Глава 5. Воронья слободка

Ты выходишь на кухню, но вода здесь горька Ты не можешь здесь спать, ты не хочешь здесь жить

© Кино — Последний герой

      Рязанская зима — блядское время, с какой стороны ты на нее ни посмотри. Ладно декабрь, яркий, красочный, расцвеченный сияющими гирляндами и украшенными витринами, но вот январь и уж тем более февраль… Затишье после всплеска жизни, когда надо собраться и дотянуть до весны.       Особняк Волковых тоже примолк: копил силы после приема множества высоких гостей в новогодние праздники. Высшие служебные чины, политики, главы ОПГ — все они были вхожи в дом, казавшийся совсем простым, почти безыскусным, но наметанный глаз всегда видел, сколько денег сюда вложено. Мебель под заказ от одной из лучших итальянских краснодеревных мастерских, посуда ручной работы из Японии: тончайший, почти прозрачный на просвет костяной фарфор, даже скатерти и шторы пошиты вручную без единого машинного стежка.       Да что уж там: прямо сейчас Влад сидел в зимней оранжерее, укутав ноги в плед из шерсти викуньи. Он задумчиво мял податливую ткань в холеных пальцах, уставившись невидящим взглядом в сад за стеклом. Снег почти растаял и лежал кусками — земля под ним теперь выглядела ни дать ни взять как бок линялой псины, плешивый и полуоблезлый. Тоска, одна тоска. На клумбе с укутанными кустами роз копошились грачи, выискивая уцелевшие семена в остатках мульчи из лузги подсолнуха. Влад скрипнул зубами: злоба душила с самого утра и требовала выхода. Он подцепил с пола пневматическую винтовку и отправился на улицу.       Ему были известны все укромные точки в саду. Вот если сейчас присесть здесь, прямо у входа, то ни одна, даже самая осторожная птица, его не заметит. Влад прищурил правый глаз, выискивая подходящую жертву. Старый грач с покоцанной левой лапой, на которой не хватало пальца, отчего он припадал при ходьбе — не то. Толстенный, самый откормленный и жирный, похожий на бывшего мэра, который только на днях заезжал к Волковым на кофе и пару свежих сплетен — не то.       Грачонок-сеголеток, с еще черным клювом. Самый неопытный, самый неосмотрительный, самый доверчивый. Он копошился клювом в лузге настолько увлеченно, что его можно было взять даже голыми руками.       То, что надо.       Влад прицелился и выстрелил. Птицы порскнули во все стороны с тревожным карканьем, и лишь одна черная тушка разметала крылья, так и не взлетев. Поднявшись, Влад подошел к своей жертве и равнодушно склонился над ней. Ему ответила слепым взглядом обсидиановая бусина глаза. На рыхлом снегу расплескалось красное.       Однажды учитель по стрельбе, заметив, что Влад старается убивать лишь молодняк, сделал ему замечание. Дескать, это самая простая добыча, неопытная и еще глупая. Влад хорошо запомнил, как встревоженно старик посмотрел после его объяснения, почему он стреляет именно сеголеток.       Зачесав растрепавшиеся белые волосы, он лениво пошевелил остывающую тушку носком ботинка. Надо сказать прислуге, чтобы убрались тут, а птицу отдали на псарню. Его прекрасные кане-корсо лучше всех знали, как скрывать следы утех Волкова-младшего.       Впрочем, не то чтобы это требовалось. Всем, кто жил в этом доме, и без того было известно о том, как именно Влад снимает напряжение.       — Владислав! — строгий оклик отца, когда он вернулся в особняк, держа винтовку на плече, не сулил ничего хорошего. Твою мать, вроде же старик сегодня с утра уехал куда-то… и чего он так быстро вернулся?       — Да, отец.       — Опять дурью маешься? — глава Волковых, все еще в пальто и шарфе, с перчатками, зажатыми в кулаке, замер в холле, вцепившись в побледневшее лицо сына колючим взглядом. — Нет бы помочь Леше с семейными делами, но ты предпочитаешь стрелять птиц из этой пукалки.       — Если возьму любимую СВД, от грача только клюв и лапы останутся, — пробурчал Влад, прекрасно понимая, что отец имел в виду совсем не это.       Тот тяжело вздохнул и сжал пальцами переносицу, прикрыв глаза. Влад выжидательно блуждал глазами по его усталому, стареющему уже лицу в росчерках морщин на лбу и вокруг губ. Геннадий Волков был одним из самых уважаемых людей в городе и за его пределами, владел несколькими заводами в Рязани и даже в Москве и при этом оставался абсолютно чудовищным в своей хладнокровной жестокости: именно у него Влад учился, как обращаться со своими недругами. Конкурентов увозили в лес и закапывали по шею в землю, если еще была надежда на выгодное сотрудничество. Через несколько часов выкапывали, поили горячим чаем с лимоном и капелькой хорошего коньяка и отправляли на все четыре стороны нести добро в массы во имя Геннадия Волкова. Тех же, кто мнил себя не только неподкупными и неустрашимыми, но и бессмертными, лишали иллюзий на эту тему: сразу зарывали на два метра под землю. Заживо. Влад не раз при этом присутствовал, внутренне восхищаясь неизменным спокойствием отца: что бы ни происходило, он не позволял себе ни единой лишней эмоции. Только прохладная вежливость и такая же прохладная ладонь, протянутая исправившимся и вставшим на путь истинный. Эта же ладонь, гладкая, с острыми костяшками и длинными сухими пальцами, давала отмашку волковским людям: хороните эту погань, с ней уже все ясно. Сам Влад так держаться не умел — не его уровень. Он молчал до последнего, стискивая зубы и играя желваками, а потом шел стрелять по птицам.       Или не по птицам. Или не стрелять.       — Хоть бы раз заставил меня гордиться, а не стыдиться, — разочарованно выдохнул наконец отец, и, развернувшись на каблуках, отправился в гардеробную. — У меня сейчас встреча в администрации города, потом я поеду на консервный и проверю, как там ведется бухгалтерия. А ты, — он на мгновение бросил через плечо небрежный взгляд на младшего сына. — Ты остаешься дома ждать меня. Вечером я вернусь и будем серьезно разговаривать с тобой и Лешей.       Старший сын — никогда не Алексей, всегда Леша.       Младший сын — никогда не Влад, всегда Владислав.       Блять.       — Хорошо, — он старался держаться уверенно, но всякая уверенность таяла в присутствии отца, окруженного властной аурой и презрением к собственному младшему ребенку. Однажды, крепко выпив, он потрепал тогда еще десятилетнего Влада по макушке и наполовину ласково, а наполовину сокрушенно произнес, что обычно старшее дитя — просто заготовка перед созданием истинного шедевра, но в их семье все сложилось наоборот. Слова про заготовку врезались в память и врезали под дых. Влад помнил, как возмущенно ревел в тот вечер в темной спальне и молотил кулаками подушку, пока мама гладила его по плечу и пыталась успокоить, объясняя, что папа просто пьяный, папа ничего такого не имел в виду, папа любит их с братом одинаково.       Влад знал, что мама врет.       Это было несправедливо. Он родился позже всего на каких-то полтора часа!       Через три дня любимый пес отца, красивый родезийский риджбек с безупречной родословной, изошелся кровавой пеной из пасти, страшно скуля и дергая лапами в агонии.       Никто так и не смог доказать — да и не пытался — что отравил его именно Влад, но то, как отец смотрел… Он все понял. И с тех пор в его глазах Влад не раз за налетом презрения и разочарования замечал откровенный страх.       «Что за чудовище мы воспитали», — однажды выдохнул он, зайдя на псарню к сыну и глядя на то, как тот кормит своих питомцев. Влад не ответил. Ему нечего было сказать, да и отец все равно ничего не ждал.       Маятный день улиткой полз к своему завершению, когда отец наконец вернулся домой. Позвав к себе сыновей, он какое-то время просто молча сидел в кожаном кресле, сцепив перед собой пальцы, и смотрел на бумаги, разложенные перед ним. Леша сидел прямой, как струна, Влад же откровенно скучал. От нечего делать принялся разглядывать брата — бесячего, любимого, правильного. Такого, как было надо отцу. Такие же правильные черты лица, как и у Влада. Такие же белые растрепанные волосы. Такие же голубые глаза, обрамленные белыми ресницами — редкость, выигрыш в генетическую лотерею и куш, сорванный перед всеми девчонками этого мира. Леша почти никогда не носил очки, предпочитая прямой взгляд, Влад же почти никогда не снимал черных «леннонов», позволяя себе быть без них только дома, со своими. И то — в последнее время все чаще хотелось спрятаться за стеклами от отца.       Близнецы Волковы были одинаково хороши собой, но старший брал мягкостью и учтивостью, чем восхищался даже отец. Младший же оставлял после себя лишь хаос и выжженную землю.       — Держите. Изучайте, — Волков-старший словно очнулся, собрал бумаги и протянул их сыновьям. Леша взял их, подвинул свой стул к брату и склонился над листами. Влад нехотя тоже всмотрелся.       В груди что-то тоненько запело, он прикусил губу, чтобы не дать прорваться торжествующей улыбке.       — Пап, — из уст Леши никогда не «отец», всегда «папа». — Насколько все плохо?       Брат выглядел испуганным, обеспокоенным, растерянным. Его глаза судорожно бегали по строчкам, пока губы беззвучно повторяли прочитанное.       «Неоперабельная опухоль поджелудочной железы»       «Множественные метастазы в печени, брюшине и кишечнике»       «Лечение исключительно паллиативного характера»       — Сам видишь, — отец слабо махнул рукой на стиснутое в сыновних пальцах заключение от онколога. — Это стало известно месяц назад, и я сразу же нашел лучших специалистов в Москве. Да что там, даже ездил в Питер, — Влад вспомнил, что отец действительно в начале декабря внезапно уехал в столицу, причем вместе с мамой. — На днях повторно сдавал анализы, вот утром ездил узнать про результаты. Скорее всего, вы похороните меня еще до конца зимы.       Он говорил о собственной неизбежной — и скорее всего мучительной — смерти совершенно отрешенно. Влад понял, что за этот месяц отец уже смирился с собственным ранним уходом. Поразительно было, как стойко держалась мама: он замечал, что она осунулась и посерела лицом, но отец выглядел не лучше, и он решил, что все дело в зиме, усталости и навалившихся делах.       Любой сын-подлиза уже рыдал бы, прижавшись лбом к отцовским коленям, но не Леша. В нем не было ни грамма притворства — сплошная собранность и серьезность. Он сложил руки на коленях, прямо поверх бумаг, как примерный ученик, и внимательно уставился на отца. И тот ответил такой нежностью в обычно строгом и холодном взгляде, что Владу захотелось заорать от обиды и злости.       — Я уже почти закончил передавать свои дела. Остались вы двое, — отец хмуро посмотрел на каждого из своих сыновей. Влад нетерпеливо заерзал: вот и момент истины. Во что его оценил Волков-старший? То, что ему достанется меньше, чем Лешке, он и так понимал — но принял эту мысль, хоть и не без горечи. ОПГ «Окские шершни» и московские заводы, наверное, отойдут брату, ну а Влад заберет себе рязанские предприятия. Негусто, но все-таки будет, чем заняться. Матери отец едва ли что-то отдаст — хоть родители и прожили свои двадцать пять лет в мире и гармонии, но мама всегда знала свое место. Ее задача — быть красивым и молчаливым сопровождением на светских раутах, но никак не вести дела на равных с главой семьи.       Леша не сдвинулся на своем стуле ни на миллиметр, так и сидел с прямой спиной, словно проглотил одну из коллекционных шпаг, развешанных на стене отцовского кабинета. Он был готов смиренно принять любой расклад, и его спокойствие сейчас злило Влада как никогда.       — Все отходит Леше, — отчеканил отец, глядя в окно, из которого была видна колокольня Борисоглебского собора. Влад моргнул.       Никто не произнес ни слова. Леша лишь молча кивнул и чуть заметно нахмурился, покосившись на близнеца. Отец и вовсе словно забыл о присутствии сыновей, распаковал верхнюю папку на столе и принялся разбирать документацию.       Когда тишина неприлично затянулась, Влад несмело набрал воздуха в грудь, готовясь потревожить только-только успокоившуюся водную гладь. Отец его опередил: поднял на младшего сына холодные, злые глаза.       — Нет. Ты ничего не получишь. Я не могу доверить свои предприятия и свою ОПГ мальчишке с мякиной вместо мозга. Вот поднимешь сам что-нибудь с нуля, как это сделал я в свое время, тогда и посмотрим. Точнее, я-то уже не посмотрю ни на что, но, даст Бог, наконец погоржусь своим непутевым пацаном с небес, — откуда он знал, что попадет именно на небеса, ведал только пресловутый Бог. Сам Влад определил бы отца поглубже в преисподнюю. Просто за мудацкое отношение к нему.       Водная гладь превратилась в болото и утянула Влада на самое дно. Леша с опаской смотрел на близнеца, ожидая взрыва через три… два… один…       Влад молча вышел из кабинета и тихо закрыл за собой дверь.       Кажется, у него только что появились вполне конкретные планы на этот вечер.       На развлечения Влад всегда брал машину покруче, типа советской Чайки ГАЗ-13. Броская, черная, обтекаемая, на улицах она привлекала всеобщее внимание, а Влад внимание любил. Девочки так и липли, просили сфоткаться, покатать, иногда с продолжением. Для вечера пятницы или субботы такая тачка — самое то.       На отвод души машина была уже совсем другой. Нива, старая, но с безупречно собранным движком — тачка может выглядеть внешне как древняя рухлядь, но изнутри должна сверкать, а еще мурчать, как котенок — всякий раз сопровождала Влада в те моменты, когда ему не хотелось ничьего внимания. Она была единственной свидетельницей, за чью молчаливую преданность он никогда не переживал. Этот автомобиль даже не был на него зарегистрирован, Влад просто ездил по открытой страховке.       И сегодня он сидел за рулем Нивы.       — Пахан, — переодевшийся в старую потертую толстовку и простые удобные штаны, Влад притормозил на Ленина возле кинотеатра «Родина» и опустил стекло. — Садись шустрее.       В салон привычным движением забрался плюгавый мужичок с щербиной между передними зубами. Настоящего имени его никто не знал, кроме, пожалуй, Влада, но он всегда называл его Пахан, как бы избито это ни звучало, однако его роду деятельности это пиздец как подходило.       — Аллюр, Санитар, — он протянул руку, и Влад брезгливо поморщился. — Ну, не хошь как хошь. Че, бикса на ночь нужна?       — Нужна, — согласился Влад, барабаня пальцами по перетянутому черной кожей рулю. — Есть кто на примете подходящий?       — Да есть одна лярва… ее ебут все и ничто не ебет.       — Не-не-не, давай кого почище. А то потом придется набирать ванну с мирамистином, — поморщился Волков-младший, проводив рассеянным взглядом высокого пацана в капюшоне — фары проехавшей мимо машины подсветили странные черные татуировки на его лице, и он торопливо натянул пониже капюшон. — Может, новенькая есть какая? Чтоб сиротка и со смазливой мордашкой.       — Сиротка и со смазливой мордашкой? Пф, ща сообразим, родной! Зуктер я тебе али хто? — он поковырял ногтем мизинца в зубах с самым что ни на есть сосредоточенным видом. — Так, бар «Три пескаря» знаешь? Там ща девочки пасутся.       — Потому что слово «пескарь» созвучно с писькой? — кисло уточнил Влад, заводя мотор, и Пахан загоготал, кивая. Достал было свой ебучий Петр, но Волков рявкнул на него, что нехуй тут дымить этой дрянью, и пачка с сигаретой исчезла в потертом кармане так же шустро, как и появилась.       Ехали в молчании, Влад даже музыку не стал включать. При всей своей кажущейся разнузданности Пахан прекрасно понимал, когда Санитар не в том настроении, и для него будет лучше и безопаснее держать варежку закрытой.       — Вон она. Вон та лакшовка, с рыжими кудрями, — Пахан разве что не заоблизывался, разглядывая эффектную девицу в сетчатых чулках.       — Лакшовка? И кто ее в основном берет?       — Да менты там, из администрации дяди всякие при костюмах, — неопределенно махнул рукой Пахан, и Влад покачал головой.       — Не пойдет. Слишком приметная.       — Ну ты конечно тип, и то тебе не так, и это! — притворно возмутился Пахан, но его глаза уже забегали, оглядывая других шлюх, стоявших под дверьми Трех пескарей — кого бы еще предложить?       — А вот та чего? — Влад приметил хорошенькую девчонку, то ли казашку, то ли еще откуда из Средней Азии. Она оглядывалась с совсем забитым видом, будто работа была ей в новинку.       — Опа. А эта чот мне не знакома. Ща узнаю, кто такая и почему с моими девками трется, — Пахан хлобыстнул дверью и вразвалку отправился к шлюшкам. Те, заметив своего сутенера, вмиг подобрались, кто-то помрачнел, кто-то напротив принялся активно флиртовать. Казашка попятилась было, но он с дружественным видом цепанул ее под локоть. Выглядело это безобидно, но Влад знал — если надо будет, он ей руку за секунду сломает. Через полминуты они уже шли к его машине вдвоем.       — Знакомься, Санитар: это Айнура, — почти запихнув девчонку на заднее, Пахан плюхнулся вперед и довольно осклабился. Девчонка сидела ни жива ни мертва, хотя у нее все еще была фора выскочить из машины. А вот теперь было поздно: Влад заблокировал двери сзади, и та вздрогнула, подняла огромные перепуганные глаза.       — Че по родне? — хмуро спросил он Пахана, повернувшись к нему вполоборота.       — Че по родне? — повторил его вопрос Пахан, вывернув голову к девчонке позади.       — Д… дочка маленькая… в Казахстане осталась с тетей в ауле… а я поехала зарабатывать. Родители спились, — заикаясь, выговорила она. Сутенер заулыбался во все двадцать два зуба.       — Дочка! Так это ж хорошо как! Смотри, этот красивый дядя — сазан… ну типа при лавэ. Если ты его хорошо обслужишь, он тебе столько денег даст, что ты сможешь сразу к дочке вернуться и вы выпьете с ней весь кумыс в Казахстане! — Пахан противно засмеялся, и Влад скривился.       — Все, гуляй. Ты больше не нужен. Я дальше сам, — он повернул ключ в зажигании, и Нива заурчала. Влад уже представил в голове привычный маршрут до заброшенного склада у лесополки, как Пахан, уже почти вылезший, сунул обратно голову и, кивнув на Айнуру, неожиданно серьезно произнес:       — Ты бы это, милчеловек, прикрутил свои аппетиты. А то мне потом объясняться приходится, куда эти амары пропадают. Я не знаю, сколько еще смогу своих вот так коридорами водить.       — Не ссы, — фыркнул Влад. — Если что, на лапу дам, да и все. Тебе тоже, не переживай.       — Рюкзаки ты тоже паковать умеешь, — кивнул Пахан, немного успокоенный. — Тада лады. Хорошего вечера, начальник!       На девчонку он даже не взглянул и мгновенно скрылся в ближайшем неосвещенном проулке.       — Ну что, Айнура. Давай покатаемся.       В машине заиграл джаз шестидесятых. По белому лицу Айнуры медленно текли слезы.       Домой Влад вернулся далеко за полночь. Уезжая, он отдал распоряжение не кормить собак, и теперь тащил в псарню пакеты, провонявшие кровью и мясом.       — Кушать подано, — он вытряхнул оттуда то, что еще час назад было Айнурой, и распахнул одну за другой несколько клеток. Псы ждали правильной команды, не выходили. Под короткой черной шерстью бугрились тугие мышцы, уши и носы прядали в ожидании. — Хорошие мальчики. Можно.       Влад уселся прямо на пол, комкая опустевшие пакеты в руках, обтянутых плотными черными перчатками. Криво усмехнулся, разглядывая мрачное пиршество, брезгливо вытер лицо, когда во все стороны полетели ошметки мяса и брызги уже густеющей крови.       Ну надо же, боится Пахан, что раскроют, куда проститутки деваются… наивный лошок. С него-то в случае чего заживо сдерут кожу, а вот Волков выйдет сухим из воды. Чего ему бояться, если собственный отец не сдал Влада ментам?       Сына своего он, может, и не любил, но и скандал на всю Рязанскую область ему был ни к чему.       Влад стянул перчатку и задумчиво всмотрелся в безупречно чистые ногти. Когда девчонка поняла, что ее ждет сразу после того, как он отъебет ее во всех возможных позах и во все возможные дыры, то заверещала и начала вырываться. Склад хоть и находился на окраине города за старой промзоной, но лишние уши были ни к чему, поэтому пришлось ее отрубить и заткнуть рот кляпом. Она, конечно, после этого тоже продолжила орать, когда пришла в себя, но уже с гораздо меньшей громкостью. Совать ей член в рот не рискнул — всерьез боялся, что откусит. Тихая Айнура боролась за свою жизнь с поистине тигриной яростью — примерно с той же, с которой он втрахивал ее, прикованную к железной кровати, в продавленный матрас. Он хватал ее за длинные блестящие волосы, наматывал их на кулак и бил вторым кулаком с размаху по красивому лицу, превращая его в месиво до тех пор, пока приглушенные крики не сменились слабыми хрипами. Долго Айнура не продержалась — через полчаса потеряла сознание и больше не приходила в себя. Даже шею он свернул ей совершенно бесчувственной и никакого удовольствия в итоге не получил. Злость, которая должна была схлынуть, по-прежнему клубилась в груди горькой тьмой, и на останки, растаскиваемые собаками по клеткам, он смотрел с ненавистью, представляя там то отца, то младшего брата. Ладно папаша, этот сам скоро отъедет, и Влад изо всех сил надеялся, что тот попадет нихуя не в Рай, а провалится в Ад, в лапы к самому Сатане. Но что делать с Лешей?       Возможно, пора снова воспользоваться проверенным методом избавления от семейных проблем. Дозу для крупной собаки он уже рассчитывал, значит, и с взрослым человеком не промахнется.       