Глава 7. どこ人は悲しむ, 悲しむし

      Похорони меня на цветочном поле

Не прикрывая иссохших век

Чтоб проросло из них хоть что-то, коли

Из меня не вырос счастливый человек

© Дарья Виардо — Ангел-похоронитель

      Не было лиха — теперь, видимо, будет.       Всегда тихо было в деревнях на Рязанщине: какие уж тут печали, в прошлом веке даже война сюда не дошла. Жили себе люди да жили, никого не трогали. Молились Богу, пасли скот, поля возделывали — ах, какая пшеница урождалась здесь, какой хлеб из нее получался душистый да вкусный!       Вот и Малоохтинка никогда прежде не ведала горестей — а потом, гля-ка, занесло к ним еще в восьмидесятые годы девку одну с севера, ажно из Архангельской области. Девка привезла с собой бабку, а уж бабка захватила из родных мест, какой-то Пинежской глушины, икоту́.       Поначалу никто не понимал, почему бабка ходит не в церковь — а вкруг нее, и все шепчет и шепчет что-то под нос, краснобайка такая, почему не боится есть не перекрещенную пищу и пить постоялую без святого знамения над ней воду. А потом поняли, когда старая прямо посеред улицы завалилась на спину, выгнулась до ломоты в костях и заголосила мужицким басом о том, что соседка их, что недавно понесла, не разродится в положенный срок, а так и помрет с дитем во чреве.       — Да она же кликуша, — побелевшими губами шептала тогда жена старосты, свекровь той брюхатой бабы. — Батюшку сюда зовите!       — Не надо батюшку! — кинулась ей в ноги со слезами внучка — Ниночка. — Это икотка все говорит, это она предупреждает!       Вот тогда-то они и узнали о жутковатой икоте́ — суть кликушестве, которым страдали в деревнях Коми-пермяцкого края и Архангельской области. На Рязанщине такое не привечали, так что поначалу хотели выгнать этих двоих из деревни, но Нина так рыдала, так умоляла, так пластала себя по земле перед замотанными в черные платки старухами, решавшими ее судьбу, что те таки смилостивились. Поселили семью на самом краю деревни и обходили их дом за полверсты, да только все ж попривыкли потихоньку и иногда даже ходили туда гадать. Батюшка смотрел на это строго, грозил пальцем и грозился небесной карой, ибо только Господь может творить чудеса, но что уж поделать — что бы та икотка ни насулила, все сбывалось. Все. Вон, девка действительно не родила и отдала богу душу с ребенком в пузе. А потом икотка предсказала падеж скота после того, как паводок размыл по весне заброшенный поганый скотомогильник — да и правда так оно и было, почти все коровы да козы подохли той весной. За такие недобрые вести поначалу прилетало старухе — кидали вослед камни, внучку толкали в грязь, а потом и перестали, как услышали и хорошее, славное от икотки этой. У одной старухи внук родился легко да быстро, так, что невестка через несколько месяцев снова понесла, у другого мужика нашелся пропавший много лет назад брат, да и много такого вообще было, много. Так и стал народ к икотке захаживать.       Как померла бабка та в начале нулевых, так уж и запечалились все — привыкли-то уже за годы к вещунье своей, свыклись с ее баянием. Но печаль недолгой была, потому что оказалось, что икотка после смерти старухи в Нину пересела. Кто-то крестился тогда со страху — ой чур меня чур меня да это ж как бесы которые от умирающей ведьмы переходят к ведьме молодой — остальные же радовались. Не рада была Ниночка одна — икотка больно придирчивая была, с бабкой-то еще поладила, а внучку шибко мучила. И рыбу ей есть нельзя было, и соленья не всякие икота́ принимала, и мужика-то в дом водить не дело, а главное — в церкву теперь дорога оказалась закрыта.       Ну, худо-бедно, да жили, и ладушки, ладушки.       Вот только однажды разбил паралич Нину-то. Да так разбил, что ни каши не поесть, ни жопу не подтереть — лежать только да в потолок смотреть, ну и с икоткой разговаривать, а икотка уж с людьми. Забрала ее к себе семья одна, местечко отвела потеплее у самой печи — и теперь уже к ним все ходили. А тот дом стоял да ветшал, одинокий и позабытый.       