Глава 6. Идеальный шторм

I'll be a killer whale when I grow up I'll be a vulture I'll be an animal A carnivore I'll be a monster

* * *

I'll be a hurricane when I grow up An ugly thunder I'll be a forest fire about to flood Over an empire

© Wintersleep — Orca

      Миша Светлаков, он же Миша-сан, как его в шутку прозвали коллеги после одного случая с японцем-апатридом, не считал себя смелым человеком. Какая уж тут смелость, когда за тобой семья, состоящая из трехлетней лапочки-дочки, красавицы жены да пожилых родителей. Тут волей-неволей трижды подумаешь, а лезть ли тебе в какую-нибудь залупу, и четырежды скажешь себе «Отставить».       И из этого вытекало то, что Миша-сан не только смелым человеком себя не считал, но и порядочным — тоже.       А ведь в милицию семь лет назад он пришел именно для того, чтобы быть смелым и порядочным. Потому что ну а как иначе? Кому ловить преступников, кому спасать людей, кому своей широкой грудью прикрывать страну от разбоя?       Осколки радужных иллюзий, когда те рушатся, всегда больно ранят — это аксиома. Миша в первые же недели работы в отделе понял, что стране его защита не особо-то и нужна. Россия, не оправившаяся после лихих девяностых, суровых нулевых и кризисных десятых, радостно прыгнула в бандитские двадцатые, и оказалось, что вроде как всех все устраивает. Ну ладно, не всех, но недовольные быстро замолкали — чаще всего не по своей воле и порой даже посмертно. Владельцы подпольных казино делились выручкой с главарями группировок, а те в свою очередь их крышевали. Владельцы клубов открывали под ненавязчивым предлогом обычного стриптиза для скучающих мужей за сорок самые настоящие бордели, и группировки не заставляли себя долго ждать и тут: прикрывали, помогали, подчищали следы, а взамен получали хрустящие купюры — да не рублями, а долларами, мэйд ин юса, чтоб их. Дилеры толкали опиум народу, оружейные бароны доставали через черный рынок обмундирование и самое современное импортное оружие для частных военных компаний — и в этом тоже были замешаны группировки. Пострел везде поспел, хуле.       Мирный люд, конечно, страдал от всего этого, но когда проблемы индейцев волновали шерифа?       Серега-сан — та же самая история, с тем же самым японцем — сегодня недовольно бурчал на все вокруг, натягивая в раздевалке рабочую форму. Досталось даже непривычно яркому солнцу в январской вышине.       — Не ну капец, а. Ты посмотри, как херачит! Там же еще и снег лежит, глазам просто кранты будут, стоит только на улицу выйти…       Миша кивал, поддакивал, но сам толком не понимал, чему. Он уже вторую минуту просто таращился в зеркало, вмонтированное в обратную сторону дверцы шкафчика.       То молчаливо сообщало, что все плачевно. Морда не встречалась с бритвой уже почти неделю и вся поросла неопрятной клочковатой щетиной, под глазами залегли нездоровые тени, волосы были не стрижены третий месяц и не мыты пятый день.       Жена вчера читала дочурке стишок про Чучело-мяучело перед сном. Впору уже это Чучело самому косплеить. Или как там называют этих блаженных в цветных шмотках и с париками на башках?       Страна воюет который год, а эти чему-то радуются.       Хотя… может, для того и радуются, чтобы окончательно крышей не слететь?       Может, и Мише стоит попробовать, а? Ну а вдруг сработает?       Он криво ухмыльнулся своему отражению и с громким скрежетом закрыл шкафчик.       Откуда ж ему было знать, что этим же вечером, когда его дежурство подойдет к концу, он будет смотреться в это же зеркало уже не с усталым отвращением, а с самой настоящей ненавистью. И еще — страхом.       Серега-сан снова был тут как тут, не замечая состояния своего напарника, стащил с себя пропахшую по́том форму и небрежно пихнул ту в рюкзак, чтобы постирать дома. Что-то болтал болтал болтал, кажется, звал на пиво да конечно но не сегодня что-то малая прихворала надо в аптеку да нет я сам заеду ага давай до скорого.       И все это — не отводя воспаленного взгляда от отражения. Еще утром там отражалось хоть и подобие, а все-таки человека, а не зверины загнанной. Теперь же…       Миша уткнулся лбом в холодное стекло и зажмурился, бормоча про себя, что ему ничего с этим не сделать, он всего лишь крохотный винтик в бездушной машине, он бессилен, он       ж а л о к.       Перед внутренним взглядом — "Нива" с непримечательными номерами, и в нее нарочито вежливо заталкивают девчонку. Когда человек с пассажирского сиденья открывает дверь, чтобы вылезти наружу, Миша в последнюю секунду различает того, кто находится за рулем, и мир вокруг теряет краски и контрастность, схлопываясь до лица Влада Волкова. Даже в темных круглых очках он слишком приметен, но в принципе даже особо и не таится. Ну, машину поменял. Ну, сам за девочками не ходит. Но нетерпеливо барабанит пальцами по рулю и срывается с места, как только сутенер, только что за бесценок продавший ему очередную душу и очередную жизнь, покидает салон.       Заметив Мишу, мужик козыряет ему и щербато скалится, явно издеваясь. А тот не может отвести взгляда от Нивы, пока она не скрывается за ближайшим поворотом, унося от него чудовище за рулем, пока еще живую жертву на заднем сидении и остатки совести и чести самого Миши.       И вот сейчас, спустя пару часов после этого, когда девочка уже наверняка мертва, Миша, глядя в заляпанное зеркало на собственное жалкое и убогое ебло, даже не может сказать, кто здесь бо́льшая тварь. Волков ли младший, о жестокости которого ходят слухи по всей Рязанщине?       Или все-таки Миша-сан, который, как и все остальные в этом городе, просто покорно закрывает глаза на все происходящее?       — Да чего ж оно все никак не сходится-то, а?!       Вит раздраженно отшвырнул в сторону тетрадь с недоделанным домашним заданием по физике и, скрестив руки на груди, уставился в стену сердитым взглядом. Казалось бы, задача из разряда «раз плюнуть», да только у него никак не получались те же данные, что и у одноклассников, с которыми он как раз переписывался в общем чате. Какого, спрашивается, хрена.       — Ладно, — буркнул он, подкатившись к компьютеру. — Физика подождет.       Язык программирования оказался легким для пацана со светлым умом, а Вит без лишней скромности мог назвать себя именно таким. Да, он явно до конца жизни будет кататься в этой металлической громадине, наблюдая за тем, как его ноги иссыхают до костей, но зато мозгами его природа не обделила. Школьную программу Вит щелкал как орешки — ну, не считая этой чертовой задачи по физике, ага — и шел по ней с уверенным опережением, поэтому учителя давно предлагали ему закончить обучение экстерном. Вопрос только в том, что делать дальше и куда поступать.       Пока что Вит планировал делать простенькие — ну или не очень — сайты и боты для мессенджера, где сейчас зависали почти все. Несмотря на сычевание в четырех стенах, знакомых у него было много, самых разных возрастов, и кому-то требовался удобный и красивый сайт для бизнеса, а кто-то не отказался бы от бота, с которым вести свой канал будет куда удобнее. Вот Вит и взялся за это дело — давно задумывался, а перед Новым годом решился окончательно, когда преподаватель по информатике посоветовал ему копать глубже в этой сфере.       Вот только…       Вит покосился на таблетницу, ехидно раззявившую все свои семь ртов в немой насмешке. Еще несколько дней — и его препарат закончится. Он уже прошерстил все, что мог найти — цены на эсликарбазепин взлетели, но это полбеды. Ему его нельзя. Просто, блин, нельзя! До восемнадцати лет — ни-ни. А Виту вот только тринадцать в декабре исполнилось.       Фенобарбитал за пять лет осыпет ему мозги, как рощу в сентябре, перемешает все извилины и завяжет их в узел так, что Вит соображать перестанет. Зависит, конечно, от дозировки, но это в любом случае удар и по памяти, и по концентрации, и в целом по ЦНС.       Вот и что делать?       Вит побарабанил пальцами по столу. Сосредоточиться не получалось — хоть убей. Ни на физике, ни на изучении кода.       Дверь распахнулась, и в комнату абсолютно бесцеремонно ввалился их новый сосед. Вит захлопал глазами, разглядывая широкую и наглую улыбку на его лице.       — Ни за чем таким тебя не застукал? Бля… блин. Обидно. Меня сестра твоя сюда отправила, — и завалился на его кровать, удобно загребя под голову обе подушки.       — Я думал, вы с Алисой в ссоре. Видел из окна, как ты ей что-то сказал, и она тебе втащила. У меня в комнате аж стекла зазвенели, — Вит не стал расспрашивать ее, что случилось, потому что знал, что это бесполезно, но выводы для себя сделал: Сукуна чем-то очень сильно Алису обидел. Поэтому разговаривал сейчас с ним Вит крайне сухо.       — Ой, пацан, и ты туда же, — Сукуна закатил глаза и взъерошил волосы. — Она, между прочим, мне даже благодарна. Сама сказала.       — Ага. Она, может, и благодарна, а я тебя в следующий раз перееду нахрен, — не глядя на него, буркнул Вит. Дотянулся до тетради по физике и снова принялся штурмовать несносную задачу.       Сукуна аж присвистнул. Тут же осекся и с тревогой уставился на дверь.       — Бабуля сегодня тихая, бить тебя за свист в доме не будет, — махнул Вит рукой. — Но ты так ее боишься, что любо-дорого смотреть. Пожалуй, я просто попрошу ее отлупить тебя мухобойкой, если ты еще раз нашу Алиску расстроишь.       — Завали, а, — зевнул Сукуна и зажмурился, массируя веки пальцами. — Дай подремать. С утра торчал в поликлинике на этой сраной медкомиссии, не выспался ни хрена.       — А у себя дома не спится, да? — едко поинтересовался Вит. Сукуна открыл один глаз и покосился на него.       — У вас сегодня баня. Я уже заметил, что это всегда второй выходной твоей сестры.       — Надо же, даже расписание ее выучил… и ты сам себя пригласил, или как?       — Арису сама до этого сказала, что я могу сюда ходить. Вот я и пришел. Да и телефон зарядить надо.       — Наглость — второе счастье, — покачал головой Вит и все-таки отложил физику. Без толку, пока тут этот гремлин, которому приспичило потрындеть. — И вообще, купи себе хороший повербанк. А лучше — узнай, как ты можешь себе подключить электричество… так. Еще раз, как ты назвал сеструню?       — Арису. У нас с буквой «л»… «л»… «л», я сказал! — Сукуна трижды попытался произнести эту букву четко, и каждый раз проигрывал в этой схватке русской фонетике, а Вит уже откровенно начал угорать, наблюдая за ним. — Короче, в Японии этого звука нет. Поэтому ее имя звучало бы именно так. Она сама спросила, еще во время знакомства.       Сукуна, видимо осознав, что поспать здесь ему не светит, рывком поднялся с постели и принялся расхаживать по комнате. Хмыкал, разглядывая плакаты с музыкальными группами, изучал рисунки с героями манги и аниме, водил глазами по книжной полке.       — Так вот откуда ты столько о моей стране знаешь, — он подцепил кончиком пальца пыльный корешок и вытащил «Нихон сёки». Вит слегка покраснел — он читал ее всего один раз и уже половину, наверное, забыл. Если Сукуна сейчас надумает гонять его по истории Японии, он знатно облажается. — А это что за хрень?       Вит проследил за его взглядом и обнаружил, что Сукуна рассматривает подставку с дисками. Там в основном были игры. Сейчас диски уже никто не покупал, но вот лет семь назад они еще были в ходу, поэтому свои Вит бережно хранил — мало ли? Никогда нельзя полагаться только на интернет, всегда лучше иметь еще и физический носитель.       — Тут все мои любимые видеоигры, — пояснил он.       — Сталкера не вижу. В него играл… кгхм, один мой знакомый, — и Сукуна нервно потер лоб, будто на самом деле соврал. Стеснялся того, что сам играет, что ли?       — А что за Сталкер? — нахмурился Вит. — Не слышал о такой игре.       — Ну типа… когда Чернобыль еб… бахнул. Там постапок, радиация, монстры и все такое. Седая старина, вроде бы, годов двухтысячных, — Сукуна мучительно нахмурился, будто извлекал из своей памяти все, что мог, об этой игре.       — Альтернативная история какая-то, что ли? — удивился Вит. Сукуна тоже, судя по всему, удивился.       — Почему альтернативная? У вас еще во время этого… как же… СССР, вроде… четвертый реактор в Чернобыле рванул в восьмидесятые, из-за этого ушел ваш правитель и развалился этот самый СССР. А в Японии лет на двадцать-тридцать позже похожий взрыв произошел на Фукусиме.       Они смотрели друг на друга с минуту, и походу оба чувствовали себя дураками.       — Сукуна, — осторожно начал Вит. — Алиса упоминала, что у тебя проблемы с памятью, но ты себе явно создал какую-то свою собственную реальность.       — В смысле? — нахмурился тот.       — На Украине никогда не взрывался Чернобыль. В Японии никогда не взрывалась Фукусима. Горбачев не уходил со своего поста, он был на нем до последнего, потом передал власть Ельцину, который, в свою очередь, был президентом, пока не скончался прямо в своем рабочем кабинете в нулевые, после чего начался агрессивный дележ власти, потому что преемника после себя Борис Николаевич не оставил. Сукуна… ты буквально живешь сейчас в СССР.       Вит почти видел этот синий экран смерти перед красноватыми глазами.       — Если не веришь, можем поискать в интернете. Окей, Спутник, — обратился он в телефону, и тот ожил, откликнулся засветившимся экраном с окном вопроса. — Что ты знаешь о взрывах на Чернобыле и Фукусиме?       Пошли ссылки на теории заговоров, фантастическую литературу и прочее, не имеющее к истории никакого отношения. Сукуна подошел и, наклонившись через плечо Вита, принялся тоже читать.       — Как видишь, ничего стоящего. А насчет СССР… ты что, не знал? Ты же тут живешь уже несколько месяцев, вроде как.       — Я не обращал внимания, — признался тот.       — Зря, — просто сказал Вит. — И документы свои не изучал? Там должно быть как минимум указано, какой организацией они тебе выданы, и обязательно с упоминанием Союза Советских Социалистических Республик.       Сукуна только плечами пожал.       — Ну тогда велком, — Вит широко развел ладони и засмеялся. Сукуна ответил кислой миной.       — Че это за уродства? Выглядит страшнее хираганы и катаканы, — он сцапал со стола тетрадь по физике и принялся листать, явно скучая.       — А, это я учусь. Обычно мне все легко дается, но что-то в этой задачке пошло не так, и я уже второй час бьюсь над ней. У одноклассников одно решение, а у меня другое.       — И ты в нем уверен? — ухмыльнулся Сукуна, сузив глаза и разглядывая формулы, явно ему непонятные.       — Да, но у других-то у всех ответ получился иным.       — Так может, это они лошары и неверно все решили? — Сукуна резким движением швырнул тетрадь Виту, и тот неуклюже ее поймал. Задумался: а что, если так и есть? Принялся по десятому разу проверять свое решение, прикинул, как именно ребята получили свой ответ, все ли условия учли. В комнату между тем зашла Алиса и позвала Сукуну в баню, сообщив Виту, что он следующий, а потом уже они с бабулей. Вит коротко кивнул, даже не подняв головы: увлекся.       Пять минут спустя он нашел ошибку.       Сукуна был прав: ошиблись остальные. Они не обратили внимания на проводимость сплава, меняющую всю задачу и весь алгоритм решения.       Вит все сделал правильно с самого начала.       Алиса отправила брата в натопленную баньку, а сама заваривала распаренному и разрумянившемуся Сукуне чай.       — Однажды ты высидишь там хотя бы час, и Вселенная схлопнется в восторге от твоей выдержки, — не глядя на него, произнесла она и занесла над его чашкой добротный кусок лимона. Сукуна яростно зашипел. — Ну что? Кислющий чай — это минимум, который ты заслужил после всех своих слов о моей семье и обо мне. Надо же, завалился сюда, как будто так и нужно, хотя я тебя не приглашала.       — Приглашала, — от пристального взгляда стало не по себе, и Алиса, только перехватившая его, тут же отвернулась. Лимон добавлять все же не стала.       — Ага. И пожалела об этом, когда ты меня псиной назвал.       — Сама же потом сказала, что это тебе даже помогло. Так что не за что, — и эта скотина позволила себе ехидный смешок. Алисе очень захотелось отвесить ему подзатыльник, чтобы Рёмен уткнулся носом в свою чашку и булькал там молча.       В кухню вошла бабушка, смерила Сукуну недовольным взглядом и поджала губы.       — Внуча, налей и мне чаю. Пойду выпью у себя, а то тут… воняет.       — Ба, ты иногда такая странная, — покачала Алиса головой, но сделала, как ее попросили. — Халат приготовь себе, Вит вернется — и пойдем с тобой.       Сукуна настороженно смотрел вслед худенькой старушечьей спине, пока бабушка не зашла к себе, неспешно шаркая разношенными мягкими тапочками.       — Я так и не поняла, почему ей кажется, что от тебя неприятно пахнет. Ты вон вообще искупанный, от тебя шампунем пахнет, а не…       — Она упоминала, какой именно запах ей мерещится? — перебил Сукуна, уставившись на Алису немигающим взглядом. Крипово-то как, еб твою мать…       — Э-э-э… нет.       — Ну и хорошо, — после ее ответа он расслабился и откинулся на спинку стула, потягивая чай. Сегодня с покупными конфетами: смены были тяжелые, и у Алисы не было сил еще что-то печь. Даже готовку обеда на себя взял в этот раз брат, который хоть и казался немощным инвалидом, но на самом деле все чаще помогал по дому. И готовил неплохо.       Пару минут они молчали. Уютно потрескивали дрова в печи, за окном знатно заметало — даже стекла звенели от порывов ветра, но в доме было тепло и так комфортно, что Алиса уже с трудом вспоминала, каково ей было там, в квартире. Жить в деревне ей на удивление нравилось — и чем дальше, тем сильнее. В Рязани они всегда были на одной территории: она не знала, что такое личное пространство. Здесь же бабушка и брат то и дело гостили у кого-то, причем к ним довольно редко кто-то заглядывал, словно все понимали, что Алисе порой просто хочется побыть одной, и предоставляли ей такую возможность. В свои выходные она все чаще позволяла себе громко включить музыку, иногда даже по старой памяти танцевала под нее. Когда-то, когда родителям еще не было наплевать на своего старшего ребенка, она ходила на хип-хоп в районный дом культуры, и отдельные элементы и связки помнила до сих пор. Под тяжелый рок эти па, наверное, выглядели странно, но ей было плевать: Алиса неистово прыгала и представляла, что она все еще танцует с остальными своими девчонками по группе. Контакты с ними давно потерялись, но она помнила, как им тогда было всем весело. Как она тогда еще чувствовала себя живой.       Алиса искоса посмотрела на Сукуну. Прежняя злость на него уже ушла: ну вот такой он человек-говно, грубый и сам себе на уме. Иногда ей казалось, что за этим всем налетом высокомерия и презрения что-то скрывается, хрупкое, мягкое и почти напуганное — как если детеныша дикого зверька загнать в угол и накрыть сетью. Но Алиса всякий раз запрещала себе об этом думать, а то так недолго и проникнуться к нему сочувствием. Ей же этого не хотелось. Сукуна — темная лошадка, и лягается очень больно, если попытаться приблизиться. Она только избавилась от одного балласта в своей жизни, к чему ей новая головная боль в виде красивого соседа со скверным характером?       Но все-таки он сидел на ее кухне, молчаливый и замкнутый, и уже не в первый раз. И Алиса заранее знала, что не в последний.       — Я так и не понял, что не так с твоей бабкой. Она то одна, то другая. Как будто два разных человека внутри сидят, — внезапно подал голос Сукуна.       — У нее деменция в самом разгаре. Здесь ее еще стало попускать: родные места, знакомые лица, я спецом тут все устроила так, чтобы ей было привычно. Но периодически она все равно все забывает, несмотря на таблетки, которые пьет уже второй год.       — В мое время таких стариков считали обузой и избавлялись от них, — фыркнул Сукуна, и Алиса усмехнулась.       — Забавный ты. «В твое время»… звучит так, словно тебе очень-очень-очень много лет. А по факту мы одногодки, наверное.       — Наверное, — эхом отозвался Сукуна, избегая ее взгляда. — Вот серьезно, если так на это посмотреть. Что ты сделаешь, когда твоя старуха окончательно все забудет? Ты ведь не останешься после этого ее любимой внучкой. Она ни тебя, ни Вита вашего не вспомнит. Разве это все еще будет твоя бабка? От нее же одна шелуха останется, а личность растворится в белом шуме. Скажешь, такого не будет?       — Будет, — Алисе было неприятно это признавать, но она знала, что рано или поздно болезнь победит усталый мозг бабушки. — Но она все равно останется моей семьей, и я буду рядом столько, сколько потребуется.       — Ёкей на моно ва ёкей на шинпай о уму, — Сукуна отпил чай и, поймав недовольный взгляд Алисы, сообщил: — Ты обидишься, если переведу.       — Если не переведешь, обижусь еще больше.       — Пф. Ладно, как хочешь… лишняя вещь есть лишняя забота.       Алиса сердито уставилась на Рёмена. Тот едва заметно пожал плечом — мол, ну я же говорил.       — Бабушка — человек, а не вещь.       — Даже без памяти? — изогнул он тонкую бровь. Глаза насмешливо блеснули краснотой.       — Даже без памяти, — твердо сказала Алиса. Понимала, что этому человеку четырежды плевать, что именно связывает ее с бабулей, но не могла не попробовать достучаться: — Она была единственной в моей семье, кто не забил на меня с рождением Вита. Слышал бы ты, как бабушка ругалась на папу, своего единственного ребенка, за то, что они с мамой почти перестали уделять мне внимание… там такие скандалы порой были, ого-го. Бабуля потом всегда извинялась передо мной за то, что я все это слышу через стену.       — Сирота при живых родителях — смешно, — произнес Сукуна, но на его лице не появилось даже тени улыбки.       — Ну зато Виту любви доставалось за нас двоих, везунчику хренову, — если бы брат сейчас был дома, Алиса никогда бы это не произнесла вслух. Но все эти годы ее душила обида, и теперь неудержимо рвалась наружу. — Мало того, что сам по себе был очень слабым ребенком, так еще и эпилепсия потом началась.       — Это что такое? — нахмурился Сукуна. Алиса нахмурилась в ответ.       — Ты правда не знаешь? Боже, ты… ну очень странный. Это когда человек внезапно начинает биться в судорогах. Причиной может быть что угодно. Ослабление иммунитета, резкий звук, вспышка света… это купируется таблетками, но… короче, больная тема. Не будем, — Алиса прикусила губу, думая о том, что в аптечке уже лежало две пачки фенобарбитала.       — Так это же одержимость ёкаями, и для этого требуется ритуал оммёдо, разве нет? — Сукуна удивился так искренне, что Алиса аж растерялась. Он правда в это верит?       — Оммёдо… ёкаи… это… типа ваши духи, да? Нет, конечно, там все связано с нарушениями в работе мозга, или вроде того. Я не врач, правильно не объясню, но это не оно, правда.       — У нас таких прогоняли из деревень, считая нечистыми. Или убивали. Хотя там могли и за меньшее убить… за внешнее уродство, например, — Сукуна помрачнел, уткнувшись взглядом в вышитую скатерть.       — Так к тебе возвращается память?       — А… нет. Ну… отрывочно, — Алиса видела, что Рёмен юлит, как уж на сковородке. Не понимала только, зачем он лжет. Но это не ее дело — только его. Не лезть, не лезть, не лезть.       — Я думала, Япония гораздо более цивилизованная страна. Там сейчас один из лучших центров в мире по изучению эпилепсии. А ты такие ужасы рассказываешь… средневековье какое-то.       Сукуна поджал губы и отвел взгляд, словно ляпнул лишнего и теперь об этом жалел. Алиса решила не заострять на этом внимание, чтобы ему не стало еще дискомфортнее, и перевела тему обратно.       — Ну, в общем, у брата началась эпилепсия, и это было жопой. Но жопа оказалась разминкой перед истинным пиздецом. Когда родители с Витом поехали позапрошлым летом к очередному врачу… то так и не доехали. Они разбились в автокатастрофе, — пояснила она, заметив недоумение на татуированном лице. Тяжело вздохнула и после короткой паузы продолжила: — В них врезались. Хорошо так… перед машины был всмятку. Как и тела… блядь.       Она прикрыла глаза и с силой потерла их ладонями, прогоняя вставшую перед ней картину: мертвенно-белые стены морга, мертвенно-белый свет, мертвенно-белая кожа, залитая кровью. От родителей осталось настолько ничтожно мало, что хоронили обоих в закрытых гробах. Алиса ощутила во рту кислый привкус рвоты — в морге ее тошнило прямо на кафельный пол, пока бабуля, сама держась из последних сил, гладила внучку между лопаток.       Разлепив веки, она обнаружила, что Сукуна смотрит на нее без капли сочувствия, просто ожидая продолжения. И внезапно это подбодрило Алису. Она вспомнила, как Вит радовался, что Рёмен не жалеет его из-за травм, а, напротив, смеется и даже издевается, и наконец поняла, что это действительно то, чего ей — и брату — все это время не хватало. Не жалости этой, будто с вымокшим под дождем котенком сюсюкают, а именно полного ее отсутствия. Когда над тобой причитают — хочется самой зареветь. Когда тебя просто слушают — хочется говорить.       — Короче. У брата пострадал позвоночник и ноги. С тех пор он в инвалидном кресле. А еще приступы с того момента участились. Бабуля же… мне кажется, она просто не перенесла такого потрясения, потому что уже осенью болезнь начала проявляться. Знаешь, как я охренела, когда пришла однажды домой с работы, а мне соседи такие: «А вы чего Агафью Прокопьевну голодом морите?».       — А ты, оказывается, злодейка, — язвительно заулыбался Сукуна, и Алиса шикнула на него.       — Не было такого, в том и дело! Чтобы я — да вот так с бабулей? Короче, худо-бедно объяснила соседям, что это не так, и то косились недобро еще недели две. А потом Вит рассказал, когда я в очередной раз вернулась домой, что бабушка билась в дверь и кричала, что ее тут удерживают силой, пока он без толку успокаивал ее. Тогда даже полиция приезжала по вызову соседей. Проверяли документы, прописку. Представляю, как Вит перепугался, он тогда ж младше еще был… жесть, короче. Соседи заебали тогда нас знатно, а Вит возьми да и предположи, что у бабули начинается деменция. Я эту мысль гнала, как могла. Оно ж страшно, капец. И необратимо. Не сталкивался?       Сукуна покачал головой. Встав, подошел к плите и по-хозяйски налил себе еще кипятка. Алиса, пожав плечами, протянула ему свою чашку. Тот скривился с чайником в руке.       — Ну не будь ты жопой, а. Притопал в гости, так веди себя, как полагается, — она помотала в воздухе чашкой, и Рёмен со вздохом забрал ту и наполнил. — Вооот, спасибо. Если я тебя Ромочкой назову, что ты со мной сделаешь?       — Придушу прямо тут, — пообещал Сукуна, сев обратно на свой стул и поморщившись, когда тот немелодично скрипнул.       — Класс. Тогда мне завтра не придется идти на работу, — мечтательно произнесла Алиса.       — Ага. А забота о безумной бабке ляжет на плечи твоего увечного братца.       — Да ну блин…       В кухне снова стало тихо, только старинные часы с маятником тикали с едва слышным хрустом. Надо бы узнать в деревне, может ли кто-то перебрать механизм…       — Однажды зимой я возвращалась домой с дневной смены на пару часов раньше. Месячные начались, и мне стало плохо, вот и отпроси… — Алиса покосилась на Сукуну, ожидая, что тот громогласно возмутится такими подробностями, но он промолчал, глядя в свою чашку на узор чаинок, растекшийся по дну. То ли не считал это мерзким, то ли, скорее всего, банально не понял, о чем речь. — Короче, я на полпути к дому, сидя в автобусе, заметила бабушку на какой-то аллейке у дороги. Выскочила, побежала к ней, а она начала мне затирать про то, что не может больше так жить и ей срочно надо к Ельцину, чтобы пожаловаться на то, какая у нее крохотная пенсия. Ельцин — наш предыдущий президент, — пояснила она, и Сукуна на удивление понятливо кивнул. — И он… умер за несколько лет до этого. У нас уже давно был другой глава страны, и бабушка это точно знала. И… забыла. Вот тогда я и поняла, что надо ее к врачу, потому что это действительно деменция. Когда смотрела на нее, сжимающую в одной руке авоську с половинкой буханки и куском сыра, а в другой — паспорт и иконку. Все, швах. Приехали, — Алиса откинулась на стуле, поставив тот на задние ножки, а затем резко подалась вперед. Ребро столешницы больно впилось в живот.       — И зачем мне твоя жалостливая история? — уточнил Сукуна, подперев щеку кулаком. Алиса пожала плечами.       — Да хрен его знает. Мне просто нравится, что ты не начинаешь падать в обморок от ужаса и пускать сопли пузырями от излишней эмпатии.       — Эмпатия — не мой конек. Слабакам вроде тебя уготована лишь одна участь — сплошные несчастья и бесконечный цикл боли. Поздравляю, ты себя там успешно заперла, — он растрепал почти высохшие волосы и оскалился с каким-то безумным весельем. Алиса поежилась — в такие моменты Сукуна становился по-настоящему жутким.       — Ага. Есть одно «но». Я себя считаю какой угодно, но только не слабой. Вот ты, Рёмен Сукуна, смог бы взвалить на себя такое ярмо?       — Мне это не надо, — ядовитым тоном ответил он. — Я бы сумел избежать подобной участи.       — Значит, зассал бы, — тот наградил Алису уничижительным взглядом, и она рассмеялась, радуясь тому, что сумела его поддеть. — Зассал-зассал! А я вот не зассала. Могла сдать бабушку в дом престарелых, а брата — в интернат, но не стала этого делать. Так кто из нас слабее? И трусливее, м?       Рёмен не ответил, лишь запыхтел недовольно. Она его уделала, что ли?       — Мне ей-богу интересно, что там было у тебя с твоей семьей, раз ты так огрызаешься на меня и моих бабушку с братом. Смотришь так, словно вообще концепции близких людей не понимаешь. Ни по крови, ни в принципе.       — Близкие люди — недопустимая слабость.       — Опять двадцать пять! — всплеснула Алиса руками. — Там слабость, тут слабость, и каждая отжирает от тебя по кусочку. И что в итоге остается?       — Абсолютная сила, — Сукуна улыбнулся с мрачным торжеством, будто знал, о чем говорит. Алиса поежилась.       — Ага. Или абсолютная пустота.       Беседа снова забуксовала. Этот манул ушел в себя, хмуро изучая кружевной узор на салфетке, Алиса так же хмуро изучала его татуировки. Они ей нравились: никогда не видела похожих. Обычно, если кто-то и бахал татуху на фейсе, то обязательно какую-нибудь пафосную надпись. Сукуне же это явно было ни к чему — он сам был олицетворением пафоса.       Внезапно он хихикнул. Алиса непонимающе моргнула.       — Ты че?       — Да так. Подумал о том, что ты, оказывается, та еще обидчивая заноза в заднице. Так уязвленно рассказывала о том, что твои родители — ах, какое горе! — забыли про тебя после рождения брата. Вот она, подлинная трагедия, — и он насмешливо прижал ладонь к груди.       Алисе снова захотелось его прибить.       — Ну, знаешь ли, — процедила она. — Когда у тебя до этого была вся их любовь, а потом остаются лишь рожки да ножки, и ты изо дня в день смотришь на то, как это все достается кому-то другому, это ранит.       — Бедняжечка, — Сукуна смахнул несуществующую слезу.       — Прости, но я привыкла к тому, что хотя бы мамы всегда любят своих детей, — обиженно огрызнулась Алиса. Как они, блять, к этому разговору пришли?       К ее удивлению, после этих слов Сукуна замер, разглядывая салфетку и комкая в пальцах ее край, словно вспомнил что-то неприятное.       — Слово «мама» не равно слову «любовь». Когда твоя собственная мать пытается задушить тебя еще в колыбели… — абсолютно бесцветным, помертвелым голосом выдохнул он и тут же оборвал себя, уставившись в стол расширенными глазами. Медленно перевел взгляд на Алису, словно та должна была вынести ему смертный приговор.       — Да ладно, — отмахнулась она с равнодушным видом, хотя внутри все сжалось от его слов. — Я давно уже поняла, что ты все помнишь, просто делаешь вид, что у тебя амнезия. Поверь, Сукуна, я настоящую амнезию от поддельной теперь легко отличу.       Тот молчал, сгорбившись над дымящейся чашкой, и все так же с опаской смотрел на Алису. Вот чего он сейчас от нее ждет? Насмешки? Объятий с рыданиями? Почему его так сложно понять, бляха-муха?       — Я не буду лезть к тебе с расспросами, не переживай, — успокаивающе произнесла она, и он понемногу расслабился, расправил плечи, разжал стиснутые челюсти. Как еж, который постепенно раскатывается из колючего шара, честное слово.       Хлопнула входная дверь — вернулся Вит. Половицы заскрипели под колесами.       — Я все, сеструнь! Можете идти с бабулей, а я щас за чайком прикачу! — прокричал Вит из коридора настолько бодрым голосом, что это показалось Алисе до нелепого неуместным здесь, в этой кухне с двумя мертвецами за столом. Себя она давно за живого человека не считала, но не ожидала увидеть в Сукуне то же самое. Он со своей агрессией ко всем и вся с самого начала казался ей вызывающе живым, неподдельно ярким, резким и контрастным до ряби в глазах.       Надо же, как она ошибалась.       — Мне в баню пора. Хочешь, можешь сидеть, я тебя потом ужином накорм… — Сукуна не дослушал, подорвался с места. Как и в прошлый раз, шустро переоделся и, не прощаясь, унесся к себе, оставив после себя сложенный и перевязанный поясом халат, слабый аромат шампуня и горечь недосказанности.       Алиса подошла к окну и всмотрелась в забрезживший в доме напротив слабый огонек керосиновой лампы.       Может быть, однажды они закончат этот разговор.       Сукуна снова избегал Алису, как и в первые дни после переезда. Последняя их беседа неприятно всколыхнула то, о чем он старался не думать примерно никогда: его собственное детство. Большинство воспоминаний словно были подернуты мутноватой дымкой, за которой виднелись лишь едва различимые очертания, но все, что было связано с матерью, Сукуна помнил. Помнил ее крики, помнил ее пощечины, помнил ненависть в черных глазах. Красивое лицо в те минуты искажалось злостью и обидой на то, что ее ребенок не такой же, как у остальных. Как он вообще выжил в те годы, Сукуна до сих пор не понимал. Мать однажды крепко напилась нихонсю и высказала ему, пятилетнему, все, что мучило ее душу. Как ее бросил мужчина, узнав от знахарки, что детей будет двое, и как она горько плакала, зная, что ее судьба больше не будет прежней. Как мучилась в родах, исторгая Сукуну на этот свет — долго, кроваво, на грани жизни и смерти. Как знахарка в ужасе разглядывала то, что появилось из материнского чрева — не близнецов, а единственного сына, сразу же окрещенного всеми, кто о нем тогда узнал, мононокэ. «Карма ее, видать, не чиста, раз родила такого уродца», — шептали за маминой спиной, пока та, превозмогая отвращение к собственному ребенку, кормила его грудью. Как попыталась задушить его от горя, лишь бы не видеть больше никогда, лишь бы не разносили по округе слухи о них и не порочили ее и без того разрушенную родами вне брака репутацию. Сукуна этого не помнил — был совсем мал. Но мама помнила, и мама рассказала ему каждую деталь той дождливой ночи — как сперва она душила его, глядя в синеющее безобразное подобие лица с четырьми распахнутыми глазами, но потом не выдержала и накрыла тканью. И как все-таки не смогла, ведь это был ее первенец, ее единственное дитя.       Возможно, ей все-таки стоило тогда довести дело до конца.       Сукуна стиснул челюсти до боли в скулах — еще немного, и начнут крошиться зубы. Замахнулся топором и со свистом опустил тот на полено, раскалывая пополам. Сукуна переступил с ноги на ногу, хрустнув свежим снегом под ботинками, вытер пот со лба, откинул готовые дрова в сторону и взял новое полено. По загривку промчался холод, заставив вздыбиться подбритые волоски: топор, колода, страшно. Почему?       Сукуна бессильно опустился на бревна и провел по лицу ладонью.       — Здравствуй, павший король, — блять, как не вовремя. Пару раз вдохнув и выдохнув в попытках успокоиться, Сукуна поднял голову и посмотрел на Высших.       Их сегодня было двое. Безликие тени, от которых веяло безграничной мощью несмотря на ветхость их одежд, древние, видевшие создание этого мира — или же создавшие его сами? — они возвышались над Сукуной. Отчего-то он был уверен в том, что под капюшонами они ухмыляются.       — Павший? Обидно, однако, — он сжал пальцы в кулаки, чтобы не показывать, как те позорно дрожат, и выдавил из себя кривую фальшивую усмешку.       — Ну надо же. Мы назвали тебя королем, а ты зацепился лишь за слово «павший», — в ровном голосе послышалась улыбка.       — Павший король уже королем не считается, — отмахнулся Сукуна и сел поудобнее, широко расставив ноги и опершись на колени локтями. — Пришли полюбоваться на то, как я тут страдаю? А я не страдаю вовсе, мне даже нравится.       Фигуры, кажется, переглянулись, чуть повернув друг к другу головы.       — Правда? Нам так не показалось. Впрочем, мы здесь не за тем, чтобы издеваться, — и снова эта ухмылка в голосе, ну что ты будешь делать? Они же совершенно точно издеваются.       — Верно. Мы пришли с подарком. Он поможет тебе, Рёмен Сукуна.       Искренне заинтересовавшись, он склонил голову набок. Что же Высшие решили ему преподнести? Может, вернут часть сил? Черт, ну хотя бы толику былой магии — и он перевернет эту страну вверх тормашками!       — Скажи, ты помнишь, что мы тебе пообещали, если ты сдашься и откажешься прожить жизнь простого человека?       — Разумеется, — отмахнулся он беспечно. — Вы обещали сделать так, что я бесконечно буду смотреть свои худшие кошмары.       — О чем они?       Сукуна насторожился. Что за вопрос с подвохом? Разве эти твари не видят его насквозь?       — Ну… о… моем человеческом прошлом. Зачем спрашиваете? Вы ведь их и так все знаете наперечет, я в этом уверен.       — Мы знаем каждый твой страх и каждый кошмар, все верно. А знаешь ли их ты сам?       Эта беседа окончательно разонравилась Сукуне. Он нахмурился, разглядывая своих незваных визитеров.       — Что это значит?       Высший не ответил. Вместо этого он достал из складок балахона что-то небольшое, замотанное в белую ткань. Медленно развернул ее, и та упала к его ногам мягкими волнами. Сукуна дернулся, резко подался вперед, торжествующе оскалился.       Палец! Чертов палец!       Он жадно загреб воздух ладонью, пытаясь выхватить реликвию у Высшего, и сдавленно охнул. Его рука иссыхала на глазах, чернела, кожа съеживалась, отчетливо проступали кости. Это было так больно, что пришлось прикусить здоровую руку, чтобы не завыть.       — Никогда, глупец, никогда не смей пытаться отобрать что-то у Высших, пока те сами тебе это не предложат, — в голосе теперь было столько льда, что Сукуна был почти уверен, что где-то неподалеку отсюда наверняка промерзло до самого дна какое-нибудь озерцо. — Запомнил?       — Д-да, — простонал он, чувствуя, как по лбу прокатились крупные капли пота. Теперь его собственные пальцы напоминали тот, что держал Высший.       — Умница.       Рука немедленно вернулась к нормальному состоянию, и Сукуна скрипнул зубами, не давая воли навернувшимся слезам. Сердце бешено колотилось в глотке, ноги онемели от страха.       — А теперь держи.       Даже после их разрешения он протянул ладонь с опаской, и на нее опустился последний уцелевший в прежнем его мире палец Короля проклятий.       — Что мне с ним делать? — неуверенно спросил Сукуна, водя подушечкой по заостренному ногтю.       — Что сам сочтешь нужным.       Дважды повторять не нужно было. Зубы с хрустом раскусили высохшую кожу и тонкие древние фаланги, язык во рту дернулся, проталкивая кусочки ближе к горлу, и Сукуна жадно проглотил собственную плоть. Замер, торжествующе глядя на Высших. Вот сейчас… вот-вот…       Ничего не произошло.       — Че… — разочарованно выдохнул Сукуна. Никакой тебе проклятой энергии, техники рассечения или еще каких-то плюшек.       Фигуры снова переглянулись. Теперь заговорил второй Высший.       — Рёмен Сукуна, этот палец — не более чем часть твоего былого тела и кусок души, без капли проклятой энергии. Больше никакая не реликвия, ведь в мире, куда мы тебя поместили, нет магии. Так на что ты рассчитывал?       И правда глупо. Так, секунду…       — А зачем вы тогда мне его принесли? Зачем сказали, что я могу сделать с ним все, что сочту нужным? — подозрительно сощурился Сукуна.       — У нас был спор. Один из нас был уверен, что ты хоть немного, да поумнел, но второй так не считал.       Совершенно. Точно. Издеваются.       — Так… что я тогда должен был сделать?       — Что угодно, как мы и сказали. Это твой палец, в котором ты с помощью Кендзяку когда-то заключил не только часть своей силы, но и кусок души — мы уже это упомянули, странно, что ты не обратил внимания. А теперь вернемся к разговору о твоих худших кошмарах: все ли их ты знаешь? Все ли о себе ты помнишь, Рёмен Сукуна? Быть может, ты о чем-то забыл?       — Или заставил себя забыть, — подал голос второй Высший.       — Быть может, еще одна часть твоей расколотой души поможет собрать воедино собственное детство и вспомнить наконец то, что ты так давно в себе похоронил — ты ведь и сам видишь эти воспоминания там, за дымкой, просто боишься позвать их. Когда они вернутся к тебе, не сопротивляйся и прими их, Рёмен Сукуна. Сейчас ты застрял на одном месте, а то, что скоро тебе откроется, может помочь сдвинуться с мертвой точки.       — А если я этого не хочу? — с вызовом произнес Сукуна, кипя от негодования. Что бы он там ни решил забыть тысячу лет назад — это было лишь его дело, его, а не этих всесильных мудаков!       — Не забывайся, — одернули его Высшие. — Знай свое место, глупец.       Больше они не сказали ни слова и медленно растворились в сгущающихся сумерках. Сукуна же оторопело таращился в пустоту перед собой.       У него и впрямь в последнее время все чаще было ощущение, будто что-то крутится в мозгу, скребется тихо и подло, но он быстро душил это чувство. Оно там, прячется где-то от него — вот и пусть прячется дальше.       К ёкаям это все! Высшие говорили о кошмарах, значит, это что-то такое, чего он точно не пожелает вспомнить. Что бы это ни было, Сукуна не хочет снова в это погружаться.       Он рывком поднялся, сглотнув горькую слюну. Во рту разливался неприятный вкус прогорклой плоти. Захотелось хлебнуть чистой воды и перебить его хоть чем-нибудь.       — Неженка сраная, — пробурчал Сукуна. — Раньше и не такое жрал, а теперь смотри-ка, какие мы разборчивые стали.       На вечер ему еще до чертиков работы предстоит. Закончить с дровами, приготовить еду, натаскать воды для питья и для стирки. Кто-то из одиноких соседок тоже просил наколоть дров. В общем, ему не до того.       Не до того за приготовлением ужина.       Не до того за колкой дров.       Не до того за чтением с телефона исторической энциклопедии — он решительно штурмовал все еще не изученный им двадцатый век.       