Волков взъерошил белые волосы, задрал лицо к потолку и почти нежно улыбнулся в черноту над собой. Мрак никогда его не пугал — зачем бояться хтонических тварей из темноты, если можно самому стать одной из них?       Самой страшной из всех возможных.       Потому что монстров в шкафу и под кроватью не существовало, но вот Влад… Влад был реален, и под личиной золотого избалованного ребенка он скрывал всю ненависть и злобу этого мира.       Что может быть хуже, чем работать в Новый год? Только выходить после новогодних праздников на работу, пытаясь вспомнить, че тут вообще надо делать. Консервный завод в этом году дал своим сотрудникам аж десять дней отдыха, и в последний рабочий день декабря все шумно радовались долгим выходным и предвкушали, как выспятся, нагуляются по гостям и наедятся до отвала оливье. Сегодня же, в первый рабочий день, атмосфера была совсем иной. Люди стягивались к проходной, отчаянно зевая и еле волоча ноги. Как сонные зимние мухи, чесслово!       А вот че он ржет? Сам, что ли, сильно лучше?       Сандар тоже широко зевнул, даже не пытаясь прикрыться. Смахнул шапку на затылок, отбился и прошел через турникет. Мимо прошагала Алиска с линии консервирования, застегивая рюкзак после досмотра, обернулась к Сандару и махнула рукой. Тот кивнул ей. Подумал, не стоит ли попробовать с ней заговорить — хорошенькая она, хоть и музыку слушает странную какую-то, да и патлы вечно красит в разные цвета. Алиска как-то на общем обеде в ответ на его «Че там у тебя в твоих ушах?» молча протянула ему один наушник, и Сандар не выдержал дольше пары минут. Нудные гитары и размеренные барабаны нагнали на него такую тоску и сонливость, что он до конца смены ходил, как в воду опущенный. Неудивительно, что Лидвинская вечно была хмурой и печальной, с таким-то саундтреком по жизни.       В конце концов Сандар промолчал, проводив спину Алисы тусклым взглядом. Не до того ему. Вон, в работу включаться надо. Что-то Аюна совсем невеселая последние дни, как ни позвонит — чуть не плачет. Мож, соскучилась по нему? Он за пять лет приезжал раза три всего, да и то домой не заходил — ссал с мамкой родной пересечься.       Гордый бурят, бля.       И это не ему не до того, а Лидвинская не для таких, как он. У нее вообще вон парень вроде есть. В декабре Сандар видел какого-то блондинистого хмыря на девятке — привез Алиску на работу и даже встретил потом. Как истинный жентыльмен. Сандар может… ну… до падика проводить, че.       Он еле дождался обеда, и, наспех перекусив, уже приготовился покемарить остаток перерыва в углу комнаты отдыха, пока тут не набилось народу, как сельди в бочку, когда зазвонил телефон.       Аюна.       — Бля, дуу басаган, ну ты же знаешь, что я сегодня на работе в день, — возмущенно пропыхтел он в динамик. По ту сторону помолчали, затем судорожно всхлипнули.       — Ахай. Эжы ухэжэ байна.       Малоохтинка, показавшаяся Сукуне поначалу совсем тихим и почти что вымершим местом, на деле была гораздо более шумной и многоголосой. В большинстве домов были дети, и не по одному ребенку, а сразу по двое-трое, и после занятий в одноэтажной выкрашенной в синий цвет длинной избе, которая называлась школой, они гурьбой валили на улицу и бесоебили там, пока Сукуна не уходил к себе злющий как черт из-за чужого веселья.       Сегодня они тоже голосили на всю деревню. Какие-то пацаны лет шестнадцати вытащили видавший виды мопед на улицу и принялись его заводить. Калечный тоже выкатился наружу. Мелюзга окружила его, и кто-то, схватившись за ручки кресла, повез его мимо двора, где возился Сукуна, а остальные с гиканьем и веселым смехом пошли следом. Увидев Сукуну, все остановились и начали приставать с расспросами.       — А откуда у тебя такие татуировки?       — А ты знаешь, что твое тело — это храм, а храм нельзя осквернять?       — Почему у тебя нет своего жилья?       — Ты правда из Японии?       Вопросы никак не заканчивались, и это при том, что сам Сукуна старательно игнорировал присутствие малышни, делая вид, что находится здесь в одиночестве.       Заткнитесь заткнитесь заткнитесь блядь замолчите и свалите отсюда на все четыре стороны!       Раздалось надтреснутое фырчание мотора, и Сукуна устало поднял голову. Да чтоб вас. Неужели эта ржавая рухлядь все же завелась?       Ага. Еще как. И даже поехала — с угрожающим рокотом, разбрызгивая грязь из-под колес со стертым протектором. Пацаны на нем запищали сперва восторженно, потом — напуганно. То ли с тормозами была беда, то ли еще с чем, но мопед продолжал набирать скорость, а эти дебилы ничего не могли с ним сделать и только орали друг на друга и на сам мопед. Сукуна распрямился и криво ухмыльнулся — вот теперь началось настоящее веселье. Древнее ископаемое с жутким стуком в явно не исправном моторе понеслось прямо на толпу пацанов, и те с воплями бросились врассыпную. На дороге остался только калека, безуспешно пытаясь откатиться в сторону, но одно из колес вхолостую прокручивалось в грязи, не давая сдвинуться ни на сантиметр. Сукуна улыбнулся было еще шире, представив себе лицо Алисы, когда она узнает вечером, что случилось.       Улыбка померкла, так и не успев расцвести. Хрен с ней, с девкой этой. По-любому приедет скорая, еще — милиция, и его скорее всего привлекут как свидетеля. Придется тратить на это свое время и слушать весь этот гвалт, а потом еще и вой Алисы и ее бабки…       Злобно скрипнув зубами от безысходности, Сукуна перемахнул через забор и успел выдернуть калеку из кресла прежде, чем в то врезался мопед. Вместе со скулящим от страха пацаном он рухнул на землю прямо мордой в грязь и шустро откатился в сторону — в ту же секунду грациозно и со звучным лязгом разлетелись какие-то детали мопеда и коляски. Придурки, решившие покататься, лежали неподалеку один с разбитой башкой, второй явно со сломанной ногой. Кто-то из детей уже бросился звать родителей, еще двое мальчишек побежали проверять этих неудавшихся камикадзе — живы ли, не надо ли добить… то есть помочь. Над Сукуной и пацаном тоже склонились. Он почти оттолкнул от себя калеку, вцепившегося в его куртку обеими ладонями и дрожавшего, как лист на ветру.       — С-с-с…       — Ты че, полоз? — ляпнул Сукуна первое, что пришло на ум, и попытался отцепить от себя чужие пальцы. Хер там: держался пацан так, что отрывать явно придется вместе с воротником куртки.       — Чего? — уставились на него перепуганные карие глаза, и на секунду Сукуна словно увидел перед собой Юдзи. Да вроде не похож.       — Шипишь, говорю, как змея. Все, пацан, отвали! — Сукуна таки вырвался из его хватки и поднялся, с кислым лицом оглядывая себя. Пиздец просто, извалялся в грязи, как свинья какая-то. Теперь таскать воду из колодца, греть на печи и отстирывать все вручную.       — Я это… спасибо пытался сказать, — пролепетал ему в спину Вит. Того уже подхватили на руки и понесли в сторону дома, кто-то из подоспевших взрослых хлопотал над пацанами, а Паша — сын сына старосты деревни — с цоканьем осматривал погнутое колесо инвалидного кресла.       Сукуна оглушительно хлопнул дверью и тут же пожалел об этом: сверху отвалился и брякнулся прямо на голову кусок штукатурки.       — Огонь, бля, — выдохнул он, раздеваясь прямо на ходу и цепляясь взглядом за прореху в старенькой куртке, через которую наружу теперь просился синтепон. — Еще и куртку порвал…       И гвалт за окнами все равно поднялся. Вот кому Сукуна в итоге сделал лучше? Явно не себе.       На следующий день в дверь робко постучали. Сукуна, по-прежнему не в духе, раздраженный и недовольный всем на этом гребаном свете, открыл и увидел на пороге Алису. Та переминалась с ноги на ногу, держа в руках здоровенное блюдо, накрытое полотенцем.       — Я зайду? — она по-птичьи склонила голову. Сукуна хотел было рявкнуть «Нет» и захлопнуть дверь прямо перед наглым веснушчатым носом, но резко передумал: из-под полотенца пахло пирожками.       — Ну, видимо, зайдешь.       Алиса стряхнула с ног короткие резиновые сапоги, ловко балансируя с блюдом на весу.       — Я так понимаю, мне надо ставить чайник, — протянул Сукуна. Ссутулился, сунув руки глубоко в карманы штанов, хмуро зыркнул из-под челки на девчонку.       — Да можно, — она прошла в кухню, оглядываясь. — Я так часто гостила у бабушки в деревне, когда была маленькой, но совсем не помню этот дом и его хозяев. Ты не узнавал, кто тут жил?       — Нет. Мне плевать, — грубо ответил Сукуна, грохнув чайник, полный воды, на железную плиту печки. — Чего притащилась-то? Меня вполне устраивало, что мы друг друга не замечаем, к чему рушить славную традицию?       — Мы теперь все-таки соседи. Взаимопомощь и все такое.       В голове всплыли слова настоятельницы о том же самом — помогать соседям и прочая дребедень. Сукуна раздраженно чиркнул ногтем по шероховатому столбику печи. Теперь и эта туда же.       — Ну допустим. Пришла за брата поблагодарить?       — Да. Ты вчера как минимум спас остатки здоровья Вита, а как максимум — его жизнь, — Алиса села за стол, опершись о тот локтями, и смотрела теперь серьезно и внимательно.       — Убери локти со стола, это неприлично, — процедил Сукуна, и она, к его огромному удивлению, послушалась. Села ровно, но взгляда не отвела. — Надо же, а я-то, дурак, думал, что окажу тебе услугу, если позволю калеке разбиться ко всем ёкаям. А оно вон как.       Алиса вздрогнула, но тут же выдавила из себя неискренний смешок.       — А пирожки зачем приволокла? Решила, что я тут с голода пухну?       — Заметила в прошлый раз, что они тебе понравились, вот и испекла. Могла бы зайти и поблагодарить еще вчера, но тогда пришла бы с пустыми руками, потому что после смены возиться с тестом мне не кайф. Ты угощайся, они все для тебя, — Алиса сдернула полотенце, и Сукуна едва слюной не захлебнулся при виде аккуратных слоеных конвертиков, в центре которых поблескивал янтарной капелькой джем. — Да, тут яблочное повидло, а не яблоки. У меня сейчас только джем, но я надеюсь, тебе понравится.       Сукуна сделал себе чай. Подумав, с неохотой заварил чай и на Алису — гостеприимство обязывало, пусть ее никто и не приглашал.       — У тебя очень чисто, — она все оглядывалась по сторонам.       — Тахаки хито ва цунэ ни киёраканари, — протянул Сукуна и, поймав недоуменный взгляд Алисы, пояснил: — Это на японском.       — Че, правда? — вытаращила глаза эта паскуда, явно насмехаясь над ним. Да что там, Сукуна и сам мысленно огрел себя по лбу ладонью. На японском, блядь. На японском! А на каком еще ему говорить, на гэльском?       — Чай свой пей и вали отсюда, — рыкнул он и, сев на соседний стул, взял пирожок с блюда. А Алиса все хихикала, и на щеках у нее проступили отвратительно-милые смешливые ямочки.       