И невесть сколько бы он еще простоял вот так, выхолаживаясь, но через несколько лет заселился туда один иностранец с диковинным именем. Икотка и это наворожила — дескать, сперва вернется старая Агафья, с ней приедут внуки, а сразу следом японец заявится, да дом этот и займет.       И ожил, домик-то, ожил. По трошки, по трошки — и запыхтел дымом из косенькой трубы, заморгал глазенками, затянутыми в рассохшиеся наличники. Малоохтинцы по первой косились на этого чужестранца Рёмена подозрительно — уж больно он чужой да чудной, нескладный да неладный с наколками этими по всему лицу, с глазами злыми и словно застывшими, да еще и красными. Страшно, очень страшно, если бы они знали, что это такое, но они не знали, что это такое.       Но тот оказался парнем пусть и ворчливым и мрачным, а все ж неплохим, хоть и чужой, заморской, веры. Дом вон выправлять начал, глядишь — может и свет подключит снова. Во дворе всегда убрано, мальчишка-то каждый день считай снег чистит, пока метели задувают. Сам хоть помощь и не предлагает, но коли попросить — придет да сделает. Дров наколет, воды натаскает, петуха старого зарубит на лапшу, коли хозяйке самой слишком жалко стало. На службы пока не ходит, но народ тут живет терпеливый — дождется и японца в старообрядческой церкве́.       Так вот потихоньку Рёмен и стал Ромой, за своего, значит, сошел. Одним словом, благодать, да и только.       Правда, Агафьюшке он смерть как не понравился. Хоть в уме, хоть в забытье, твердила она как заведенная, что от него воняет кровью.       — И права она, — проскрипела икотница с постели, да так, что все собравшиеся в доме аж подпрыгнули. — Пока вы тут талдычите об Агафье, она видит все как есть.       — Значит, в Роме нашем все же скрыто лихо, да? — отложила в сторону спицы Марья Игоревна, самая старшая и уже полунезрячая старуха. Вязала — и то на ощупь, но туда ж все, не бросала это.       — Оно еще будет впереди, — глухо отозвалась икотка. Изо рта Нины тонкой струйкой потекла слюна, закапала на подушку. Одна из внучек Марьи подскочила, вытерла платком перекошенный рот, повернула голову ровно, но та тут же снова уложила ее вбок, упершись в подушку щекой, и уставилась на собравшихся жутким, немигающим взглядом. — И в Малоохтинку заглянет да покуражится.       — Значит, прогнать надо этого Рёмена, вот и дело с концом! — хлопнул ладонью по столу Ильич, муж Марьи. — Нам тут не нужны такие бедокуры!       — Лихо пойдет не от него, — зарокотала икотка низко и жутко. — Но им окончится. Не гоните мальчишку, он здесь неспроста. Отныне тут его место.       Больше она не сказала ни слова, как бы ее ни призывали к ответу. Нина лишь хлопала редкими ресницами, глядя в потолок, да беззвучно шевелила бледными сухими губами.       Уже давно рассвело — пора бы и выползать из-под одеяла, ставить на печь старый пузатый чайник с отколотой эмалью на горлышке, а саму печь кочегарить до приемлемого стойкого жара, да и завтрак себе какой-никакой делать.       И поссать бы сходить еще… но нужник на улице в разгар зимы — тот еще квест.       Сукуна поежился, осторожно высунув ногу из-под одеяла в холодный и жестокий мир. Тут же спрятал назад, тихо матерясь — вроде ж ложился спать в носках, так где они?       Так крутился во сне, что носки послетали и теперь нелепыми мохнатыми кривульками были раскиданы по постели. Сукуна нашарил сперва один, затем второй, натянул оба и сполз с постели. Пора было мигрировать в теплые края… к печке.       Какой же отвратительный сон ему снился.       Взгляд, блуждающий по залитой утренним светом комнате, остановился на плетеном коврике у входа, и Сукуна застыл. Он точно помнил, что все лежало ровно, опрятно — а сейчас стоял и смотрел на завернутый уголок с обтрепавшимися краями нитей. Какого…       Точно.       Алиса.       Сукуна откинулся лопатками на стену и тихо застонал, спрятав лицо в ладонях. Не сон это был, нихрена не сон. Воспоминания накатывали запоздалой и оттого стократ более сильной волной, соленой до горечи на языке, и он зажмурился, тряхнув головой. Куда там, эту дрянь не вытрясти из башки. Вернулась сполна. Забыл на тысячу лет? Ну получай теперь с оттяжечкой.       