьет. Надо чайник поискать, а не найдет — так можно и прямо в миске воду закипятить.       Зареченские уже собрали инструменты и теперь обувались на пороге в дутые высокие сапоги.       — Коли хоть иногда будешь приходить в церковь на службы, будет славно, — сказал ему уже в дверях Никита. — Бывай, сынок. Если что, обращайся, наша хата четвертая от твоей по правой стороне улицы. Там наличники еще с вычурными навершиями, сразу отличишь.       — Я не знаю, что такое наличники, — буркнул Сукуна, и все вдруг рассмеялись. Он ощерился было, но понял, что смеются без злобы — даже воздух вокруг мужчин словно стал теплее.       — Разберешься помаленьку, — усмехнулся Василий, обматывая шею шарфом. — Если что, можешь к малым моим за помощью обращаться — не откажут. Да и остальные к тебе привыкнут. Ну, с Богом!       И все четверо скрылись за дверью. Сукуна вслушивался, пока шаги не стихли окончательно.       ой баю баю баю как же Алиса повзрослела а ведь она помнит ее совсем маленечкой как качала в колыбочке да баукала по незамысловатому по деревенски ой баюшки баюшки вспомнить бы целиком да слова разбегаются от нее как муравьи не собрать в горсть не сжать в ладонях что же там было       дальше и дальше от нее утекает время вот уже и Виталька большой какой почему только в коляске катается инвалидной непонятно а спрашивать страшно страшно представлять через какую боль пришлось внучку ее пройти и еще страшнее узнать что ее рядом уже не было потому что она уже никогда не сможет стать       прежней жизни не будет ай не будет никогда вода в кадуле замерзла поутру застыла ледяной коркой посмотреть бы на свое лицо на все эти ханборки, которые под пальцами бороздами на пашне кажутся да тоже страшно сколько ж лет она вот так потеряла и какую обузу на себе волочет внученька волосы ее       розовые лучи рассвета снег расчертили аж глазам больно даром что подслеповатые да слабые а все ж увидеть восход солнца всякий раз радость внучка сегодня возится на кухне с самого раннего даже Виталька вон проснулся еще до зари что это они делают вешают светящиеся шарики да неужто сегодня новый год?       Новогодняя ночь по-кошачьи мягко кралась по земле, заглядывая в окно в каждом доме, как в глазок причудливого калейдоскопа. Вот обшарпанная и расписанная безвкусными граффити общага: многоликая, многоязыкая, и пели здесь сегодня где на татарском, где на армянском, где на бурятском. Сандару все это было безразлично: он стоял в коридоре с отвратно покрашенными в голубой цвет стенами и то нервно грыз ногти, то колупал рассохшееся дерево подоконника, невидящими глазами глядя на одиночные ранние салюты вдалеке. Аюна обещала, что сегодня мама обязательно перезвонит. Аюна сказала, что убедит ее. Аюна справится.       Она обещала это каждый раз.       — Ахай, — по ту сторону прозвучал виноватый голос сестры, даже слышно, как она гундосит, будто бы плакала. Или простыла и не сказала? — Прости пожалуйста, мама… не может.       — Не может или не хочет? — Сандар прижался лбом к ледяному стеклу — тут же проняло холодом, но он упорно терпел. — Не может или не хочет, Аюна?       Аюна захныкала, извиняясь, Сандар устало пожелал ей счастливого нового года и пообещал отправить еще денег — накануне побаловали премией, причем по старинке в конвертах, но он, ленивый мудак, не дошел до банкомата и не закинул ее на карту. Отключившись, в бешенстве пнул стену. Охнул от боли — мизинец как огнем обожгло.       Сандар сгорбился и ткнулся локтями в подоконник, тихо, стыдливо размазывая слезы по круглому лицу. Никто не видел его сейчас, а если бы и увидел, то он знал, как заставить людей держать язык за зубами, так что стыдно ему сейчас было перед собой. А еще перед сестренкой. И мамой.       В комнатах синхронно взревели, за окном засверкало от фейерверков. Сандар прищурился, отвернулся. Вот и Новый год наступил.       