Сукуна отвернулся, чтобы не смотреть на нее. Съел один пирожок. Второй. Третий.       Очнулся, кажется, на пятом, когда Алиса попросила его все-таки перевести сказанное.       — «Благородный муж всегда безупречен». Это не дословная цитата из «Записок у изголовья» Сэй Сёнагон. Более точной не вспомню, давно… читал.       «Очень давно. Примерно тысячу лет назад, когда оно и было написано».       — Красивый язык, — задумчиво произнесла Алиса и отпила чай, держа кружку обеими руками. И снова воцарилась неуютная тишина. Сукуна все ждал, когда девчонка уйдет к себе, но вместо этого она ушла в себя. Смотрела перед собой каким-то абсолютно тоскливым взглядом и словно забыла, что рядом есть кто-то еще. Он вспомнил ее неживой смех во время их знакомства у больницы и подумал, что эта Алиса, кажется, просто имитировала жизнь. Искусная копия человека, но не более того. Ей по ходу давным-давно уже все осточертело, как и самому Сукуне когда-то. Но при этом она волокла на себе два полутрупа — бабку, у которой не все ладилось с башкой, ибо он уже не раз видел, как та сидит на лавочке и разговаривает с кем-то невидимым, и брата, который был вполне себе юн и явно мог прожить еще долгую жизнь, а эта Алиса будет прибита к нему — всегда, неизменно, добровольно-принудительно.       — Зачем это все вообще? — она удивленно уставилась на него, словно не понимая, что он вообще говорит. Да Сукуна и сам, честно говоря, не понял, к чему это он. — Я имею в виду… вот это все, что ты делаешь. Добрые и хорошие поступки.       Криво-косо объяснил, как первоклашка, который резко забыл все выученные слова. Позорище.       — Э… ты спрашиваешь, зачем люди совершают добрые поступки? Тебе не кажется, что это вопрос из разряда «Крошка сын к отцу пришел»? — Алиса почесала нос и смахнула с губ крошки, не сводя с Сукуны растерянного взгляда.       — Я не знаю, к чему эта отповедь про крошку сына, но…       — Крошка сын к отцу пришел, и спросила кроха: что такое хорошо, а что такое плохо? — продекламировала Алиса, постукивая ложечкой по боку чашки. Сукуне захотелось вырвать у нее и ложку, и чашку, и руки, и чтобы она вообще здесь больше никогда не была и не бесила его. — Это детское стихотворение. Тебе сейчас, наверное, столько же, сколько и мне. Не поздновато ли задаваться вопросами о природе добра и зла?       — Вообще не в ту степь, — скривил он губы. — Я спрашивал не о людях в целом, а конкретно о тебе. Зачем ты тащишь на себе брата и бабку?       — Они моя семья, — бесхитростно пожала плечом Алиса, отхлебнув чай. Заученный, заготовленный, явно набивший ей уже оскомину ответ. Ни капли искренности. Или она правда верит во всю эту хрень про семью?       — Это не ответ.       — Вполне себе ответ, прямо в духе твоего вопроса, Рёмен Сукуна, — он дернулся от звука собственного имени, но тут же вернул лицу и позе безразличный вид. — Я костьми лягу, но сделаю все так, чтобы и бабуле, и Виту было хорошо, потому что они оба от меня зависят и без меня не справятся.       — Значит, тобой движет не любовь, а долг. А семья это вроде как про любовь и прочую чушь.       — Чушь? — нахмурилась девчонка. — Насколько же у тебя все было плохо в твоей прежней жизни, если семья и любовь попали в категорию чуши. Прости-прости, помню — у тебя амнезия, ты все забыл.       Она миролюбиво вскинула ладони, заметив, как ощерился Сукуна, и тут же продолжила, не позволяя ему вставить ни слова:       — Добрые поступки можно совершать по разным причинам, не только из чувства долга или любви. Иногда — ради социального одобрения. Об этом мало говорят, но это действительно так. Просто никто не хочет признаваться, даже самому себе, потому что это будет означать, что ты не хороший человек, а корыстный. Типа… ты делаешь что-то хорошее, чтобы люди вокруг тебя уважали, а тебе самому от этого было хорошо. Социальный контракт, понимаешь?       — Херня какая-то. Подстраиваться под других, чтобы получить их одобрение — ты себя вообще слышишь?       — Хочешь ты того или нет, но ты являешься частью общества и должен играть по его правилам. А общество любит хороших, добрых и… удобных, — Алиса одним большим глотком допила чай. — Сорян, затрынделась. Пойду к себе, еще надо успеть поспать пару часов перед ночной сменой.       Она поднялась со стула и направилась к вешалке за курткой, и Сукуна, у которого всю последнюю минуту прямо свербило в жопе желание подколоть девчонку, не выдержал и крикнул ей вдогонку:       — А что, если я скажу тебе, что спас твоего Вита, только чтобы здесь не тусили менты и медики?       Алиса обернулась, посмотрела на него темными глазами, и на секунду — на короткий-короткий миг, но ему хватило, чтобы зацепиться за это — в уголках ее губ появились скорбные складки. Но она тут же легко улыбнулась.       — Тогда я по-прежнему буду тебе благодарна за то, что ты его спас, потому что для меня важен только итог.       Она уже застегнула куртку и вышла было за дверь, но остановилась, глядя в окно, из которого был виден задний двор с покосившимся срубом и задумалась, неосознанно водя ладонью по двери там, где должен был быть замок. Сукуна так и не поставил. Да и кому тут его пожитки сдались?       — Баня, — она указала туда пальцем. — Она рабочая?       — Не, — отмахнулся Сукуна. — Пол прогнил.       — Тогда можешь ходить купаться к нам. Каждые четыре дня я топлю нашу баню, она исправная. Париться там по несколько часов, как это любят деревенские, не выйдет, но вот смыть с себя грязь — вполне. Приходи послезавтра ближе к вечеру. И шмотки захвати, постираешь в моей машинке, — она скользнула взглядом по куртке на крючке у двери — на ней так и остались серые пятна после вчерашних грязевых ванн.       Ушла, не дожидаясь его ответа. Как будто мнение самого Сукуны обо всем этом вовсе не имело для нее никакого значения.       Ну до чего бесячая сучка, а!       Сукуна агрессивно сожрал еще один пирожок.       В родную Кяхту Сандар прилетал последний раз года полтора назад и, с тоской глядя на то, как жилье ветшает и дорожает, понимал, что тут делать решительно нечего. Работы нормальной нет, населения — семнадцать тысяч человек, и все друг друга знают, все друг другу кумовья и сватья, девери и невестки. От этого только горше становилось: всякий раз Сандару повсюду мерещилось их презрение и осуждение за то, что тот оставил тут сестру и маму.       Мама… не дождалась своего сына всего ничего. Сандар сразу после звонка Аюны отпросился с работы, взяв несколько отгулов, на отложенную на черный день заначку купил билет на ближайший рейс из Москвы и уже на следующий день был в Кяхте, но опоздал. Аюна встретила его на пороге квартиры, пропахшей лекарствами и тяжелой болезнью, с покрасневшими глазами, осунувшаяся и опухшая от слез. Ткнулась лбом в плечо брата и судорожно вздохнула.       — Ахай… она умерла три часа назад. Ее уже увезли в морг, — блеклой тенью Аюна скользнула в неосвещенный коридор, и Сандар с упавшим сердцем, скинув берцы и повесив бушлат, шагнул за ней. Шел по родной квартире, где не бывал последние пять лет, и понимал, что эти годы словно растворились в дымке: все вокруг было таким же, как когда он прощался с сестрой, неуклюже целуя ее в худую щеку, и неловко мялся на пороге, ожидая, когда к нему выйдет мама пожелать удачи и легкой дороги.       Мама не вышла.       И больше никогда не выйдет.       Старые выцветшие обои: такие, какими он их и запомнил. Старая стенка, купленная еще в восьмидесятые годы его бабушкой: такая, какой он ее и запомнил. Внутри — сервизы, которыми нельзя было пользоваться, потому что разобьешь, книги, которые нельзя было читать, потому что порвешь, и фотоальбомы. Множество фотоальбомов — и вот их можно было смотреть, перебирать в пальцах черно-белые снимки, слушая бабушкины рассказы о людях, запечатленных на них, и стараться не дышать канифолью, которой почему-то всегда пахло от плотных картонных страниц с замятыми уголками.       Сандар остановился около своей комнаты, пустой и неприветливой. Ее могла занять Аюна, но вместо этого его берлога все эти годы была заперта — словно место преступления опечатали. Аюна сунула брату в руку ключ и скользнула в зал, и Сандар с тяжелым сердцем отпер дверь.       Ощущение, что он никуда и не уезжал, стало острее и… гораздо болезненнее. Вот потертый плед с обтрепавшимися краями: Сандар ненавидел заправлять кровать и обычно покрывало валялось неопрятным комком на стуле, но в последнее утро здесь он непривычно аккуратно заправил постель, разгладил все складки и даже поставил пару подушек уголками кверху. Все покрылось толстым слоем пыли — кажется, сюда ни разу так и не зашли, даже для быстрой уборки. Сандара словно полностью вычеркнули из жизни его же семьи.       В носу предательски защипало, и он злобно грызанул щеку изнутри. Во рту стало солоно. Слезы таки потекли по лицу, но теперь у него была отличная отмазка: слишком сильно себя укусил, и это просто от боли.       Да, было действительно больно.       На стене висел покрытый пылью морин хуур — когда-то Сандар ходил в музыкальную школу, где учился играть на нем, и когда дома собирались гости, мама всегда с гордостью звала сына и просила сыграть Нюгатай дуун. Почему именно эту музыку, он никогда не знал, но в музыкальной школе их учили народным песням, поэтому Сандар всегда играл одно и то же. А родственники дружно умилялись, хвалили его, хлопали по костлявым плечам и просили сыграть еще раз — на бис, для бабушек с дедушками.       Сколько воды утекло с тех пор… бабушки и дедушки умерли, дядя Алдар угорел в собственном доме, тетка Заяда повесилась, один из многочисленных племянников — стыдоба какая, Сандар не мог вспомнить не то что имени, а даже лица — утонул на озере зимой, попав в полынью.       Теперь вот и мама к ним отправилась.       Сандар тяжело лег на кровать, и в воздух взметнулась пыль. Он чихнул от души.       — Ахай, сейчас тебе соседи начнут желать здоровья, — бесцветным голосом обратилась к нему Аюна, остановившись на пороге комнаты. — Тише, пожалуйста.       Только часом позже Сандар, собравшись с духом, зашел в зал, где, по словам сестры, и обитала мама, пока болела. Тут воздух был еще более спертый и тяжелый, слабо пахло рвотой, и сестра, заметив, как Сандар брезгливо принюхивается, с виноватым видом начала затирать какое-то пятно на ковре. Журнальный столик у дивана весь был завален лекарствами, ампулами, какими-то приблудами явно для капельниц. На самом краю стояла ополовиненная баночка детского питания с воткнутой туда чайной ложкой.       — Почему не сказала, что ей так плохо было? Вроде же была ремиссия последние два года, так какого черта, Аюна? — у него не было ни сил, ни желания ругать сестру. Маме становилось то лучше, то хуже, но он решил, что если за пять лет она не умерла, то и дальше с болезнью справится. А оно вон как.       Рак-мудак.       Сандар того хуже… впрочем, привычная мысль. Ничего нового.       — Мы проморгали ухудшение, — Аюна комкала пустую обертку из-под шприца в тонких пальцах, не решаясь посмотреть на брата. — Мама не хотела лишний раз ходить по врачам и проверяться, оттягивала этот момент как могла, и когда ей резко стало хуже, уже было поздно что-то делать. Она так боялась узнать, что пошли метастазы… и когда мы все-таки поехали на обследование в середине осени, оказалось, что она уже вся светится, как новогодняя елка. Там без вариантов было. Я хотела тебе сказать, но мама запретила. Сказала, ты примчишься, а она не хотела тебя видеть.       — А перед смертью хоть меня вспомнила? — Сандар стиснул кулак так, что ноготь порвал огрубевшую кожу. Не реветь, не реветь, не реветь. Ну ты мужик или нет, а?       Аюна водила заплаканными глазами по стенам, по потолку, по полу, по чему угодно, лишь бы не смотреть на Сандара.       Значит, не вспомнила. И так и не простила.       В дверь позвонили, и Аюна облегченно выдохнула, сорвалась с места и бросилась открывать. Начали собираться родственники. Сандар тяжело вздохнул, нехотя поднялся с дивана — его ожидала организация похорон.       Дым ест глаза, душа покойницы, очищенная огнем и омытая слезами, прощается с теми, кто пришел проводить ее в последний путь. Водка льется в землю от себя — ты уж отдыхай там теперь, отстрадалась, мы тебя оплакали и отпустили, да и ты на нас зла не держи. Земля старых людей не принимает, и старики сами не рады в нее лечь: давит со всех сторон непомерной тяжестью, не дает сделать последний вздох, поэтому вместо земли тело встречается с огнем. Пепел улетает в серое январское небо, подхваченный ветром — баяртай эжы, легкой дороги и светлого посмертия, прости своего дурного сына. На столе, покрытом кружевной скатертью, вышитой еще руками бабушки — сагаан эдеэн, белая поминальная пища. Творог, сметана, солоноватый козий сыр — ломается прямо руками, крошевом осыпается на кружево. Глиняный кувшин кислого молока. Кастрюля жирного бульона на костях — запах на весь подъезд, чтобы даже самые нелюдимые соседи знали, что в одну из квартир пришло большое горе. Латунное блюдо с жареной капустой. Горьковатый чай с маслом и молоком — каждому по кружке, пейте до дна, не обижайте усопшую. Большая семья за длинным столом, безмолвные молитвы к Эрлик-хану: позаботься теперь о ней, владыка иного мира, славная была женщина, несчастливая, но какая сильная, а. Здесь люди иными и не бывают, каждый честно тащит свою ношу, пока не истекло отведенное ему время.       Вот и Сандару теперь дальше тащить свою. С каждой вознесенной молитвой плечам все тяжелее, а ломаться-то и нельзя: Аюна совсем тогда одна останется. Сандар так бездарно потерял маму, не найдя ни мужества, ни отваги приехать к ней, поговорить, объяснить, и прах ему уже никогда не ответит. Так толку-то теперь лоб расшибать в извинениях, захлебываясь горем?       Сандар не имеет права потерять еще и сестру. Совсем растерянную, разбитую и одичалую от такой жизни.       Аюна уедет отсюда вместе с ним.       Аюна смотрит в глаза серьезно и безрадостно. Думает долго. Все уже давно разошлись, брат с сестрой остались вдвоем. Гора немытой посуды может подождать и до завтра, но Аюна упорно тянется за губкой, пока Сандар со вздохом не теснит ее в сторону и не принимается сам за мытье. Аюна жует губы, смотрит забито: а как же мама? Она ведь на этой земле останется навсегда, как же мы вот так уедем?       Мама больше к земле не привязана, мама стала небом, которое рассекают крылья птиц.       Последняя тарелка вымыта и скрипит чистотой, тонкая роспись по ободку змеится между пальцами Аюны — перехватила вовремя, не дала разбиться. Сил у Сандара не осталось, прошедшие два дня все их вычерпали, выели его без остатка, одна сухая шкура осталась.       Аюна ставит тарелку на железную сушилку, поеденную ржавчиной. Аюна соглашается уехать.       В глубине квартиры, в самом ее остановившемся сердце, тяжело и гулко дышит опустевший зал.       — Спасибо большое, дядь Коля! — сердечно поблагодарила Алиса, осматривая починенное кресло брата. Повезло, что пострадало только колесо, да еще металл подлокотника погнулся. Все выправили, колесо поменяли, и все это за несколько дней, и даже денег не потребовалось. Алиса пыталась втюхнуть соседу пару тысяч, но тот посмотрел на нее с такой укоризной, что ей самой стало совестно. Старообрядцы рукастые по умолчанию, почти все умеют делать сами, а что не умеют, тому обычно быстро учатся. И лишних денег им не надо, они такое и за труд-то для себя не считают. В городе Алису за эту работу как липку бы уже ободрали.       — Еще я с колясочника и его семьи не брал денег, дочка, — покачал головой дядя Коля. — Отблагодарить если хочешь — напеки чего, у тебя вон пироги баские получаются какие.       И с удовольствием откусил большой кусок от капустника.       Алиса тихонько усмехнулась в подставленную ко рту ладонь. Надо же, как ее выпечка всем нравится, оказывается! Сукуна еще до ее ухода на ночную смену вернул ей опустевшее блюдо, и что-то ей подсказывало, что если он куда и переложил пирожки, то исключительно в свой желудок.       Интересно, придет ли он сегодня? Она уже затопила баньку, и по двору стелился сизоватый дым, пахнущий фруктовыми дровами. Бабушка с самого утра капризничала, и Алиса заранее предвидела, что их совместное купание превратится для нее в то еще приключение. Вит мылся сам, ни разу еще не пожаловался на то, что ему сложно в одиночку в бане. Между предбанником и парилкой пришлось разобрать низенький порожек, чтобы проходило кресло, и Алиса от души порадовалась, что там достаточно широкая дверь — вот застряло бы оно там, и что им делать? Она бывала в баньке у соседей еще девчонкой, пока латали их собственную, и запомнила там низенькие потолки и узкие проходы. Окошки тоже были что бойницы, и света давали совсем немного — вот так купаешься в полумраке и боишься, вспоминая бабулины рассказы о банной нечисти. Раньше Алиса даже верила во все это и всегда в баньку ходила с подношениями, теперь же…       — Пирога кусок возьми, окаянная! — бабуля уперлась руками в дверной проем, не давая завести себя внутрь. — Не пойду я париться без угощения для банника и обдерихи! Совсем сдурела, что ли, девка, со свету меня хочешь сжить?       Алиса тяжело вздохнула. Такие дни, когда бабушка считала ее незнакомкой, были для нее настоящим испытанием. Просыпался истинный бабулин характер, который она показывала только тем, кто был ее душе не мил: сварливый да скверный.       — Да иду я, иду, — она развернулась и отправилась в дом. — Я сейчас, ба. Быстро.       — Никакая я тебе не «ба»! — донеслось возмущенное в спину.       Когда вышла из дома с салфеткой, в которую было завернут хороший ломоть пирога — дурость какая, переводить такую славную еду на… пустоту? — то обнаружила, что бабуля что-то быстро и возмущенно говорит через забор Сукуне, явно собравшемуся покурить. Тот аж замер с растерянным видом, стиснув сигарету пальцами.       — Да че ты несешь, старая? — огрызнулся он наконец и отступил на пару шагов вглубь двора.       — Что тут у вас происходит? — еще чего, чтобы какой-то высокомерный индюк на бабушку ее наезжал? Не позволит!       — Пахнет плохо от него, — проворчала бабушка, скосив глаза на пирог в руке Алисы. — Вот теперь другое дело. Теперь можно и задобрить хозяев. Пошли, чего встала.       Алиса с тяжелым вздохом последовала за бабушкой, поймав взгляд Сукуны — темнее обычного, злой и… хм… уязвленный? Его так обидело замечание про запах?       Странно. Сама Алиса два дня назад никакой вони не почувствовала. У него вообще дома до неприличия чисто, да и сам он на засранца не похож.       И вообще, как бабушка учуяла от него какой-то запах, если их разделяло несколько метров?       Сукуна пришел через два часа — чертовски вовремя, как раз в дом вернулся накупанный и довольный Вит. Брат хвастался Алисе, что после того, как дядя Коля поладил ему кресло, там больше не заедают тормоза, когда в дверь постучали.       — Вот, держи, — Алиса сунула ему в руки халат и большое полотенце. — Не обессудь, халат еще папин. Но я его недавно стирала. Вещи принес на стирку? Давай сюда, пока будешь купаться, я все постираю.       Сукуна молча кивал, не говоря ни слова. Лишь покосился на бабушку, прошедшую по коридору с недобрым прищуром в его сторону, и в его взгляде была… опаска?       Это все выглядело, как сцена из старого вестерна, и Алиса тихонько прыснула. Сукуна тут же перевел глаза на нее и теперь смотрел не с опаской, а с раздражением.       — Что смешного? — с кислым видом уточнил он. Она лишь головой помотала.       Вернулся он довольно скоро. Поискал взглядом свои вещи, ероша влажные черные волосы, и хмуро уставился на Алису.       — К печке повесила, чтобы тепленькие были. А то, что ты принес, еще стирается. Ты прям… совсем быстро что-то.       — Че там сидеть по два часа, — фыркнул Сукуна. — Сколько мне ждать?       — Недолго. Пошли пока чаем напою. После бани надо выпить горячего, чтобы пот прошиб, — Алиса кивнула в сторону кухни, и он поплелся за ней с недовольным видом.       Там как раз был Вит, хомячил йогурт, который Алиса привозила из Рязани, заходя изредка в супермаркет после дневных смен. Крохотный магазинчик имелся и в деревне, но там был совсем скудный выбор, а брату нравились определенные вкусы.       Через неделю придется ехать за лекарством для него. Вариантов не осталось: только пичкать Вита фенобарбиталом. Сам он лишь рукой махнул, когда Алиса предупредила его об этом, но она не дура, видела, что брат не рад смене препарата.       Где ж найти для него хороший противоэпилептик…       — О, привет, Сукуна! — Вит радостно помахал ему рукой, и Алиса поймала очередной момент растерянности на татуированном фейсе. — Сеструня говорила, что ты зайдешь. Как тебе русская баня?       — Едва ли он за полчаса сделал какие-то далеко идущие выводы о ней, — хмыкнула Алиса. — Это надо долго, вдумчиво и со вкусом. Летом — с пивом, зимой — с чаем. И чтобы сразу после бани с разбега в снег и там кататься, пока не окоченеешь, а следом снова в парилку и веником по спине и жопе, веником!       Вит рассмеялся, Сукуна скривился.       