Но стоило только лечь в постель…       Сукуна всмотрелся через неплотно задернутые шторы в лунный диск, точно надкусанный с одного бока. Никак не мог запомнить, когда луна растущая, а когда убывающая. С самого детства не мог.       С самого детства       С самого детства       С самого детства       Он зажмурился до боли под веками. В сознании мелькали картинки, отказываясь собраться в единое цельное полотно — да он и сам не горел желанием их складывать. Но обрывки продолжали настырно лезть в башку, и Сукуна перевернулся, уткнулся лицом в подушку и зажал уши, точно это могло помочь. Куда там — оно все уже было внутри, ввинчивалось в виски, шептало едва слышно, звало по имени.       Чаще всего повторялся образ чернявых мальчишек-близнецов. Неужели сам Сукуна и его так и не родившийся брат? Чушь какая, они слились еще в утробе матери, уже там он оказался сильнейшим, так почему близнецы? И отчего свет луны так его тревожит?       И этот запах.       Снова пахло горелой плотью.       Не надо было жрать палец не надо было жрать палец огонь пожирает деревню       они горят они все горят       — Нет, нет, нет, нет, нет, — как заведенный, бормотал он в подушку, чувствуя, как ткань становится влажной от его слюны и пота. — Нет, не хочу…       — Я не хочу! Пожалуйста, не надо!       Ему было тринадцать, когда жители деревни поймали Сукуну на воровстве. Он и раньше воровал на местном рынке, но обычно везение не подводило его. В этот раз одна из бесполезных рук зацепилась за ящик, в котором лежали сложенные по мешочкам бобы, и тот с грохотом опрокинулся. Прежде чем Сукуна успел дать деру, его поймали. Держали за шкирку, как провинившегося кота, и притом на вытянутой руке, подальше от себя — а ну такой урод еще сглазит или заразит чем-нибудь? Народ собирался вокруг него и бушующего яростью торговца, женщины дули в сложенные кольцом пальцы, отводя возможный сглаз, мужчины презрительно морщили носы. Дети хихикали и кидались камнями, а родители даже не пытались заставить их это прекратить.       Сукуна чувствовал себя донельзя убого. Его боялись, шарахались как от прокаженного, считая такие уродства клеймом от ёкаев, называли мононокэ, и он, уйдя в заброшенный домик на самом краю деревни, честно старался питаться подножным кормом, но организм рос и требовал больше еды. Вот и приходилось промышлять воровством: где горстку бобов стырит, где немного бамбука. Поймать рыбу остро заточенной палкой или дичь самодельными силками у него получалось далеко не всегда, и корешки он знал не все — несколько раз травился так, что блевал и дристал дальше чем видел. За помощью даже во время тяжелой болезни никогда не обращался к людям, понимая, что не получит ничего, кроме насмешек и оскорблений. И хорошо, если не побьют.       — И чего с ним теперь делать?       — Слыхал, в других странах ворам руки отрубают!       — Да ты что такое говоришь, у нас таких законов отродясь не было!       Гомон сливался, получалось разобрать лишь отдельные гневные слова, но общий смысл Сукуна уловил. Вложил всю силу, чтобы вырваться, но схлопотал пощечину. Как знали: всегда били по правой стороне лица, деформированной и уродливой. Выпученные глаза на ней слишком сильно выступали, и удар по ним всякий раз был до одури болезненным. Сукуна замер, чуть пошатываясь и тяжело дыша от страха.       — Ну так то для людей законов таких нет, а это — нелюдь! — пророкотал торговец, поймавший Сукуну на воровстве своих бобов, и потащил его за собой, больно впившись толстыми пальцами чуть ниже локтя. — Мамаше следовало придушить его сразу после родов пуповиной, да пожалела, видать. Сама уже отправилась к богам, а чудище свое нам оставила!       Остальные поспешили следом. Все: и те, кто твердил, что так нельзя, и те, кто поддерживал решение отрубить незадачливому воришке руку. Все сразу начали вспоминать, у кого что и когда пропало. Разумеется, виноватым во всем делали Сукуну.       — У меня в прошлом месяце кто-то две банки умебоши свистнул, небось, тоже он постарался! — рявкнул один из торговцев, тыча в него пальцем.       — Да кому твои гнилые сливы нужны, Мичи? — отмахнулся другой. Завязался ожесточенный спор — и при этом оба продолжали шагать вместе с остальными к торговцу рыбой.       Тот как раз разделывал здоровенного сома на колоде. Со всего размаху опустился топор, и башка с влажным звуком отлетела в заранее подставленный таз.       — Слышь, Риота. А дай-ка колоду да топорик.       Риота отер с лица пот, мрачно глянул на трясущегося Сукуну, на его мучителя, и отмахнулся.       — К ёкаям тебя с такими просьбами. Мне потом его кровь отмывать, да и неправильно это. Хоть и урод, а все ж ребенок.       — А ну отойди, — прошипел кто-то. — По-хорошему отойди, видишь же, правосудие вершиться сейчас будет! Скажешь, этот паскуда у тебя никогда не воровал?       — У меня? Нет. Я видел мальчонку у реки, он сам рыбеху ловил. Так что мне ему мстить не за что.       — Отойди! Сказано же, не лезь и не мешай! — визгливо заголосила одна из покупательниц, дородная женщина со сбившейся набок прической и покрасневшей от быстрого шага шеей. — Нам тут такие, как он, не нужны, да и всем ворам наука требуется!       Сукуна вжал голову в плечи, зажмурился на мгновение и снова осмотрелся. Все эти лица вокруг расплывались, искажались, превращались в жуткие демонические маски. И кто тут из них больший урод? Он ли?       Он заметил вдалеке двух мальчишек-близнецов с черными, как смоль, волосами, блестящими на солнце — кажется, их семья недавно сюда переехала. Один держал вязку бамбука, другой нес за спиной мешочек — наверняка с чумизой или просом. Оба смотрели на Сукуну с удивлением, но без неприязни или отвращения. Один брат что-то шепнул второму, и тот закивал.       Их мягко подтолкнула в спину мать, и они двинулись дальше. Сукуна же остался здесь, в самом центре толпы. Рыбака оттеснили в сторону, а его, напротив, подтащили к самой колоде с воткнутым в нее топором. Когда стало понятно, что никто не шутит и ему действительно сейчас отрубят руку, Сукуна закричал, забился, засучил ногами, обутыми в износившиеся варадзи.       — Нет! Нет, прошу, я никогда больше не буду воровать!       — Заткнись, проклятое отродье!       Страх бился в горле, Сукуну мутило, под ребрами болезненно затянуло от осознания неотвратимости того, что вот-вот должно было произойти.       Его отчаянный вопль уже не слушали. Кто-то железной хваткой вцепился в его плечи и наклонил к самой колоде. Торговец бобами вытащил топор из дерева, дернул на себя правую руку Сукуны, распластав ту на щербатой поверхности, замахнулся и одним ударом отрубил кисть.       Сукуна не закричал. Лишь молча таращился на культю, плескавшую кровью из обнаженных перебитых жил, на ровный срез белых костей, и чувствовал, как сознание уплывает. Переведя взгляд на упавшую в пыль собственную руку с нелепо скрюченными пальцами — до чего похоже на дохлого паука — он лишился сознания.       Пришел в себя Сукуна за пределами деревни, в лесу. Валялся ничком среди папоротников, чувствуя где-то неподалеку вонь, как от протухшей еды. Наскребя в себе горсточку сил, он повернул голову и увидел яму с отходами. Деревенская мусорка. Видать, то ли ему тем самым указали, где отныне его место, то ли решили, что он не выживет.       Ему и правда было очень плохо. Сукуну лихорадило, выворачивало наизнанку, выламывало конечности. Он вытер лоб предплечьем здоровой руки и медленно сел, стараясь не задевать культей ничего вокруг. Края раны покраснели и воспалились, кровь почти уже не шла. Сколько он ее потерял? Перед глазами все мутилось, и пришлось приложить усилия, чтобы рассмотреть, в каком состоянии рука… точнее, то, что от нее осталось.       На открытую рану налипла земля, мелкие листья, по ней ползали какие-то жуки и муравьи. Сукуну вырвало на собственные колени, он заскулил от отвращения к себе и всему окружающему миру. Повалился набок и ткнулся виском и щекой в прохладную землю.       Выжить. Любой ценой — выжить. Даже оставшись таким нелепым калекой, у которого четыре руки и только одна из них рабочая.       За кустами зашуршало, и он испуганно поднял голову, всматриваясь в сплетение веток. Те отогнулись под чьим-то весом, и стал виден пушистый рыжий хвост.       Лиса повернулась к нему, и в ее пасти Сукуна разглядел собственную руку. Зверь сосредоточенно глодал его плоть, не сводя с него взгляда. Когда лисьи зубы с сочным хрустом раздробили фалангу большого пальца, Сукуну снова стошнило.       Он пролежал еще несколько часов, собирая силы. За это время его еще несколько раз вырвало, под конец — желчью. В желудке голодно урчало, рану дергало. Он запоздало подумал о том, что грязь в ней приведет к нагноению, если не к чему похуже, но тут же отмахнулся от этой мысли. Будь что будет — Сукуна все равно приложит все усилия, чтобы выкарабкаться.       Спотыкаясь, он брел по лесу, высматривая ягоды или растения со съедобными корневищами. Знал бы, что его попытки разжиться жменью нормальной пищи приведут к такому — предпочел бы жить впроголодь. Пот заливал глаза, зуб не попадал на зуб. Культю он кое-как перемотал, оторвав полоску ткани от своей рубахи.       В кустах опять зашуршало, и Сукуна встревожено заозирался. А вдруг еще какой зверь, только крупнее? Хотя… деревня рядом, никто кроме ошашелых лис и енотов так близко не сунется.       А если кто бешеный?       «Да кто может быть бешенее тех людей на рынке», — с горечью подумал Сукуна. Последние годы в нем росла ненависть ко всем ним, презиравшим его и гнавшим от себя. Ведь ничего плохого он им не сделал — просто был. Был таким вот, пугающим и ненормальным, но это и все. Им этого хватило для того чтобы его возненавидеть. Значит, у него для этого чувства еще больше причин.       «Проклятое отродье»       Сами вы проклятые.       Силы закончились внезапно. Он как подкошенный упал на тропу, понимая, что не сделает больше ни одного шага.       Последнее, что он увидел, прежде чем глаза устало сомкнулись — двух черноволосых близнецов.       — Эй-эй! Просыпайся, — его легонько шлепали ладонью по левой щеке, предусмотрительно не трогая правую. Он слабо застонал и приоткрыл глаза. Мальчишки сидели перед ним на коленях, измазав подолы и рукава хитоэ в пыли и земле. Один держал бурдюк с водой, которую пытался влить Сукуне в рот. Он жадно припал к горлышку, глотая и давясь. — Как тебя зовут? Кажется, Сукуна?       Тот кивнул и чуть не поперхнулся, хрипло закашлявшись.       — Тише ты, а то разольешь больше, — терпеливо заговорил второй мальчик. — Хотя это ничего, тут ручей неподалеку. Мы еще принесем. Ты, главное, сил наберись, чтобы встать, и мы отведем тебя в твой домик.       