Пятую зиму подряд мама отказывалась говорить со своим сыном.       Ночь задержалась ненадолго у окон приюта, чтобы посмотреть на немолодую, уставшую уже от непростой своей жизни женщину, напрочь забывшую о салютах, на которые все вышли полюбоваться. Та замерла перед иконой Богородицы в молитве за душу покойного сына, и за души все еще живых. За бывшего мужа, и пусть не держит он на нее обиды за то, что не смогла после смерти сыновней оправиться да и ушла от него. За батюшку — чтобы была долгая лета его жизни. За всех приютских, со сложными судьбами, глупыми ошибками и жестокими поступками.       За Рому этого непутевого, что обокрал ее, подставив невиновного человека, за душу его темную, в которой Наталья все еще видела свет — так пусть же и он когда-нибудь его отыщет там на самом дне.       Ночь миновала Рязань, скрипнула снегом на полузанесенной тропинке к домику, где еще недавно никто не жил, а теперь — сразу трое. Виталик сидел на краю кровати — собирался одеться к праздничному столу, который накрыла сестра, но замер, рассматривая собственные ноги, отощавшие и иссохшие за полтора года в инвалидном кресле.       — Хрена с два я буду обузой, — проворчал он, с упрямой злостью отведя взгляд от ног в веселых новогодних носочках с оленьими мордами, и принялся натягивать штаны. — Может, Алиса никогда меня и не примет, как часть своей семьи, но это ничего… я переживу. Но на ее шее сидеть не собираюсь.       Он пересел в кресло и, прежде чем отправиться на кухню, из которой тянуло жареной картошкой с луком и запеченной курицей, подкатился к компьютеру, чтобы выключить его.       Экран с открытым руководством по HTML и CSS мигнул и погас.       В соседней комнате Агафья плела косу из седых волос. Гладкие и тяжелые пряди скользили между пальцами, и, послушные гребню, собирались в колосок. Агафья повязала ленту — так же, как делала это в девичестве.       — И в двадцать лет, и в восемьдесят — хоть что-то осталось неизменным, — вздохнула она, разглядывая себя в зеркало, одолженное у внучки. Алиса посмотрела с недоверием в ответ на странную просьбу, но Агафья сегодня помнила почти все, да и таблетки уже успела выпить, поэтому память была ясной, а движения — уверенными. Агафья слегка пощипала морщинистые щеки, чтобы те зарумянились и не были такими блеклыми и серыми. Вспомнила, как они с девками сурьмили брови древесным углем и красили губы резаным бураком, и тихонько засмеялась в подставленную ладонь. Тогда — вечерницы после тяжелой работы в поле, старинные народные песни и похабные частушки (как же часто их начинала петь сама Агафья, только казавшаяся тихой и спокойной!), теперь — праздник в кругу семьи, с внуками, от тепла которых даже кровь текла быстрее в старых ее жилах. Агафья злилась на себя и глупую свою голову за то, что та забывала: отдельные события и моменты так и остались для нее даже сейчас лишь пятнами, аляпистыми и неразборчивыми. Будто рисунок мелом на асфальте после дождя, весь поплывший, растерявший свои очертания. Но некоторые вещи она помнила сегодня ярко и остро. Помнила аварию, в которой погибли сын и невестка, а Виталик остался навсегда инвалидом, помнила собственное нелегкое детство, когда Агафья одна пережила всю свою семью, помнила голодные послевоенные годы и непростой быт, когда она вышла замуж, да муж оказался лихой и недобрый — и женушку свою поколачивал, и на сына пытался руку поднимать, да Агафья всякий раз принимала удар на себя.       Жизнь ее вся состояла из ударов, и все их она честно выдержала, сдалась лишь проклятой болезни, отбиравшей у нее день за днем из прошлого, пока таяли остатки отведенного Агафье времени в настоящем. Она не видела своего будушего — чувствовала, что наступивший год будет ее последним. Слишком мало сил осталось в теле.       Тем ценнее каждый момент рядом с Алисушкой и Виталиком, когда старая Агафья могла помнить и себя, и их.       