Как же просто было раньше… Пробелы в собственной памяти не вызывали вопросов даже тогда, столетия назад: за четырьмя татуированными плечами осталось столько страшных и темных ритуалов, что немудрено было и до конца себя позабыть. Но вместо этого сучная память заблокировала только то, что когда-то делало его если не человеком, то хотя бы кем-то очень близким к людям. Думать об этом никогда не хотелось: люди слабые, эфемерные, смертные, век их короток, так чего к ним вообще даже приглядываться, а уж тем более думать о сходстве с ними?       Сукуна будто напрочь забыл о том, что никогда не был истинным проклятием, так ему не хотелось хоть в чем-то вставать на одну ступень с людьми.       Хотя… ёкай его разберет, что есть истинное проклятие — то, что родилось из чужой боли, или же то, что родилось из твоей собственной?       Знали бы близнецы, во что превратился их друг, так наверняка бы постыдно спрятали лица за рукавами хитоэ, чтобы не встречаться с ним взглядами. Единственные, кто не забоялись, не побрезговали — как бы они об этом пожалели, если бы увидели, как низко пал Двуликий за десятилетия своего разрушительного шествия по Японии…       Сукуна механически затопил печь, набрал из ведра в чайник воды и поставил тот греться. Глянул в окно и цокнул языком — во дворе возилась Алиса. В туалет хотелось все сильнее, но Сукуна готов был тянуть до последнего, лишь бы не встречаться с этой девчонкой. Надо же, застала его в момент уязвимости, ворковала с ним как мамаша, да еще и по волосам гладила. С чего она вообще взяла, что ей можно, а?       Сейчас он выйдет и все ей выскажет по поводу вчерашнего.       Ну… сперва поест.       А вот после завтрака…       Но уже и чай был выпит, и бутерброды из черного влажного хлеба с козьим сыром отправились в путешествие по пищеводу, а Алиса все торчала на улице — и Сукуна все не шел туда. Девчонка пыталась колоть дрова, но то и дело останавливалась, дуя на пальцы. То ли поранилась, то ли замерзла. Насрать, лишь бы ушла в дом поскорее!       Не ушла. Упрямо ставила полено за поленом на колоду и тюкала колуном — то промахиваясь, то впечатывая в дерево лишь самый край лезвия. По ее губам Сукуна читал отборные маты, лицо кривилось от досады, из-под шапки выбились изрядно выцветшие пряди, но Лидвинская походу не собиралась отступать.       Странно — после того, как к нему вернулась память, Сукуна больше не вздрагивал при виде топора. Каждая секунда той боли ввинчивалась в виски, но раз уж вспомнил — значит, изведал ее вдоль и поперек. А уж к боли ему было не привыкать.       Сколько раз за одну только битву в Синдзюку он лишался рук — и сосчитать сложно.       Вот ведь ебучие Высшие! Это ж надо подложить ему такую свинью, и все ради чего? Чтобы наблюдать за ним интереснее было?       — Надеюсь, вы ночью повеселились от души, в отличие от меня, — прошипел он, задрав голову в потолок и понимая, что со стороны выглядит, как поехавший.       Телефон на столе завибрировал — кажется, отдел кадров наконец решил почтить его своим вниманием.       — Рёмен Сукуна? Доброе утро. Пришли результаты вашей медкомиссии, все хорошо, так что завтра к девяти утра мы ждем вас на оформление, затем сразу пойдете в цех, познакомитесь с начальником и коллегами, прослушаете вводный инструктаж от безопасников и в целом узнаете, в чем ваша работа будет заключаться. Подъедете?       — Подъеду, — Сукуна послал себе в старое ростовое зеркало, висевшее на стене, довольный оскал, и отключился. Ну наконец-то! Думал, еще неделю промурыжат.       Мочевой пузырь в очередной раз напомнил о себе — теперь уже откровенными болезненными спазмами, и Сукуна, плюнув на все, натянул тулуп, обулся и отправился в сортир. Алиса его вроде не заметила — может, там наушники под шапкой спрятаны? Тогда у него есть шанс прокрасться обратно так же незамет…       — Доброе утро!       Да щас, бля.       — Ага, — буркнул он неприветливо, все еще рассчитывая споро вернуться в дом.       Не тут-то было. Алиса отложила топор в сторону и достала портсигар.       Ясненько… маршрут перестроен.       