Алиса всерьез переживала, что Рёмен снова будет себя вести, как полное говно, но тот сегодня был удивительно сдержан. Даже почти не огрызался на Вита. И всякий раз настороженно смотрел на бабушку, изредка заходившую в кухню — то за водичкой, то за парой печенюшек. Он что, ее боится? Поэтому так скромничает? Алиса, развеселившись, чуть не подавилась от мысли, что сухонькая старушка могла заставить обосраться Рёмена «я-весь-из-себя-дохрена-бэд-гай» Сукуну.       Вит снова что-то затирал тому про древнюю Японию, и он слушал со скучающим видом, подперев ладонью щеку. Верх халата разошелся, и в разрезе стали заметны черные полосы на крепкой груди с аккуратной пуговкой нежно-розового соска. Сукуна тут же запахнулся и затянул плотнее пояс, но было поздно.       — Вау! Так у тебя татухи даже на груди! — восторженно запыхтел Вит, игнорируя предостерегающие взгляды Алисы.       — По всему телу, — безразлично сообщил Сукуна, и Вит присвистнул.       — А ну не свисти! Денег в избе нема будет, — бабуля появилась настолько неожиданно, что все трое вздрогнули. Сукуна — сильнее всех.       — Конечно, бабушка, я больше не буду, — успокоил ее Вит и снова повернулся к гостю. — А я думал, в Японии татуировки — это… ну типа табу? И что людей с ними недолюбливают.       Сукуна мрачно ухмыльнулся в свою кружку с чаем — Алиса сделала ему без лимона, хотя был огромный соблазн выдавить туда сразу весь сок и посмотреть потом на его изрисованное лицо. Впрочем, оно и сейчас было таким, что впору после его ухода проверять, не скисло ли в холодильнике молоко.       Вит между тем изо всех сил пытался дотянуться до банки сгущенки на полке. Алиса могла протянуть ему, но знала, что он достанет и сам, поэтому даже не пошевелилась.       — Ты че, ее дальше от края отодвинула? — возмущенно выдохнул Вит, загребая рукой пустой воздух раз за разом.       — Неа. Это просто ты плохо тянешься.       Сукуна, кажется, откровенно веселился, наблюдая за ее братом.       — Ну давай, пацан, пробуй еще, — он широко улыбнулся, обнажив белые зубы, и Алиса удивленно моргнула: раньше она не замечала, что у него такие хищные клычки, как у кошака. Вот не зря она его про себя манулом называет. — Ну же, постарайся, постарайся!       — Да я стараюсь, стараюсь! — пробубнил Вит. — Сеструнь, ну ты точно задвинула сгуху дальше, чем она всегда была!       — Нету ножек, нет сгущенки, — хихикнул Сукуна, и Алиса, готовая уже высказать ему все, что она думает о его отношении к своему брату, замерла, услышав звонкий заливистый хохот.       Это ржал Вит. Ржал от души, захлебываясь. Даже задело как-то — хрен когда он так с ней смеялся!       — Мне страшно нравится то, как ты легко относишься вот к этому, — успокоившись, он потрепал ткань штанов на собственных худых коленках. — Обычно носятся вокруг и жалеют, как щенка побитого. Задолбало — жуть просто! А с тобой правда по-другому, вот уже второй раз. Прикольно, Рёмен Сукуна.       Он наконец кончиками пальцев подцепил край банки и подтянул ту к себе. Шумно выдохнул и пробормотал что-то про mission complete.       — Кстати, пацан, — вполне миролюбиво начал Сукуна, ловко прокручивая чайную ложечку на костяшках, как заправский ударник. — Откуда тебе известно имя, которое я ношу? Ты что-то про духа говорил вроде.       — Ну зачееем… — проскулила Алиса, ткнувшись лбом в стол. — Он же теперь не замолчит, пока не перескажет все, что читал!       — А там немного, не переживай, — отмахнулся Вит и аж засиял, надулся как индюк, готовый по ходу к как минимум часовой лекции — по его меркам это было почти что недолго. — Итак! Про Рёмена Сукуну есть две основные версии. Первая — что это было злобное и очень опасное существо, терроризировавшее Японию в эпоху Хэйан. Про него известно не то чтобы много. Скорее так, скупое упоминание — ну был и был, чего бубнить-то, там в Японии столько нечисти, что твой тезка легко теряется на фоне всяких кицунэ, они и бакэнэко.       Сукуна аж зубами скрипнул от досады, кажется. Серьезно, ему обидно?       — А вторая версия какая? — сухо уточнил он, допив чай.       — А вторая совсем по-другому его преподносит, — с готовностью ответил Вит, чуть катаясь взад-вперед в своем кресле. — Считалось, что это был могучий самурай, который защищал простое население от злобных чинуш, мечтавших забрать себе все деньги крестьян. Этакий японский Робин Гуд.       — Чушь какая, — поморщился Сукуна. — И вообще, в эпоху Хэйан не было самураев. И кто такой этот Робин Гуд?       Вит и Алиса удивленно переглянулись. Кем надо быть, чтобы не знать хотя бы имя этого персонажа? Это ж считай культурный мем!       Прежде чем Вит открыл рот и выдал лекцию по английскому фольклору, машинка запищала, сообщив о завершении цикла стирки. Получив свои чистые и пахнущие цветочным кондиционером вещи, Сукуна испарился с такой скоростью, словно сам был нечистью, которую гнали отсюда полынным помелом. Алиса лишь растерянно подобрала с дивана аккуратно сложенный халат, перебирая пальцами влажный воротник.       Странный он какой-то. Агрессивный чистюля с якобы провалами в памяти. С чертовски правильной русской речью для японца — разве что слабый акцент и не до конца четкая «л» выдавали его. И красивый даже с мокрыми растрепанными волосами и едва заметной щетиной на скулах и подбородке.       Они пересеклись уже следующим утром. Сукуна время от времени сердито смотрел в небо, сыпавшее сегодня снегом, и колол дрова с такой озлобленностью, словно они у него всю семью держали в заложниках. Алиса прикурила и оперлась о забор.       — Утро доброе, сосед.       Он откинул со лба взмокшие волосы и ответил хмурым взглядом.       — Утро.       — Курить будешь? — она уже открыла портсигар, практически лишив его права голоса, и Сукуна, прислонив топор к колоде, подошел к ней. Принял сигарету из ее пальцев, понюхал ее с явным удовольствием, прикрыв глаза, и Алиса крутанула колесико зажигалки.       — Ну что, как тебе тут? — ее тянуло на поболтать. То ли чтобы получше узнать эту колючку, раз их теперь разделяет лишь хлипкий заборчик, то ли чтобы в очередной раз выбесить.       — Терпимо. Только я не подумал о том, что теперь на шабашки ездить далековато будет.       — А о нормальной работе не думал? Я вот на заводе работаю. Отсюда на рабочем автобусе езжу, он же и домой довозит после смены. Очень удобно.       — Че за завод? — Сукуна стряхнул пепел на землю и сплюнул в сторону.       — Консервный. Делаем всякие овощные и мясные штуки длительного хранения, сейчас вот большой заказ для военных — тушняк для них поставляют в том числе и с нашего завода. Ты телефоном еще не разжился? Тебе бы в отдел кадров позвонить да поговорить с ними, может хоть разнорабочим возьмут. Там норм зарплата, — Алиса докурила до фильтра и щелчком пальцев отправила сигарету в лужу, глядя, как на грязную воду медленно опускаются снежинки и тут же тают. Повернувшись к Сукуне, обнаружила, что тот смотрит на нее с отвращением. — Ну что? Что? Что тебе опять не так?       Он не ответил. В демонстративном молчании докурил свою сигарету и убрал бычок в жестяную баночку, прятавшуюся в кармане куртки.       — Ну, чувак, это перебор. Ты не находишь?       — Я нахожу привычку срать под себя омерзительной. А разбрасывать мусор в собственном дворе для меня равносильно этому. Нет, телефона еще нет.       Алиса почувствовала, как у нее краснеют кончики ушей. Раньше она как-то не задумывалась об окурках — ну подумаешь, папиросная бумага и остатки табака, все равно же быстро разложится! Сейчас, представив себе, сколько подснежников вылезет по весне в ее собственном дворе, когда окончательно сойдет снег, состроила мину. И впрямь такое себе.       — У меня вроде где-то валялся старый. Он рабочий, но там экран треснутый в уголке. Тебе симку надо будет купить местную… обычно продают по паспортам, но у тебя ж наверное паспорта нет?       Сукуна покачал головой.       — Тогда тебе нужны будут валютчики. Они стоят у блошиного рынка на Дзержинке. Ты вообще город как знаешь?       — Более-менее изучил центр и ближайшие к нему районы. Дзержинку знаю, мимо рынка ходил.       — Вот тебе туда. Они без паспорта симки толкают вообще без проблем. Она будет на другого человека, правда, и скорее всего уже мертвого, но подозреваю, тебе на это плевать.       — Абсолютно, — подтвердил Рёмен.       Алиса сбегала за телефоном, отдала Сукуне, уточнила зачем-то, умеет ли он пользоваться им. Явно же уме…       — Разберусь.       А. Понятно. Господи, какой же он странный, словно не то что из другой страны, а вовсе из другой эпохи.       — Но по ходу это жуткое старье.       Ей немедленно захотелось стукнуть его. Этот телефон был подарком родителей в честь получения первого паспорта в четырнадцать лет.       — А ты, Рёмен Сукуна, по ходу тот еще любитель разглядывать зубы дареных коней, да? — съязвила она, и он удивленно на нее посмотрел. Кажется, не понял.       Да и фиг с ним.       Откозыряв ему двумя пальцами, Алиса отправилась в дом. На секунду оглянулась и, убедившись, что Сукуна скрылся за дверью, шустро подобрала уже размякший окурок из лужи.       Деревенский быт сожрал Сукуну и не подавился: колка дров и ежедневная топка печи стала уже привычной рутиной, позволяющей еще и мышцы держать в тонусе. В Малоохтинке жило несколько одиноких старух, схоронивших своих мужей и теперь отбывающих последние годы жизни бобылихами, и они, заметив молодого да крепкого новосела, принялись штурмовать его просьбами помочь то с одним, то с другим. Сукуна думал поначалу посылать их, но одернул себя: решил же подстроиться, а не идти напролом. В итоге к своему огромному удовольствию он обнаружил немалый плюс в помощи немощным старухам: денег они ему не давали, зато еды с собой совали столько, что только руки успевай подставлять. Тут тебе и домашние соленья, и банки с супами, и гусиная тушенка — не понравилась до жути, но еда есть еда — и жареная картошка с луком, которую он очень оценил еще в кутузке. Здесь ее делали со шкварками — довольно забавное слово, которым обозначали бекон. И пирожки… к пирожкам у деревенских было совершенно особенное отношение. Тут их делали, кажется, все. Сукуна не удивился бы даже если бы их умели печь даже совсем мелкие дети.       Но таких вкусных, как у Алисы, не делал никто.       