Пальцы поправили выбившиеся из косы пряди, погладили воротник на платье, проверили, крепко ли держатся пуговки на рукавах. Алиса уже что-то громко и недовольно говорила Витале, наверное, опять ругалась. Агафья покачала головой — для себя просить Господа ни о чем не будет, но пусть смягчится сердце ее внучки и она увидит в своем брате не врага, а друга.       Толкнув деревянную дверь и поморщившись от скрипа несмазанных петель, Агафья уверенно, с полузабытой уже статью, отправилась в кухню.       Алиса крепко обняла бабулю и поцеловала в сухую щеку, сказала о том, какая она сегодня красивая, потянула к столу. Положила ей в тарелку оливье, картошки и добротный ломоть курицы — целый окорочок отмахнула от тушки. Вряд ли бабушка все съест, но вдруг проснется аппетит? Брат потянулся было к графину с вином, но Алиса шлепнула его по пальцам и молча указала на соседний кувшин с компотом — сама не варила, соседи угостили, принесли целых три баллона. Вино тоже было соседское, дядь Петя из своих запасов подогнал. Спрашивал, как там родительские могилы, не нужна ли помощь — прямо над оградкой опасно кренилась ветка тополя, хорошо бы ее спилить. Договорились перед Пасхой съездить туда вместе. Дядь Петя всегда был дружен с папой, да и маму сразу тепло принял по рассказам родителей. Алиса тяжело вздохнула в сторону, поймав пристальный взгляд брата, и тут же показала ему язык.       Поездка в больницу за несколько дней до нового года ничего хорошего не дала никому из них. Разве что лечащий врач бабушки похвалил ее состояние, но сказал, что таблетки следует принимать в привычном режиме. Для Вита ситуация была хуже и сложнее — Алисе в руки сунули рецепт на фенобарбитал, потому что других вариантов попросту не было. Она пока что убрала тот подальше с глаз. Как бы она к Виту ни относилась, но делать из него овоща, пусть и послушного и тихого, ей не хотелось, поэтому она будет оттягивать момент покупки противоэпилептика до последнего.       Ну ничего. Вот приедет Катя через несколько дней, и все станет пусть капельку, но лучше.       Телефон под рукой завибрировал, и Алиса перевернула его экраном вверх. Там было поздравление от Олега — он праздновал с мамой, собираясь потом ехать к друзьям, ну и к Алисе заскочить, но она отказалась, объясняя это тем, что они все будут пьяные, а в таком состоянии садиться за руль опасно, да и она спать ляжет рано. На самом же деле она просто не хотела, чтобы Олег был рядом со своей стылой жалостью. Она Алисе не нужна. Так же как и сама Алиса не нужна Олегу.       Экран, только-только погасший, снова засветился: пришло сообщение от Кати. Алиса с предвкушением смахнула блокировку, открыла мессенджер и почувствовала, как остатки радости и надежды тихонько выдуло из ее дома и из жизни, кажется, тоже.       «Лапка моя, с Новым годом тебя и всю твою семью! Обними за меня Вита и бабушку Агафью, хорошо? И прости пожалуйста, но я не смогу приехать( завалила сессию и прямо сейчас, пока вся общага бухает и празднует, готовлюсь к пересдаче. Мы обязательно с тобой затусим весной или летом, когда я смогу вырваться, обещаю тебе, Алис. Чмок в пупок!»       Алиса прикусила губу, чтобы не разреветься от обиды, пока набирала Кате сообщение в ответ. Привет спасибо конечно обниму поздравления передам ничего страшного удачи тебе с пересдачей и с праздником тебя родная эмозди с поцелуйчиком и шампанским в конце а в груди грызущая тоска и безнадега.       Так, кажется, назывался город в одном романе, который Алиса читала еще когда училась в школе. Безнадега. Отличное название. Емкое и хлесткое. Подходит Рязани.       За окном заскрипел снег под чужими ботинками, и снова, и снова. Люди выходили из домов, переговаривались, шутили и шумели, и она словно очнулась. Какой бы конченой ни была ее жизнь, Алиса не имела права отбирать праздник у своих близких. Надо собраться…       Надо собраться.       