Встать Сукуна сумел только к ночи. Шли они медленно, под узким лунным серпом, освещающим извилистую дорогу по лесу. Пришлось сделать крюк, потому что Акира и Хикару — так звали близнецов — боялись, что даже в такой поздний час кто-нибудь их заметит, и тогда Сукуну уже точно убьют.       — Ваша мать… вас… не хватится? — пробормотал он во время очередного короткого привала для восстановления его сил.       — Матушка с отцом сегодня допоздна в гостях, а мы наказаны за непослушание и остались дома. Ну, они так думают, — отмахнулся, кажется, Хикару. — Как твоя рука? Если ты продержишься до завтра, мы захватим из дома снадобья, наша бабуля хорошая травница.       — Продержусь, — твердо кивнул Сукуна и поднялся на ноги. Близнецы, коротко переглянувшись, подхватили его с двух сторон.       Следующие дни он плохо запомнил. Дом — скорее даже сарай — казался ему совсем мертвым, и теперь Сукуне снилось, как тот распахивает дверь, как жерло, и засасывает его внутрь, чтобы он больше никогда не выбрался оттуда и даже не проснулся. Он всякий раз подрывался с криком ужаса и обнаруживал себя на тонкой рваной циновке в углу единственной комнатки. Иногда рядом сидел кто-то из братьев, но чаще они приходили уже под вечер, принося с собой еду, свежую воду и что-нибудь из лекарств.       Культя, которую неумело сформировал Акира, сильно натягивая и сшивая кожу под стоны и всхлипы Сукуны, заживала медленно и плохо. Постоянно сочилась сукровица, швы то и дело расходились и приходилось штопать снова, а потом появился гной. Мальчишки делали ему полынные компрессы: терли терпко пахнущие листья в ладонях, пока не выделялся сок, затем прижимали растения к швам и обматывали тряпкой. Все это было больно и практически бесполезно, но Сукуна не сопротивлялся. Чтобы он не падал духом, близнецы много с ним разговаривали. Рассказывали разное: как вчера кошка поймала большущую крысу в амбаре и играла с ней все утро. Как матушка разбила чашку, которую считала счастливой, и долго причитала над ее осколками. Как отец пришел из кузницы злой и недовольный после тяжелого рабочего дня и попытался поколотить Акиру за какой-то мелкий проступок, да матушка не дала, и в итоге досталось ей самой.       — Отец у нас суровый, спуску никому не дает, даже маме, — бормотал, глядя на сбитые коленки и комкая ткань рубахи в пальцах, погрустневший Акира. Хикару кивал. Сукуна молчал — берег силы.       Но первое, о чем он их спросил, когда решил, что достаточно окреп для того, чтобы поддерживать беседы, было то, зачем они ему помогают.       — Вам же достанется. Сильно достанется, — он знал это наверняка, да и близнецы дураками не были.       — Да неправильно это все, — пожал плечами Акира, почесав в растрепанной башке. У Хикару волосы были короче — видимо, так их родители и различали, да и Сукуна уже научился. Хотя было и еще одно отличие: крохотная родинка над бровью у Акиры.       — Меня всю жизнь гоняют, так что не привыкать, — Сукуна махнул культей и охнул от боли. — Сам виноват, что попался.       — Не оправдывай их, — нахмурился Хикару. — Они себя как звери повели. Такому не должно быть места.       Глупые, глупые мальчишки. Наивные, светлые и чистые, как тот ручей, в котором они набирали воду для покалеченного людской злобой изгоя.       Они повадились навещать его и чаще: иногда специально поскорее делали домашнюю работу, чтобы проведать Сукуну. Как-то стащили с домашнего торжества берестяной туесок с пастой ан и печеные каштаны и устроили свой собственный маленький праздник: Сукуна не стал лопать все угощение в одиночку и разделил его на троих. Устроившись со скрещенными ногами на циновке треугольником так тесно, что их колени соприкасались, мальчишки разложили снедь в центре и смаковали ее так, словно никогда ничего вкуснее не ели.       Для Сукуны не существовало в тот момент «словно». Он никогда прежде не ел ан и, набирая пасту пальцем прямо из туеска, отправлял в рот, наслаждаясь сладостью. Каштаны оказались не хуже, хоть уже успели остыть и чистились плохо, тем более одной рукой, но это все было такими мелочами в те минуты! Сукуна почти забывал о ноющей культе, вонь от которой пробивалась даже через тряпки, и просто наслаждался беседой с друзьями и вкусной едой.       Да… друзья. Никогда прежде у Рёмена Сукуны не было тех, кого он мог так называть. Братья-близнецы так шустро встроились в его скудную жизнь, как будто так всегда и было. Оказывается, быть не одному — это здорово. Оказывается, когда о тебе искренне заботятся — это тепло. Оказывается, не такой уж он и безнадежный урод, раз двое таких славных пацанов смогли с ним подружиться.       Они были младше него на три года, но знали о мире вокруг бесконечно многое, как ему казалось. Хикару отлично разбирался в травах благодаря бабушке и рассказал Сукуне, какие растения в этой местности есть можно, а каких лучше избегать. А Акира, немного стесняясь, признался, что именно он зашивал Сукуну потому, что у него хорошо это получается, хоть родители и не одобряют такого сыновнего таланта к женской работе. Он принес из дома клубок ниток и костяную иглу и заштопал всю порванную одежду Сукуне.       Сукуна же учился обходиться одной рукой. Это оказалось даже терпимо, тем более когда рядом были друзья, подбадривавшие его.       — Вот бы у тебя и остальные работали, — вздохнул как-то Хикару, взявшись за одну из лишних рук и разглядывая ее, недоразвитую. — Представляешь, трехрукий Сукуна!       — Четырехруким уже точно не будешь, а вот с тремя руками… — мечтательно подпер голову ладонью Акира.       Где-то вдалеке раздались голоса взрослых, и мальчишки встревоженно заозирались.       — Мы пойдем. А то в последнее время родители стали замечать, что нас постоянно дома нет. Как бы не проследили.       Сукуна понимающе закивал. Ему ужасно не хотелось, чтобы друзьям досталось из-за него.       Скорее всего никто до сих пор не знал, что он выжил. Этот дом стоял слишком далеко от остальных и обычно сюда никто не забирался, а сам Сукуна старался в светлое время суток его теперь не покидать. Поэтому голоса людей в этой местности у екая на рогах его не на шутку напугали. На всякий случай в тот же вечер Сукуна собрал свои нехитрые пожитки с остатками еды и ушел из дома в укромное местечко на возвышенности — так, чтобы никто не видел его, но чтобы он видел окрестности и сам дом. Там, среди густых кустов, он сделал себе что-то вроде гнезда, накидав на землю веток и травы, и устроился в середине, наблюдая за происходящим.       Он ушел вовремя. С наступлением темноты от деревни отделилась процессия с факелами — всего несколько человек, но как же это было низко и подло с их стороны! Взрослые мужики против одного раненого — ими же — ребенка.       Голосов их он отсюда не слышал, но видел, как те исследовали дом и снаружи и изнутри. Что-то обсуждали, размахивали руками, а затем вперед вышел незнакомый Сукуне мужчина в рясе, явно монах, и… поджег его хатку всего одним сложенным жестом, даже не прикасаясь ни к факелам, ни к самому дому.       Сукуна в немом отчаянии смотрел на то, как горит место, где они с Хикару и Акирой проводили вместе время, общались, смеялись и делили пищу.       Друзья на следующий день не пришли — да он и не ждал, понимал, что это было бы для них слишком необдуманно. Сукуна спрятался в лесу, растягивая скудные припасы как мог, но надолго их все равно бы не хватило. Теперь он хотя бы знал, что можно есть из растений и корешков, а что нет, но зато не мог нормально рыбачить и ставить силки. Культя по-прежнему болела, гноилась и воняла, напоминая ему, что что долго без лекарства тот не продержится, и Сукуна делал сам полынные примочки, стараясь не разглядывать красно-синюшную кожу. Заживление явно пошло неправильно, и все чаще в его голову закрадывались мысли о том, сколько он еще вот так протянет.       Но гораздо больше его тревожило то, что он ничего не знал о судьбе близнецов. Они просто не рисковали выбираться из дома к нему в лес, или их вылазки все же были раскрыты? Какое наказание им тогда уготовано? Что с ними сделает злющий отец?       На третий день ожидание стало невыносимым. Сукуну снова мучил жар, в желудке голодно урчало, ноги дрожали от слабости, но он упрямо потащился в деревню, как только опустились сумерки. Так было больше шансов остаться незамеченным.       Он примерно помнил, где находился дом, в котором поселились после переезда близнецы со своими родителями — деревня была небольшой, всего пара десятков низеньких домишек. Дважды чуть не попался: один раз во двор, мимо которого Сукуна крался, вышел тот самый торговец, который отрубил ему руку. Во второй раз его заметила собака и подняла такой лай, что во двор с воплями «Где эта проклятая ласка, я покажу ей, как душить моих кур!» выскочила и хозяйка, и вся ее семья следом. Сукуна тихонько сидел за сараем, пока все не успокоились и не вернулись в дом.       Когда он наконец добрался до дома Хикару и Акиры, то увидел во дворе, у дверей амбара, их мать. Она ползала в пыли на коленях, что-то собирая, и рыдала в голос.       Сукуна едва успел спрятаться в тени деревьев, чуть не заорав от боли — культей уперся прямо в ствол сосны — когда дверь амбара открылась и оттуда вышел отец семейства.       — На кого ты похожа, Наоки, — процедил он, рывком подняв жену с земли за локоть. — Там внутри люди, и если они застанут тебя в таком виде, что они будут думать обо мне?       — Дай хоть рубашечки их соберу, отстираю да сошью обратно, — заикаясь, выдавила из себя мать. — Одежду-то зачем порвали?       — А нечего было рыпаться, — огрызнулся отец. — Ты бы получше смотрела за своими сыновьями, дрянь! Ну надо же: таскались к этому отродью, лечили, да еще и еду нашу отдавали!       — Макото, постой… что тебе сказал староста? — чуть отдышавшись, спросила мать, вцепившись в подол одеяния мужа. Тут же охнула и вжала голову в плечи: в амбаре тонко, мучительно закричали. У Сукуны волосы на голове зашевелились. Братьев что, пытают?       — Приглашенный монах-оммёдзи сказал, что трехдневное чтение сутр и голодание не помогло. Он считает, они одержимы, а причиной одержимости стал этот урод, Рёмен Сукуна. Мы так и не нашли эту паскуду. Может, ушел глубже в леса, а может, все ж подох наконец, — Макото сплюнул на землю почти на самые варадзи своей жены. — Какой позор, а, какой позор! Мои дети — и покровительствовали вору и мононокэ!       — Да никакой он не мононокэ, а просто мальчишка, изуродованный и одинокий, — начала было говорить Наоки, но тут же получила оплеуху и, тихо ойкнув, прижала ладонь к горящей щеке. — Прости, глупости болтаю.       — Знай свое место, женщина. Старосте и оммёдзи лучше ведомо, что делать, — и, хлопнув дверью, снова скрылся в амбаре.       