Эта девчонка настырно появлялась в жизни Сукуны все чаще. Позвала в баню, где ему совершенно не понравилось из-за температуры и духоты, и он свалил оттуда поскорее, хоть и ни за что и никогда бы не признался в том, что ему там просто стало хреново. Впрочем, вышел он оттуда чистый до скрипа, и по крайней мере был этим доволен. Алиса отдала ему на днях старый телефон — Сукуна просидел весь вечер, вспоминая, как им пользовался Юдзи, а когда открыл для себя русскую клавиатуру, выругался от души, но в конечном итоге все же освоился со странной штукой, напоминавшей черное зеркало — и подсказала, где можно взять симку, если ты лошара беспаспортная. Он ее купил на следующий же день, поймав попутку до Рязани. Проверяя, как работает связь, случайно жмякнул пальцем не туда и открыл фронтальную камеру. Только тогда понял, как зарос, и задумался над тем, чтобы подстричься. Тратить деньги лишний раз не хотелось, но челка уже давно лезла в глаза, и Сукуна зашел в какую-то парикмахерскую с неброским оформлением вывески. Дородная женщина с тремя подбородками и густо подведенными глазами выслушала его пожелания, кивнула, не сказав ни слова, и получасом позже Сукуна, который от этой тетки ничего стоящего заранее не ожидал, с удивлением вытаращился на себя в зеркало. Он был уверен, что баба предпенсионного возраста не сможет подстричь нормально, и обязательно его оболванит, но нет. Опрятный андеркат с безупречно ровными выбритыми висками смотрелся… стильно, что ли. Волосы она ему зачесала назад, хоть он и не просил, и поставила какой-то густой дрянью. Вроде пацаны из магического колледжа такой же пользовались, модники хреновы.       Что ж, теперь и Сукуна к ним присоединился.       Он честно думал сразу съездить на завод, но вовремя вспомнил, что сегодня суббота, а значит, скорее всего отдел кадров выходной — видимо, тут по этому правилу жили все офисники. Воскресенье тоже отпало. Незадача.       Раздраженный, он поймал еще одну попутку и доехал до деревни. Водитель, пожилой обрюзгший мужик, все косился на него, иногда даже откровенно глазел, пытаясь рассмотреть, чего там под капюшоном, но все-таки не стал докапываться. А Сукуна сделал для себя неприятное открытие — после того случая в заброшке, где он отхватил и по морде лица, и по почкам, и вообще по всем жизненно важным органам, он начал       бояться.       Рёмен Сукуна боялся, блядь. Городской гопоты. С приплыздом, че.       Этот страх не остался там, в этой двухэтажке, державшейся на соплях и одном честном слове, нет. Он удобно устроился у него на шее и свесил ножки с плеч. И всякий раз, когда мимо Сукуны проходили четкие пацаны в штанах с двумя полосками, в речи которых запутался бы и самый опытный лингвист, он внутренне замирал и пытался слиться со стенкой. Пальцы ног моментально холодели, по позвоночнику прокатывался крупными каплями пот, нервы вытягивались в натянутую струну — тронь и все, пиздец. Не было ни Сукуны, ни его жизни в России. Вот какого хуя он тут настолько ни к чему не подходит?       Какого хуя он никогда и ни к чему не подходит?! Что за сраная карма, а?       Он был уверен, что всесильные говнюки там, на пушистых облачках, или где еще эти мудилы обитают, просто беспрестанно ржут над ним. Может, даже ставки делают — развлекаться-то надо как-то, да?       Сука.       Увлекшись собственными нерадостными мыслями, Сукуна сдуру хлопнул дверью сильнее, чем следовало, и вслед через стекло понеслись возмущения и ругань. Он даже не нашел в себе сил показать водиле средний палец — скинул капюшон, едва шагнув на территорию деревни, и угрюмо поплелся по центральной дороге. На его пути попались три старухи, среди которых была соседская бабка, и Сукуна вздрогнул, вспомнив ее слова о том, что он смердит кровью. Опустив пониже голову, быстрым шагом прошел мимо, пока та его не заметила.       Надо думать о том, что дома снова разжигать огонь, который наверняка давно потух.       Надо не думать о том, что он помнит, как воняет горелая плоть.       Откуда он это помнит?       У дома Алисы — вроде, как он понял из разговоров соседей, ее фамилия была Лидвинская — стояла заниженная девятка с наглухо затонированными стеклами. Сама же Алиса, закутавшись в вязаный кардиган, разговаривала с водителем. Он уже не в первый раз приезжал за то время, что Сукуна здесь жил. Сначала прикатил сразу после Нового года, и перегаром от него разило так, что хотелось закусить. Сукуна тогда, сев у забора на бревно, выдолбленное на манер лавочки, курил и вполуха слушал их разговор. Алиса, которая изначально явно не хотела общаться со своим ухажером, по мере беседы таяла все больше, а когда тот сунул ей в руки помятую коробку конфет и поздравил с Новым годом, по ходу окончательно поплыла. Немного же нужно, однако, чтобы ее впечатлить.       Сейчас Сукуне было абсолютно насрать на то, о какой там любовной поеботе эти двое говорят. Целью было доползти до собственной двери, затопить печь пожарче — обещали близкое похолодание — и что-нибудь сожрать. Например, себя. Со всем отвращением к себе и постыдной… жалостью? Фу, какая мерзость.       Но когда он услышал обрывок разговора, то застыл на пороге, навострив уши. Хорошо, что отсюда голубки точно не увидят, что их откровенно подслушивают.       — Олежа, ну как ты себе это представляешь? Какие я могу иметь дела с этими бандюками? Приду я к ним и что скажу?       — Ну котен, правду скажешь, конечно. Вот, типа, братик у меня болеет, нужны таблетки, а ему их выписывать отказываются, типа только для взрослых. Они ж тоже люди, там семьи у многих, с детьми. Волков — человек уважаемый, двух сыновей воспитал. Думаешь, не поможет?       — Ага, по доброте душевной, — Алиса фыркнула, и Сукуна легко представил, как она недовольно закатывает глаза. Это было ее любимой реакцией на чушь. Его, впрочем, тоже. — Олег, не смеши. Они с меня три шкуры спустят за эти колеса. Тут в аптеках-то препарат стоит уже под двадцать пять тысяч за одну упаковку, а они сколько запросят? Сорокет и проценты в виде раздвинутых ног?       — Алис, ну че ты из них уродов каких-то делаешь! — этот Олежа зазвучал так возмущенно, словно оскорбили лично его семью. — Волков же твоим заводом владеет! Скажешь ему, мол, я ваша, и все такое.       — Хуяша! Еще скажи на брудершафт с ним пить и вместе петь Вороваек.       — Котен. Ну ты же понимаешь, что к весне из-за феника Виталя начнет пускать слюну?       — Да понимаю, — судя по глухому звуку, Алиса привалилась к стене. — Не понимаю только, что делать. Ну не идти же реально на поклон к крупнейшей ОПГ в Рязанской области?       — Малыш, возможно, это единственный рабочий вариант. Если хочешь, я тебя к ним отведу. Заодно и про себя напомню, авось возьмут наконец.       — Так это твой план, да? — голос Лидвинской зазвучал устало и разочарованно. — Привести им нового клиента и тем самым напроситься в их группировку? Отличная идея. Есть одна проблема — не такой уж и крупный я клиент. Мне просто надо немного таблеток, которые и так продаются в аптеке, только и всего. Это даже не наркотики.       — Как ты могла такое обо мне подумать, котен! — и снова это возмущение. Такое наигранное, что Сукуна только диву давался, насколько его соседка порой наивна и слепа. — Я бы никогда! Ни за что! Я ж помочь тебе хочу, малыш, я ж вижу, как ты таешь на глазах. Вон, худеешь и худеешь. Одни глаза скоро останутся.       — Я подумаю, — пф, таки прогнулась. Идиотка, че сказать. — Зайдешь? Бабули и Вита нет, они по гостям разошлись, я одна. Мы бы могли…       Сукуна презрительно скривился. Началось, блять.       — Не-не, малыш, не могу, дела. Надо ехать в Рязань.       — Ты ж только минут двадцать назад говорил, что весь день свободен.       — А, ну это… пацаны написали вот только.       — Олег, ты даже телефон в руки не брал.       — Все, малыш, мне пора! Ты подумай про Шершней и напиши, лады? Бип!       Сукуна подпирал плечом стену, вслушиваясь в неровное чихание мотора. Что за сраное «бип»?       Когда девятка отъехала, он выглянул из-за угла и увидел Алису, застывшую на пороге с пустым взглядом, упершимся в мерзлую землю под ногами.       — Голос! — рявкнул он, и Лидвинская подпрыгнула от неожиданности, вскрикнула напуганно. — Хорошая девочка. Косточек у меня нет, но могу кинуть палку, — и осклабился. Алиса растерянно хлопнула ресницами.       — Ты совсем дебил? Что за шутки такие? — губы обиженно дрогнули. Смотри-ка, как, оказывается, легко нас задеть!       — А никаких шуток, малыш. С тобой тут как с псиной обращаются, водят за нос, предлагают всякие грязные авантюры, а как только ты намекаешь на романтический перепихон, сливаются, потому что для этого ты, видимо, не годишься даже такому лошку как вот этот, — и Сукуна мотнул головой в сторону удаляющейся девятки. — Так почему нельзя тебе отдать команду? Псина на то и псина, всегда ее выполнит. Или ты бежишь только к ноге своего хозяина?       Он замолчал, довольный произведенным эффектом. Алиса смотрела на него снизу вверх блестящими от непролитых слез глазами, не мигая, ноздри то и дело раздувались, губы дрожали все сильнее, выгибаясь уголками книзу. Девчонка открыла рот, но так ничего и не произнесла, только сглотнула судорожно.       — Пиздец ты жалкая, видела б только себя со стороны, — Сукуна достал из пачки сигарету и закурил. — Об тебя вытирают ноги и ни во что не ставят, а тебе самоуважения не хватает это признать. Бесишься на меня сейчас? Ну бесись на здоровье. Только если ты себя не уважаешь, с хера ли я тогда должен?       Он сплюнул ей почти под ноги, и в эту секунду она отмерла. Подскочила так резво, что он не успел среагировать, и залепила такую пощечину, что Сукуна, оглушенный и изумленный, даже удивился, почему от леса не срезонировало эхо. Сигарета выпала из приоткрытого от удивления рта.       — Пошел на хуй! — прошипела она ему в лицо, снова вцепившись в куртку и наклонив Сукуну к себе так, что шов воротника больно врезался в шею. Она уже однажды так делала, и тогда на мгновение Сукуна даже ей восхитился — ну надо же, слабоумие и отвага в чистом виде. В состоянии бешенства Алиса даже была по-своему хороша собой: гнев, отчаяние и обида искажали неприметные черты, превращали скорбную линию губ в злобный оскал, подсвечивали глаза изнутри яростным пламенем. Вот сейчас она даже казалась живой.       Все оборвалось так же быстро, как и началось. Этот порыв словно отнял у нее всю энергию. Алиса обмякла, отпустила Сукуну и молча ушла в дом, больше не сказав ни слова. Он еще пару минут подождал — ну а вдруг ей будет, чем дополнить свою пылкую, но немногословную речь? Но она больше не вышла, и он, довольно ухмыляясь себе под нос, отправился к себе. Щека горела.       Настроение у Сукуны стало гораздо лучше.       Алиса долго лежала на кровати, глядя на гирлянду. Сегодня мягкий теплый свет не заставлял Алису мечтать, а безжалостно подсвечивал всю бессмысленность ее жизни. А начал это Сукуна. Какая же тварь, а… вот так взял и…       Сказал ей все, как есть.       