Но… как.       — Одевайтесь! Идите на салюты смотреть. Когда еще так хорошо и близко их увидишь, а? — вдруг воскликнул Вит. Самому ему было нельзя — мог случиться приступ, и Алиса засомневалась, а стоит ли им позволять себе то, что нельзя брату? Но бабушка закивала, соглашаясь, и вот Алиса уже стояла в дверях комнаты, натягивая тулуп и неискреннюю улыбку, которой, кажется, так никто за столом и не поверил. Вит с самодовольной улыбкой принялся уписывать кремовые пирожные одно за другим. Походу, в этом и заключался его хитроумный план — выгнать их на улицу, а самому слопать все сладости.       Алиса помогла расправить сбившееся в плечах пальто бабуле, достала с полки свою нелепую шапку с помпоном — и они вдвоем вышли на улицу к остальным.       В Рязани их район окружали многоэтажки, и рассмотреть фейерверки вдалеке было невозможно, приходилось довольствоваться со своего пятого этажа теми, что запускали соседи прямо во дворе. Впрочем, Алиса салюты не любила — дорого, шумно, пугает животных и птиц — но раз бабушка захотела посмотреть, то кто она такая, чтобы отбиваться от семьи. Сама она жаждала только ткнуться мордой в угол и чтобы ее не трогали, но привычно наступила себе и своим хотелкам на горло, растянула губы шире и принялась наблюдать за тем, как сын старосты деревни, Вася, устанавливает в снег конус пиротехнического фонтана и кричит своему старшему сыну, чтобы тот забрал хлопушку из рук младшего. Женька кинулся в возмущенный рев, удирая от Паши, но тот ловко перехватил его и все-таки отобрал бомбочку с конфетти. Алиса скупо усмехнулась — раньше старообрядцы здесь праздновали Новый год тихо, в домах со своими семьями, а никак не на широкую ногу и с гуляниями, но близость к Рязани и обилие молодежи походу сделали свое дело. Новые времена, новые традиции. Завтрашний день все наверняка привычно начнут с молитвы, а пока можно расслабиться и просто радоваться, глядя на тысячи огней.       Вот бы и Алиса так могла.       Она сделала шаг в сторону, когда в небо устремились, распускаясь причудливыми цветами, первые салюты. Бабушка заохала — красота-то какая, Господи! — но Алиса даже не подняла глаз на пестрые искры и переливы. Вместо этого она рассматривала темнолесье, почти нависшее над Малоохтинкой. Глаза остановились на неприметном на его фоне домике — в нем единственном сегодня не горел свет. Оттуда как раз вышел Сукуна, сонно и совершенно по-детски потирая глаза кулаками. Спрятав руки в карманы, он несколько секунд с каким-то растерянным лицом смотрел на людское веселье, затем поймал взгляд Алисы и тут же нахмурился. Она махнула ему, и Сукуна не сразу, словно нехотя, кивнул в ответ, а когда она поманила его к себе и остальным, лишь отвел глаза. Постоял немного и ушел обратно в дом. В груди Алисы защемило при мысли о том, что он там будет совсем один в новогоднюю ночь — ни праздничного стола, ни близких рядом, ни даже простого тебе электричества. С другой стороны Рёмен Сукуна выглядел как тот, кому явно никто не нужен. Что ж, должно быть, этому человеку и наедине с собой неплохо. Сидит теперь там, в темноте, и думает небось о том, какие они все жалкие и нелепые, эти простые смертные людишки. Алиса снова усмехнулась, сунув нос поглубже в воротник тулупа и упрямо глядя себе под ноги, а не вверх. И откуда у него только эти замашки царские? Гол как сокол, а все туда же, пыжит из себя не пойми что…       Ночь укутала мягкими объятиями утлый домик на отшибе деревни: оттуда веяло одиночеством и стылой тоской. В окна не заглянешь — мрак один за ними, но мрак живой.       