Наоки, всхлипывая, собрала остатки разорванных хитоэ и ушла с ними в дом, а Сукуна подкрался ближе и заглянул в щель между досок. Тут же отпрянул, зажав себе рот единственной полноценной рукой.       Мальчики лежали в центре амбара раздетые догола и не шевелились. Над ними, то и дело окропляя их водой, читал сутры монах, который сжег дом Сукуны. Чуть поодаль стояли староста и отец с бамбуковыми палками наготове. Кажется, они уже не раз их использовали — все тела Хикару и Акиры были покрыты кровоподтеками, несколько пальцев были неестественно вывернуты.       — Ничего не помогает. Давайте сюда угли, — властно махнул рукой оммёдзи, и Сукуна разглядел за спинами мужчин небольшую жаровню.       Дернулся было, но понял, что не может войти в амбар — тот словно был окружен невидимым барьером. Что-то такое Сукуна слышал от редких заезжих торговцев, когда те делились с жителями деревни своими историями и порой упоминали, что в крупных городах есть маги — мол, умеют творить чудеса, в том числе управлять огнем и опускать завесы, через которые не пройти. Правда, по их словам, простые люди не должны были ничего подозрительного за этой завесой видеть…       Хотя подозрительное Сукуна сейчас и не видел. Лишь чудовищное, бесчеловечное, отвратительное. Толкнулся всем своим тощим тельцем в стену, которой словно и не было, но так и не сумел пробиться внутрь. Ударил здоровой рукой, затем, забывшись от ярости и отчаяния, со всей дури лупанул культей и едва не взвыл от боли. Брызнул гной вперемешку с кровью, и Сукуна упал на колени перед амбаром, баюкая бесполезную конечность. Он умрет, он совершенно точно умрет через несколько дней или недель — но наверняка гораздо быстрее, лихорадка доконает его раньше, чем гниль, расползающаяся по венам и отравляющая тело.       Маг-оммёдзи между тем одним жестом распалил жаровню сильнее, даже не касаясь огня, и угли взмыли в воздух, повинуясь его рукам. По одному на лоб, грудь и живот каждого из братьев — и те очнулись, закричали, забились, пытаясь стряхнуть их с себя. Зажав себе рот и впившись зубами в собственные пальцы, Сукуна в ужасе смотрел на то, как раскаленные угли прожигают тонкую кожу, как вокруг них закипает выступившая кровь.       Акира замолчал первым. Лохматая голова безвольно стукнулась о земляной пол, и больше он не пошевелился.       — Акира! Акира! — Хикару, превозмогая боль, попытался дотянуться до брата, но отец ударил его бамбуковой палкой и оттолкнул в сторону ногой.       Теперь замолчал и второй близнец. Староста по очереди обошел каждого, вскинул на мага глаза, полные немого вопроса, и тот лишь пожал плечами.       — Больше я тут ничем не могу помочь. Мальчики были одержимы, и духи их так и не покинули. Скорее всего, помогла бы смерть этого уродца, но вы ведь так и не нашли его.       — Мы не нашли, — процедил отец. — Ты выходил искать его вместе с нами.       Дверь дома стукнула, предупреждая о приближении матери, и Сукуна снова отполз в тень, где никто бы его не разглядел.       Маг позволил ей войти, несмотря на недовольство мужа, и Наоки завыла зверем, упав на колени подле сыновей.       — Мои мальчики! Мои мальчики… что вы с ними сделали? — она обвела собравшихся безумным взглядом. — Что ты с ними сделал? Как ты позволил этому случиться?       Она, тощая и маленькая, с рычанием и слезами бросилась на мужа, и тот пренебрежительно швырнул жену на землю.       — Этого бы не произошло, будь ты хорошей матерью и достойной женой, — оскалился Макото, склонившись над ней. — Так что все это — твоя вина.       Никто из них, включая оммёдзи, увлеченного обсуждением со старостой вопросом того, что теперь делать с мальчишками, не заметил, как Сукуна бешено бьется о барьер.       И тот начал поддаваться.       Сукуна теперь видел это неявное, тусклое мерцание, разлитое в воздухе прямо перед ним, и с каждым ударом различал его все отчетливее. После десятого удара, яростного, от полного злобы вконец осиротевшего ребенка, магическая стена стала видна ему так, словно имела физическое воплощение. Сукуна различал переливы проклятой — так, кажется, это называли маги — энергии, ощущал ее мощь. И одновременно понимал, что ему под силу эту стену пробить.       После двадцатого удара, от которого кулак окончательно стерся в мясо, по барьеру побежали тонкие трещины.       После тридцатого удара тот рухнул.       Сукуна ворвался в амбар, тяжело дыша — теперь не только от переполняющей его злобы, но и от усталости и боли во всем теле. Маг среагировал первым, наверняка запоздало, но почувствовав, как установленный им барьер ломается под чьим-то упрямым и окровавленным кулаком.       — Ты… как ты посмел? — рявкнул он, и Сукуна так и не понял, что тот имел в виду. Посмел разрушить магическую стену? Или посмел заявиться в деревню?       Это не имело значения.       Сукуна схватил здоровой рукой вилы, пошатнувшись от слабости. Сил запустить их в мага или отца — плевать, хоть в мать, она виновата не меньше тем, что не отстояла собственных детей у этих помешанных — у него не хватило бы, но он не мог не попытаться.       В ту же минуту его отшвырнуло к дальней стене с такой силой, что он захлебнулся собственной слюной и кровью. Оммёдзи презрительно повел рукой, сильнее распластав Сукуну по шероховатому дереву, и староста с Макото, переглянувшись, закатали рукава и двинулись к нему. Наоки же лишь тихо выла и раскачивалась взад-вперед, забившись в угол и обняв колени руками. Наверное, совсем тронулась умом от горя.       Сукуна понимал, что отсюда ему уже не выбраться. В детском бессилии, возмущенном и до горечи обиженном, он смотрел, как вокруг него смыкают кольцо трое взрослых мужчин, готовых убить просто потому, что он — Рёмен Сукуна.       «Лучше бы я тебя сбросила, пока ты еще был в моей утробе, и не мучилась так страшно при родах», — твердила мать.       «Лучше бы твоя мамаша утопила тебя в выгребной яме, а не поддалась бабской жалости», — шипели соседи.       «Лучше бы твои соседи прогнали тебя из деревни, чтобы ты не манил к их домам своим уродством злых духов», — убеждали проезжие купцы и торговцы, приходившие посмотреть на безобразного мальчишку.       Он ничего им не сделал. Он никогда никого не обижал. Он просто был, просто хотел жить в этом мире так же, как живет каждый из них — со своими бедами, маленькими радостями, обретя близких людей и чувствуя, что не зря встречает каждый новый день.       А сейчас его убьют. Убьют так же, как убили Хикару и Акиру — просто за то, что они протянули руку помощи калеке-изгою.       И Сукуна закричал страшно, утробно, как точно не мог кричать прежде — хилый, тонкий да слабый.       Амбар пошатнулся, заскрипели старые доски, посыпалось сено с крыши. Все замерли, недоумевающе переглядываясь между собой.       — Он, кажется, и впрямь злой дух, — первым пришел в себя староста. — С мальчишкой необходимо расправиться!       Сукуну проволокло по стене — маг постарался. Не учел одного: он свалился кулем прямо рядом с жаровней, полной углей.       «Пусть все сгорит», — короткой вспышкой в мыслях.       Он толкнул жаровню прямо на солому, которой был выстлан пол, и та полыхнула. Макото заорал в ужасе, бросился к выходу и…       Не смог выйти.       Обернулся в ужасе к магу.       — Сними свой барьер немедленно! Мы сейчас тут сгорим! Ты же повелеваешь пламенем, так сделай что-нибудь!       — Это — не мой барьер, — трясущимися губами выговорил оммёдзи, пробуя его на прочность, — Поэтому я не могу его убрать.       — Тогда огонь потуши!       Куда там. Пламя разгорелось так, словно все здесь было облито маслом. Сукуна выскользнул в приоткрытую дверь за миг до того, как староста успел сгрести его за шиворот. Магическая стена легко пропустила его, и он подумал — неужели это его работа? Но он ведь прежде не умел колдовать…       Впрочем, какая разница.       На улицу уже выходили люди, сонные и злые — многие уже спали, но их разбудили крики и шум. Видя горящий амбар, бежали к нему. Видя Сукуну — меняли направление, хватали с земли камни и швыряли в него.       Ни один не попал.       Сукуна удивленно разглядывал еще один барьер — теперь позади себя. К нему никто не мог пробиться — ни жители деревни, ни те, кто оставался в амбаре.       Может, стоило хоть Наоки выпустить? А, к ёкаям ее. Она не защитила своих сыновей, не попыталась остановить мужа в его безумии — а теперь и сама спятила. Туда и дорога.       Сукуна взирал на пожар с мрачным торжеством, вздернув голову. Даже чувствовал, как по лицу расползается улыбка — наверняка перекошенная и жуткая, отталкивающая и нечеловеческая. Они заслужили. Хикару и Акира должны были жить, но теперь они лежат там, среди горящей соломы, безразличные ко всему, мертвые и немые, и он…       Из амбара раздались отчаянные детские вопли.       Сукуна оцепенел, но лишь на мгновение — сразу же бросился к ним, распахнул дверь, готовый вытащить друзей на себе даже с одной рукой, точно знающий, что сейчас он это сможет сделать, но спасать уже было некого.       Они оба лежали на полу, объятые пламенем, и больше не кричали. Теперь братья совершенно точно были мертвы.       Сукуна сам убил их своей ошибкой.       Он потерянно впился пальцами в дерево, остекленевшим взглядом цепляясь за языки пламени внутри — лизнули здесь, откусили тут. Завалилась дальняя стена, и весь амбар, кроме куска фасада с дверью сложился, как плохое оригами.       Перед глазами — алое, багровое, кроваво-красное. Перед глазами — черное, мертвое, пустое. Сукуна презирал людей, но себя — больше. Сукуна проклинал людей последними словами, но себя — страшнее и неотвратимее, разрушая собственную душу изнутри ненавистью к своему существу.       Изувеченный мальчик — проклятое отродье — проклятье во плоти.       Людская погибель.       Запястье Сукуны схватили покрытые ожогами пальцы, и тот отшатнулся. На него с обгоревшего лица смотрели выпученные глаза — до боли белые среди черного и красного белки с хаотичными узорами лопнувших капилляров. Оммёдзи был на последнем издыхании.       — Имя тебе — горе, — выдохнул он в лицо Сукуны. — Имя тебе — смерть.       Никогда и ничего другого люди в нем не увидят.       Что ж, значит, так тому и быть.       Маг рухнул на Сукуну, подмяв под себя, и из его рта хлынула темная кровь, заливая лицо, шею, одежду. Сукуна зажмурился было с отвращением, но тут же распахнул глаза: с каждой проглоченной каплей он чувствовал прилив сил все ярче, все отчетливее, все…       Все ощущалось так, словно внутри самого Сукуны полыхало пламя, требуя свободы.       