Алиса моргнула и почувствовала, как слезы, не удержавшись в глазах, покатились по вискам прямо в уши. Ощущение мерзкое, просто пиздец — скорее вытерла их и снова моргнула, проясняя затуманенное зрение. Она была готова слушать от близких, что Олег творит какую-то дичь по отношению к ней, готова была даже сама периодически об этом себе напоминать — и затем прощать снова. Закрывать глаза на то, что ее больше не любят, да и любили ли вообще, большой вопрос. Закрывать глаза на измены. Закрывать глаза на отсутствие подарков все эти три года. Закрывать глаза буквально на все!       Но теперь, когда оказалось, что со стороны все видно настолько ярко, что это с ходу разглядел даже практически незнакомый человек, закрывать глаза стало слишком сложно. Нет, она, наверное, справится… но…       Ей нужна опора. Ей просто нужна хоть какая-то опора. Она устала барахтаться в болоте, пытаясь нащупать носками илистое дно. Почему хоть что-то не может в ее жизни идти правильно?       Олег никогда ей опорой не будет точно. Только будет тянуть ее на дно. Вон… уже пытается.       Алиса вытерла покатившиеся снова слезы и села на кровати, поджав под себя ноги. Потянулась за телефоном.       «Олег, надо поговорить. Серьезно поговорить. Лучше лицом к лицу. Приедешь?»       Пан или пропал. Если приедет — даст последний шанс. Точно последний, без вариантов. Если нет — расстанутся сегодня же.       Ответ пришел только через пару часов, когда дома уже были и бабушка, и Вит, и они втроем собрались за кухонным столом, чтобы выпить чая со свежими плюшками, которыми угостили соседи.       Алиса ушла к себе — Олег прислал голосовое, и слушать его при всех ей не хотелось.       «Котен, что-то срочное? Я занят, мы тут с пацанами тус… работаем» — и все это, пока на фоне бубнит какой-то репчик о телках и бабках.       Алиса горько улыбнулась. Она давала себе обещание. И давала Олегу шанс.       «Нам надо расстаться»       Сукуна проснулся ни свет ни заря. За окном стояла непроглядная тьма, но за мгновение до того, как он отошел от него, в окне дома через забор зажегся свет. Сукуна прищурился, разглядывая силуэт Алисы — как потягивается, чешет растрепанную голову, ходит по кухне то с чайником, то с кружкой.       «На работу собирается», — осенило его. Вспомнились и ее слова про автобус, который отвозит ее на завод. К тому же сегодня был понедельник — значит, все офисные сегодня приступят к новой трудовой неделе.       Он собирался споро, кинул в вещмешок свое подобие документов, какой-то нехитрый перекус на случай, если все затянется, и зарядку для телефона — тот, что ему отдала Алиса, быстро разряжался. Умылся, зачесал волосы, укутался потеплее — и, дождавшись, когда соседка выйдет из дома, сонно зевая и еле переставляя ноги, отправился следом.       Алиса покосилась на него, но не сказала ни слова. Сукуна не пытался с ней заговорить — понятно же и без того, что он ее вчера крепко обидел. Едва ли она снова захочет с ним общаться.       Да и невелика потеря. Она была ему полезна достаточное время, Сукуна от нее получил все, что хотел.       Что-то внутри неприятно грызануло: а вот если бы не наехал вчера на девчонку, она могла бы тебе еще не раз помочь. Да и просто огрызаться друг с другом было даже… занятно.       Подошел автобус с табличкой «РКЗ», и Алиса поднялась в салон, поздоровавшись с водителем и пассажирами. Сукуна юркнул следом и уже хотел было сесть на свободное сиденье, как водитель довольно грубо окликнул его.       — Слышь, я всяких левых зайцев не вожу. Ты из какого отдела? Я тебя не помню, красивого такого.       Сукуна судорожно прикидывал, чего бы соврать, чтобы правдоподобно. Вот щас его выпнут отсюда, и придется ловить попутку или вовсе такси вызывать и тратить деньги, а заодно и время…       — Выходи, короче, мне потом еще объяснять, почему какой-то тип со мной поехал до консервного.       Он уже двинулся было к выходу, матеря про себя весь этот ебучий свет, как за спиной раздался низкий девичий голос:       — Да он новенький просто, запамятовал, видимо, свой отдел с перепугу, дядь Саш. Вы ж как гаркнете, тут даже свое имя от страха забыть можно.       Серьезно, Алиса за него вступилась после вчерашнего? У нее не просто нет ни капли самоуважения, оно там вообще в отрицательный рост пошло.       Однако какая-то крохотная часть Сукуны была сейчас откровенно благодарна девчонке.       — Он наш новенький транспортировщик. Сандара на работе пока еще нет, непонятно, когда выйдет, вот и перекинули пока к нам.       — Ааа… а че молчал? Язык, что ли, проглотил? Неужто я и правда людей так пугаю, — и мужик басовито рассмеялся, ударяя ладонью по рулю. Ни капли раскаяния, одно удовольствие.       Сукуна опустился на свободное место — оно оказалось как раз рядом с Алисой. Она упорно смотрела в окно, делая вид, что не замечает его, и он пытался понять, что сейчас сказать-то. Все та же крохотная часть Сукуны, отвечающая за здравый смысл, подсказывала ему, что сейчас не стоит лишний раз ее подкалывать и обижать. Но и сказать «спасибо» было выше его сил.       Наконец он едва слышно выдавил из себя:       — Не думал, что ты заступишься. Еще и соврешь. Очередной социальный контракт?       Алиса повернулась и посмотрела на него удивительно спокойно, словно насквозь видела со всеми потрохами. Ему стало неуютно, и он нервно повел плечами.       — Не за что, Рёмен Сукуна.       Надела наушники и, откинувшись на спинку сиденья, заснула.       На проходной она вместе с остальными рабочими показала рюкзак и прошла дальше, на сам завод, а Сукуна остался заполнять анкету. Расспросив охрану, выяснил, что после обеда сюда выходит сотрудница отдела кадров и забирает скопом анкеты на дальнейшее рассмотрение. Сукуна решил действовать наверняка и отдать свою лично в руки.       Перекус в виде пары сэндвичей оказался очень кстати — он просидел на проходной почти до часа дня. Как только появилась блондинка средних лет с длиннющими искусственными ресницами и такими же длиннющими наращенными ногтями, охранник позвал Сукуну, и тот подошел к женщине.       — Это вы у нас на кого? — лениво листая анкету, спросила она, одновременно жуя мятную жвачку. — Офисному персоналу татуировки на лице иметь запрещено.       — Я на транспортировщика.       — Агааа… тогда пойдемте со мной. Андрей, выдай молодому человеку разовый пропуск. Нам просто нужен транспортировщик как можно скорее. Одного призвали, второй после Нового года перевелся в другой отдел, у третьего умерла мать, и он улетел в родное село, вот только отпуск попросил на днях за свой счет. В общем, ситуация патовая, оставшиеся не вывозят, — все это блондинка рассказывала Сукуне, ведя его длинными коридорами и лестничными пролетами в кабинет отдела кадров. За стенами гудело, дребезжало, голодно урчало, и он догадался, что как раз там находится производство. — Так, — она остановилась так резко, что Сукуна едва не влетел ей в спину. — А что у вас с гражданством? Почему прочерк? И почему не вписали паспортные данные?       — Потому что я апатрид, — странное слово отложилось в памяти еще с первых дней пребывания в этой стране. Сукуна был готов, что блондинка даже не знает, что это такое, но она задумчиво потерла подбородок и сосредоточенно кивнула.       — У меня опыта по оформлению апатридов еще не было, но, может быть, Наталья Петровна знает, что делать.       Наталья Петровна, глава отдела кадров, оказалась высокой сухопарой старухой с крашеными в черный цвет волосами, собранными в высокий пучок. Первая ассоциация — всадник на бледном коне, только вместе коня массивный стол из светлого дерева.       Но и хрен бы с ней, с этой ассоциацией. Главным было то, что она действительно знала, что делать.       — Процесс оформления апатридов ничем не отличается от остальных, — сухо произнесла она, листая анкету и проверяя документы Сукуны. Выстрелила в его сторону внимательным взглядом: — Откуда узнал о вакансии? Мы реклам вроде не даем. Кто-то знакомый тут работает?       — Да, эта… Лидвинская.       — О, Алиска! — подала радостный голос молоденькая девчонка за столом у окна. — Моя одноклассница бывшая.       — Да пофиг, — буркнул Сукуна. — Значит, вы меня берете?       — А ты работать-то точно будешь? — фыркнула пухлая брюнетка и громко засербала чаем.       Наталья Петровна бросила на Сукуну короткий взгляд из-под тонкой оправы очков.       — Этот — будет. По нему видно, что не балду пришел пинать. Выключи свой махровый национализм, Бегловская. Вспомни, когда сразу дюжина наших пацанов под мобилизацию попала несколько лет назад, как за их места всеми руками и ногами цеплялись татары, буряты и казахи. Работали за пятерых. А этот еще и из Японии. Там народ весьма трудолюбив.       Получасом позже Сукуна вышел на улицу с направлением на медобследование. Выдохнул, даже слабо усмехнулся: дело практически сделано, осталась сущая ерунда. Покрутил головой по сторонам и заметил в нескольких десятках метров от себя пустующую курилку. Туда и направился.       Не успел достать сигарету, как под нос сунули другую, с закрученным в спираль концом. Сукуна скользнул взглядом по черным ногтям, заранее зная, кто перед ним.       — Судя по направлению в пятую поликлинику, тебя берут, — почти равнодушно проронила Алиса. Затянувшись, запрокинула голову и выпустила дым в хмурое небо. — Снег передавали. Настоящая зима идет наконец, а то задержалась в этом году. Так что поздравляю, теперь у тебя будут деньги на дрова, уголь и прочие прелести цивилизации. Даже электричество себе сможешь подключить.       Сукуна кивнул. Ему отчего-то было пиздец неловко после вчерашнего.       — Я думал, ты меня теперь будешь игнорировать до конца своих дней, — признался он наконец.       Алиса докурила сигарету, ловким движением швырнула окурок в урну и развернулась, чтобы уйти в цех. Сукуна был уверен — она ему ничего так и не ответит, но уже у самой вертушки она оглянулась на него и тихо сказала:       — Ты конченый мудак, но благодаря сказанному тобой я вчера смогла порвать эти недоотношения. Так что… мне тебя даже поблагодарить, по-хорошему, стоит, но вот этого ты точно не дождешься. Псины же только лаять умеют, да?       Турникет запищал, пропуская Алису внутрь, и Сукуна остался на улице один. За шиворот упала одна снежинка, вторая, третья, и он натянул на голову капюшон.       Отчего-то едва расцветшая радость от близкого трудоустройства испарилась. На языке пекло от горечи, но что-то подсказывало Сукуне — это был вовсе не табак.       — Какой же ты упрямый, Рёмен Сукуна. Придется напомнить тебе правду через боль.       Ладонь Высшего крепко сжала маленький сверток с начертанными на нем защитными письменами.