Бледно-зеленая, уже вся выцветшая дверь, отворилась, и на порожке, чуть не зацепившись о тот ногой, возник Сукуна. Уже ведь задремал — и тут этот шум. Точно… Новый год же. Чертов. Новый. Год. Сукуна хмуро оглядел людей, сонно моргая и подозревая, что больше в эту ночь заснуть ему не удастся. О. А вот и эта девчонка, тут как тут. С бабкой почему-то, брата нигде поблизости не было видно. Сукуна вполне удачно избегал общества Алисы все эти дни, да она и сама ему не навязывалась, а тут смотри-ка, рукой помахала, позвала присоединиться. Совсем попутала что ли? Да ему даром эта вся радость и чушь не сдалась. Он выше этого. Сейчас вернется к себе и…       Дверь закрылась с глухим стуком, когда Сукуна снова оказался внутри. Нахрена выползал, спрашивается? На чужое веселье посмотреть, раз своего не завезли? На душе было на редкость паршиво. Сейчас бы перекинуться парой слов с Ураумэ, отведать мяса, которое тот готовил так, как никто и никогда, ловко управляя температурой окружающей среды с помощью своей магии. Подкинув дров в печь, бывший Двуликий плюхнулся на успевшую остыть кровать, скрестив руки на груди и хмуро глядя в окно, тьма за которым то и дело озарялась разноцветными огнями. Ночь смотрела на Сукуну, а Сукуна — на ночь, и ему мерещилось, что в ней отчетливо можно рассмотреть истрепанные балахоны.       — Опять вы здесь, — пробормотал он и отвернулся, съежившись в позе эмбриона. Новая жизнь, о которой он так неосмотрительно рассуждал в беседе с Махито, оказалась совсем не такой, как та, что он наивно себе рисовал. С другой стороны, стать королем этого мира второй раз подряд было бы слишком большой удачей, да и то свое звание Сукуна выгрыз, выцарапал, выстрадал. Никогда и ничего просто так и ему не доставалось.       Если что и осталось прежним, таким же, каким оно было и в былые времена — это его одиночество. Даже преданный Ураумэ не мог развеять тоску Короля проклятий: никто не был с ним сравним, никто не мог бросить достойного вызова. Рёмен Сукуна, как клятая принцесса в башне, окруженной рвом, куковал в своем огромном дворце, время от времени покидая тот, чтобы разобраться с очередными глупцами, пришедшими за его головой. Так и проходила жизнь: он убивал противников раз за разом, и тех, у кого были самые интересные техники, Ураумэ готовил своему господину. Поедая сердца и выпивая кровь, он впитывал их магию, запечатывал в своем тайнике, и продолжал одиноко восседать на своем холодном троне.       Сейчас в его жизни не было ни трона, ни дворца, ни Ураумэ, не было самой магии, но одиночество осталось прежним. Сукуна не понимал, как общаться с людьми, не понимал, зачем ему это делать, но отчетливо знал — продолжит так сычевать и дальше, и все будет становиться лишь хуже. Найти работу, держать свой характер в узде, не сыпать колкостями, вовремя прикусывать язык. Вместо разудалой вседозволенности — теснота самоконтроля со всех сторон.       Он не об этом мечтал, представляя иную жизнь. Быть простым человеком оказалось сложнее, чем Сильнейшим магом тысячелетия — раньше Сукуна никогда бы не поверил, но теперь точно знал, что это действительно так и есть.       «Сколько можно ныть об одном и том же», — вызверился он на самого себя. — «Ты в конце концов Рёмен Сукуна или насрано?»       Тут же осекся в собственных мыслях — прежде так грубо не говорил и не думал, но новое бытие диктовало новые правила.       Продолжать гнуть свою линию — или же поддаться?       «Поддаться, а не сдаться», — удивленно отметил он про себя разницу. Вспомнил того калеку, брата Алисы, и его подслушанные слова о хитрости. Как же там… ласковый теленок кормится от двух матерей, что ли. Сукуна ласковым быть не умеет, зато хитрости в нем хоть отбавляй — вон, всего лишь сделал вид, что приобнял настоятельницу, и подрезал у нее кошелек, а то ли еще будет! Он научится притворяться, сделает вид, что принял законы этой жизни, и потихоньку перепишет ее под себя.       Потому что не нашлась еще та сила, которая сломает дух Короля.       — Ну-ну, Рёмен Сукуна, ну-ну.       По огромному пустому залу разнесся холодный смех.