Лидвинская уже привычно протянула подошедшему к забору Сукуне сигарету. Тот взял ее, вытащил из кармана зажигалку, но не подкурил — искоса с опаской смотрел на соседку. Она жалостливая, добренькая, сейчас как вспомнит свой ночной поход до логова Сукуны, и все, пиздец, как потом общаться, непонятно. Видеть жалость по отношению к себе — худшее для него наказание. Вроде и должно быть похуй, а вроде и человеческая сторона потихоньку брала верх, тянула в общество, напоминала о словах Алисы про социальный контракт.       Да что там — когда в последней битве Сукуна осознал, что Юдзи его жалеет, рассвирепел, как раненый вепрь. Потому что какого хера? Жалеть? Его?!       Ага. Его. Вот того его, который накануне в подушку сопли лил.       Омерзительно.       Взгляд на Алису, уставшую, с мешками под глазами, стал острее, Сукуна уже продумал до последней фразы все, что выскажет ей, как только она заикнется о вчерашнем. Ну давай, мелюзга крашеная, давай, пожалей меня, я тебя так растопчу, ты не то что ко мне, ты к забору не посмеешь больше подойти, и дом мой будешь обходить стороной, и вообще ты…       — Надеюсь, ты еще не чистил зубы, потому что курить после зубной пасты — бе, — буднично выдохнула она с облачком дыма, глядя в безоблачное сегодня небо. Сукуна моргнул. И еще раз.       Он ведь — без шуток! — ожидал от нее другого, но Алиса словно напрочь забыла обо всем. Не намекнула ни словом, ни взглядом, просто отрешенно и безрадостно смотрела по сторонам: небо, лес, покосившиеся сараи, куча поленьев, которым предстояло стать дровами… когда-нибудь. С ее черепашьей скоростью.       Сукуна чувствовал себя поверженным и почти что очарованным ее спокойствием и равнодушием. Совершенно не то, к чему он готовился со стороны этой самаритянки.       Потряса… недурно, Арису.       Алиса не тянула его в этот раз в беседу, просто бессильно оперлась локтями о забор. Даже не заметила, как докурила сигарету до фильтра и едва не обожглась.       — Ну зашибись, — буркнула она, и Сукуна хмыкнул, увидев в ее руках такую же коробочку из-под драже, как у него самого, куда она убрала окурок. Комментировать не стал — баш на баш, Лидвинская, мое молчание за твое молчание. — Мне ж мало ран на ладонях, давайте еще пальцы подпалим для полного комплекта.       Только в этот момент он обратил внимание, что внутренняя сторона ладоней у нее вся в мелких и неглубоких, но явно болезненных ранах. Поймав его взгляд, она тут же сжала пальцы в кулаки, вздрогнув от боли, и спрятала руки в карманы.       — На работе неудачно подняла ящик. Так что на будущее будь там аккуратнее, тебе как транспортировщику предстоит их таскать много.       — Лады, — кивнул он. Теперь хотя бы стало понятно, почему она так долго возится с дровами. Сукуна отыскал глазами кучку — мизерная, на сегодня-завтра в лучшем случае. Перемахнув через хлипкий забор, он, скрипя настом под ботинками, подошел к колоде, установил одно из поленьев, взвесил в руке колун Лидвинской — ничего такой, лучше, чем у него, и явно острее — и вдарил четко по середине полена. То раскололось на две почти что ровные части.       Алиса смотрела на него, удивленно приоткрыв рот, но тоже не стала никак это комментировать. Вместо этого помогала: подавала поленья, уносила в ларь готовые дрова, а пару охапок сразу уволокла в дом. За час они управились: теперь этого запаса должно было хватить как минимум на неделю.       Нет, он вовсе ей не помог, потому что жалко и противно было смотреть на ее израненные ладони. Это простой социальный контракт, ничего больше.       — Фух! Кайф. Спасибо, Сукуна, я бы так до заката танцевала в обнимку с топором, — поблагодарила Алиса, уперев руки в бока и довольно разглядывая забитый ларь. — С меня банька и чай с вкусняшками. Тебе еще не звонили из отдела кадров?       — Звонили утром. Завтра на оформление и инструктажи.       — Вводный рабочий день, — понимающе кивнула она. — Ну отлично, можешь вместе со мной утром на автобус сесть. Там правда придется подождать пару часов, смена-то раньше начинается, но я так понимаю, подобные мелочи тебя не смущают. Эх, вот бы тебя в нашу смену взяли, как бы Сандар обрадовался подмоге… на нем несколько цехов, он вывозит конечно, но впритык. Вот буквально с самолета и электрички сразу в ночь вышел, как вернулся в Рязань, очень матерился на отсутствие напарника.       — Вроде вам во все смены люди нужны, — Сукуна разглядывал красивую жирненькую сойку, примостившую свою тушку на яблоню у самого дома. Птица жалобно мяукнула, тут же прокричала надтреснуто и резко, и, сорвавшись с ветки, полетела в лес.       — Наверное. Но я думаю, логично, что моя смена меня больше всего интересует, — лукаво улыбнулась Алиса. — Да и Сандар славный такой, не хотелось бы, чтобы он выбивался из сил.       — Ты всех жалеешь, да? — он ляпнул это, не подумавши. Блять, не Рёмен Сукуна, а ходячее пособие «Десять простых способов подъебать самого себя».       Алиса хлопнула ресницами, недоумевающе уставившись на него.       — А? Я вообще никого не жалею. Просто мне нравится, когда в пасмурном небе становится на одну прореху больше.       — Чего… — пробормотал Сукуна, но Алиса лишь махнула рукой и ушла в дом, крикнув напоследок, чтобы приходил часам к пяти.       Ранним утром, зевая и засыпая на ходу, они забрались в полупустой — пока еще — автобус, заняли самые последние места, и Алиса сунула Сукуне в руки маленькую пластиковую коробочку со стикером в виде нарисованной чашки кофе и пары звезд.       — Это че? — нахмурился он, вертя ту в пальцах.       — Э? — уставилась на него Алиса. — Наушники. Ну такие, типа беспроводные.       Точно. Он же видел такие и у мелюзги в магическом колледже, и на молодежи в Рязани. Отлично, Сукуна, давай еще навалим шуток из эпохи Хэйан, чтобы окончательно выдать, насколько ты местами не ориентируешься здесь и сейчас. Можно еще смартфон назвать «сотовым устройством»… например.       — Отстань, я еще сплю, — отмахнулся он. — У меня нет музыки в телефоне, да и не хочется сажать аккум лишний раз.       — К моему подключись, — Алиса достала из рюкзака здоровенные наушники и надела их прямо поверх шапки. — Не знаю, понравится ли тебе мой плейлист, коллеги обычно плюются от моего вкуса. А наушники себе можешь оставить, я такими не пользуюсь все равно. Купила попробовать когда старые сломались осенью, да че-то так и не зашло. Я больше по студийным все ж.       Сукуна в душе не знал, что такое студийные наушники, но догадался, что это как раз наушники Алисы. Пожав плечами, достал капельки, вставил те в уши и откинулся на спинку сиденья, разглядывая сигаретный ожог на обивке переднего кресла.       Ценителем высоких искусств он себя никогда не считал. В прежние времена звуки бивы и флейты навевали на него тоску, придумывать или читать танка он тоже не любил, хоть и знал правила стихосложения, да и ямато-э как-то его не покорила.       Если честно, сейчас он бы многое отдал за возможность послушать, посмотреть, почитать — прикоснуться к родной стране хотя бы так.       Вместо этого в наушниках разливались неторопливые гитары — медленно, печально, тягуче. Сукуна все ждал вокала, пытаясь понять, как под этот инструментал вообще петь-то можно, но так и не дождался. Следующая композиция оказалась такой же, разве что побыстрее, но к концу он все-таки заклевал носом. Вздрогнул и сел прямо, когда третья песня сходу началась с мужского голоса. Понять, о чем именно поется, было невозможно — Сукуна не знал английского языка. Поэтому, глядя на самозабвенно шевелящую губами в такт тексту Алису, подумал, что надо бы восполнить этот пробел. А то хрен ли она понимает, о чем песня, а он — нет?       Эта музыка ему даже понравилась, пожалуй, хотя когда вокалист начал откровенно орать, Сукуна чуть не заржал на весь автобус. Агрессивные барабаны и такие же агрессивные гитары оказались прям в настроение. Раньше слышать подобного ему не доводилось: Итадори и Нобара предпочитали попсу, а Мегуми вообще не был замечен в любви к музыке.       — А есть еще похожее? — спросил он, ткнув Алису в плечо и дождавшись, пока она поставит музыку на паузу.       — Пхк? Есть, конечно. Щас все сделаем, — она подмигнула ему и включила следующую композицию.       