Сукуна стряхнул с себя одной рукой тело, почти не ощутив его веса, и поднялся. Мир вокруг полнился проклятой энергией — как он прежде этого не замечал? Люди за вторым барьером сейчас казались совсем никчемными, мелкими — как черви под ногами, выползающие на поверхность после дождя. Наступишь на такого — и чавкнет мерзко, одно мокрое место останется. И это их он так долго боялся и избегал?       Позади него кричали, бились в барьер, кто-то требовал принести лук и стрелы — да пусть тащат, ему-то что. Сукуна уже понял, что барьер не пробить ничему и никому, разве что тут появится еще один сильный колдун. Он расслабленно хрустнул шеей, повел головой из стороны в сторону и вдруг почувствовал дикую резь в культе, словно ту ножами тыкали. Зарычав от боли, уставился на нее и замер.       Рука отрастала, плоть постепенно приобретала нормальный вид и цвет, болезненный синюшный оттенок сменился здоровым. Сукуна пошевелил пальцами, не веря собственным глазам.       Он не случайная ошибка собственной матери и не изгой среди простых людей.       Он — больше, чем все они.       Он станет божеством, которого будут бояться и перед которым будут падать ниц.       Повернувшись к людям, Сукуна мрачно усмехнулся. Те уже не бились о барьер, а застыли, как напуганные кролики, которых накрыла тень хищной птицы в чистом поле — не спрятаться по норам, не укрыться под камнями. Кто-то закричал от ужаса, указав на него пальцем, и он в задумчивости опустил глаза — неужели так испугались отросшей руки?       Еще две руки, бесполезные и никчемные до этого, теперь шевелились. Сукуна сжал и разжал четыре кулака, любуясь тем, как меняется его тело. Мускулы налились мощью, он будто бы даже стал выше и шире в плечах. Да так оно и было. Прежде болезненно худой и малорослый от недоедания, сейчас Сукуна по росту был сравним с любым крепким мужчиной в деревне.       Он все еще восхищался тем, сколько проклятой энергии разливалось в воздухе. Вокруг некоторых жителей она так и вилась — наверное, у них были зачаточные способности к магии. Что ж, ему этот дар нужнее, чем им.       Сукуна вышел за барьер к жителям деревни, и те, молча и потрясенно разглядывая монстра, созданного ими, отступали спинами к лесу. Кто-то излишне смелый и глупый заорал и бросился на него, держа вилы наперевес — тут же споткнулся и упал, объятый огнем, страшно крича. Теперь закричали и остальные, запоздало понимая, что пришел их конец, бросились врассыпную, да все без толку. Сукуна неторопливо шел следом, наслаждаясь предсмертными воплями и тем, как прекрасно и неистово его пламя.       Очищение деревни от этих червей стоило ему огромного количества сил. Сукуна плохо понимал суть техник, не до конца освоился с собственным новым телом, но знал, что это вопрос времени. Сидя в позе лотоса в самом центре выгоревшей поляны, окруженной тлеющими телами, он ждал, пока его энергия восстановится. В поселении не осталось больше никого — он избавил себя от всех и каждого, кто мог бы напомнить ему о том, каким Сукуна был прежде.       Прежде. Совсем недавно. Час назад?       Сукуна обернулся на почерневший остов догоревшего амбара. Поднялся и двинулся к нему, несколько раз чуть не передумав на полпути. Четырьмя руками он шустро разобрал завалы и нашел два маленьких скорченных тела. Хикару и Акира — уже не понять, кто из них кто — сцепили ладони, почти соприкасаясь лбами. Пришли в этот мир вместе, и так же вместе его покинули. Сукуна опустился на колени, коснулся по очереди каждого из них, ощущая под пальцами шероховатое, осыпающееся пеплом.       Мертвое.       Внутри что-то болезненно потянуло, заныло так остро и пронзительно, что захотелось сунуть себе в грудь руку и вытащить это наружу, чтобы больше не тревожило и не причиняло таких страданий.       Резко поднявшись на ноги, Сукуна отвернулся от тел своих друзей. На мгновение мелькнула мысль похоронить их, но он отмахнулся от этого — в этих обгорелых останках больше не было их душ, так какое ему дело? Снова кольнуло в сердце, мол, нельзя так, ведь случись с ним подобное, близнецы бы его похоронили и помолились над могилой.       Но он — не они. Ничего в нем светлого не осталось, и Хикару с Акирой повезло не увидеть, насколько Рёмен Сукуна на самом деле черен изнутри.       Больше не человек — лесной пожар, от которого нет спасения.       Да будет так.       Обернувшись на деревню в последний раз, прежде чем углубиться в лес, Сукуна увидел в свете полной луны два полупрозрачных, словно в маревной дымке, детских силуэта, державшихся за руки.       Воспоминания душили, рвали на части, и Сукуна кусал под собой подушку. Та промокла от пота и… это что, слезы? Он яростно потерся о влажный хлопок лицом, уничтожая свидетельство своей постыдной слабости — такой человеческой и забытой — и хрипло, надрывно завыл уже в голос.       Это никогда не должно было воскреснуть, он похоронил это раз и навсегда, уйдя из той деревни. Прошел через столько трансформаций и обрядов, теряя себя прежнего и обретая нового раз за разом, чтобы никогда не вспоминать, что на самом деле произошло в той чертовой деревне. Его память кончалась на смерти матери — дальше Сукуна уже был проклятием во плоти. Как он им стал, он не помнил, и объяснял себе, что за целую тысячу лет эти события перестали иметь для него ценность, вот и потерялись в глубинах былого. Теперь все встало на свои места: Сукуна стал чудовищем, потому что сам себя проклял. Страшными, черными словами изодрал собственную душу и проложил свой путь по человеческим трупам и сгоревшим, разрушенным городам.       Хикару и Акире было бы стыдно за него.       Разве ему не должно быть плевать? Он знал их… сколько? Две недели? Меньше?       Единственные в его прошлом люди, которые отнеслись к Рёмену Сукуне с теплотой. Те две недели с ними стоили целой жизни.       А дружба с ним стоила близнецам их же жизней.       В дверь постучали робко и неуверенно. Сукуна не ответил, замер на кровати. Так — три мягких удара по старому, выкрашенному в зеленый цвет дереву — могла стучать лишь Алиса.       Скрип двери и шуршание снимаемой обуви заставили его насторожиться. Она что, все равно зашла? Упрямая девчонка, нигде от нее нет спасения…       Надо было все-таки поставить этот чертов замок! Или засов. Ну хотя бы щеколду!       — Сукуна? — встревоженным шепотом позвала Алиса. — У тебя все хорошо?       — Угу, — прогнусавил он, боясь говорить что-то более осмысленное. Она же все сразу поймет.       — Точно? — она подошла к кровати, но не села на нее, а опустилась на колени рядом. — Мне не спалось, и я вышла прогуляться и покурить, а тут ты… ну… как будто крик из твоего дома доносился. Вот я и побежала к тебе. Прости, что вот так ворвалась.       — Вот че тебе надо? — рыкнул Сукуна, оторвав лицо от подушки и бешено уставившись на Алису. Запоздало понял, что в свете луны она теперь точно увидит его опухшие и блестящие от слез глаза.       — Ой.       Все, что она сказала, глядя на него.       Он закатил глаза и отвернулся, поудобнее укладываясь набок. Лицо горело от злости и стыда. Одеяло почти сползло на пол, но потянуться за ним означала снова встретиться с Алисой взглядом, а это было выше его сил.       Она сама укрыла Сукуну. Подняла одеяло и подоткнула его, как маленькому ребенку, подвернула слишком длинный край, чтобы не щекотал подбородок. И наконец села рядом.       — Я уже не помню, читали ли родители мне сказки в детстве, но они точно читали их Виту перед сном, — задумчиво, почти нараспев произнесла она. Сукуна замер под одеялом скрюченной горгульей, почти не дыша — нахрена ему очередная слезливая история от его соседки?       Ему и своей теперь хватало.       Сукуна вздрогнул всем телом и съежился, вжав шею в плечи, когда на его голову опустилась чужая ладонь и начала ласково перебирать волосы.       Убери. Свою. Чертову. Руку.       — И там была сказка о мальчике, который превращался в оборотня. Чтобы он не вредил людям в деревне, для него построили дом, куда он уходил каждое полнолуние и там выл и стенал, потому что каждое обращение причиняло ему мучения, а еще мальчику было больно от осознания того, что он никогда не сможет быть таким же, как и остальные люди — навсегда изгой, и все будут его бояться до конца его дней. И вот он там плакал и метался в облике волка, и люди прозвали его дом Воющей хижиной. А потом у мальчика появились друзья, которые, чтобы его поддержать, тоже стали оборотнями, представляешь? Они его приняли таким, какой он был, и больше в той хижине никто не завывал.       — И чем все закончилось? — пробормотал Сукуна. Не то чтобы ему было интересно, просто не верилось, что у таких историй бывает счастливый исход.       — Ну… потом они все умерли, — грустно ответила Алиса. Сукуна мрачно хмыкнул.       — Не бывает хороших и добрых финалов для оборотней из Воющих хижин, — отозвался он. Алиса зарылась пальцами в волосы сильнее и начала подушечками мягко массировать кожу головы.       Убери! Свою! Чертову! Руку!       — Бывают. Если бы все истории заканчивались одинаково, это была бы скука смертная. Просто эта кончается вот так. Это не значит, что твоя история будет такой же, Рёмен Сукуна.       Пальцы прошлись от затылка к уху, обвели ушную раковину, костяшки зацепили мочку и скулу. По телу опять пробежала дрожь, и Сукуна нервно прикусил губу. Алиса снова и снова гладила его по выбритому затылку и виску, и он едва сдерживался, чтобы на нее не заорать. Он не любит, когда его трогают, он ненавидит чужие прикосновения, ему мерзко…       Ему — повзрослевшему, озверевшему, столько раз прошедшему через преисподнюю — да. Ему было мерзко.       Но забитый, зашуганный, уродливый ребенок внутри поднял залитое слезами лицо и осторожно прижался головой к чужой теплой ладони. Недоверчиво — а вдруг ударят? Неуверенно — а вдруг оттолкнут? С надеждой — может, все-таки примут, не прогонят, скажут, что свой?       Что простой человек, а не проклятие во плоти.       Что простой человек, а не людская погибель.       Сукуна не отважился повернуться к Алисе — так и скукожился спиной к ней, комкая в пальцах тонкую простынь.       — Подбритые волоски на ощупь очень мягкие, словно бархат трогаешь, — тихо произнесла она. — Прости еще раз за то, что так ворвалась. Спокойной ночи, Сукуна.       Она поднялась с кровати, неслышно прошла по дому, зашелестела надеваемой обувью и с едва различимым стуком прикрыла за собой дверь. Прошло пять минут, десять, тридцать, вот уже луна явно сменила свое положение, судя по тому, как переползли вправо тени от предметов на стене с ковром, а Сукуна все так же продолжал смотреть перед собой широко раскрытыми глазами, из которых все текли и текли настоящие, жгучие, человеческие слезы.