Пока доехали до завода, Сукуна уяснил для себя три вещи: жанр этой музыки — постхардкор (что бы это ни значило), ор вокалистов — это гроулинг, а быстрый барабанный ритм, от которого ушам одновременно и больно и приятно — бластбит. На этом они с Алисой и расстались до самого финала его оформления. Еще в МВД Сукуна понял, что писать по-русски — не то же самое, что и читать, но как-то забил на это, и что в прошлый раз, заполняя анкету, что сейчас сидел и тихо проклинал себя за корявый почерк и отсутствие практики. С другой стороны, сейчас вроде век цифровизации, как это называла Алиса, а значит, почти все печатается, а не пишется от руки.       Пробежав глазами по документам других новичков тут же на столе, Сукуна облегченно выдохнул — его буквы выглядели неуверенными, но не упоротыми в щи.       — Алиска небось радуется, — подала голос ее бывшая одноклассница, пока Сукуна пробегал глазами свою должностную инструкцию — пиздец, больше бумажек богу бумажек. Он на секунду завис, затем уставился на нее непонимающим взглядом. — Ну это ж она тебе посоветовала сюда прийти, да? У нас акция до конца весны — если приведешь друга или родственника, то можешь заработать пятьдесят тысяч рублей. Четверть суммы после того, как ты сдашь экзамен через два месяца, четверть через полгода и остальное — когда пройдет год с момента твоего трудоустройства. То есть если ты отработаешь здесь до конца следующей зимы, Алиса в общей сложности получит не самую плохую сумму. Уж не подведи ее!       Сукуна лишь плечами пожал. Как пойдет — вдруг найдется что поприбыльнее? Он давно для себя решил, что не собирается прозябать нищебродом в чужой стране, поэтому будет стремиться зарабатывать как можно больше. Пока что присмотрится к тому, чем его может порадовать консервный завод.       — Так, молодой человек, — обратилась к нему Наталья Петровна. — Вам для перевода зарплаты понадобится банковская карта. Узнайте, какие из банков в Рязани обслуживают иностранных граждан и обратитесь туда со своим временным удостоверением личности. Как только получите карту, там же в банке попросите выписку с реквизитами и потом принесите сюда, приложим к вашей карточке и передадим данные в бухгалтерию. Рекомендую заняться этим завтра же, чтобы до выходных успеть подать заявление. Все понятно?       — Чего ж непонятного, — кивнул Сукуна, а про себя подумал, что до этого момента даже не вспомнил о необходимости обзавестись банковской картой.       Когда со всеми формальностями и инструктажами было покончено, ближе к обеду он вместе с мастером смены отправился в цех, где ему предстояло работать. Грохот конвеерных лент и странных машин навевал тоску — Сукуна ценил тишину вне битв. Видимо, отныне его единственным полем боя будет работа. Придется привыкать.       Окружающие таращились на Сукуну кто с удивлением, кто с откровенным пренебрежением, но были и провожавшие его восхищенными взглядами. По большей части мужики косились неприязненно, и это ему не понравилось.       Заебало отгребать по хлебальнику. Надо бы вернуть себе былые навыки рукопашки. Какого хрена неизвестный прежде язык он знает на пять баллов, а приемы, изученные вдоль и поперек в прошлых жизнях, забыл?       Снова работа Высших, да?       — Ты, говорят, иностранец, — мастер нервно чесал висок, на котором уже виднелись проплешины. — Смотри, тут есть те, кто таких не очень любит. Считают, что они отбирают работу у простых русских Ива́нов. Если что — не обращай внимания и не принимай на свой счет, просто пацанов щас часто загребают на войну, а на их места берут ребят из ближнего зарубежья. Впрочем ладно, если в нашей смене останешься, будешь работать с Сандаром, а он сам не местный, так что нормально все будет.       Это был уже третий человек, от которого Сукуна слышал о Сандаре, поэтому ему даже волей-неволей любопытно стало узнать, что там за наставник такой у него, возможно, будет.       — И это… татухи твои…       — Да я уже понял, что тут за них можно опиздюлиться, — отмахнулся Сукуна, и мастер хихикнул. — Не сахарный, не растаю.       Надо. Подтянуть. Рукопашку.       Подошли три девчонки, и в одной из них он признал Алису в рабочей форме и с непривычным смешным хвостиком, в который она собрала волосы. Она показала ему язык под удивленными взглядами коллег и тут же загрузила мастера какими-то премудростями про недостающие расходники. Сукуна, скучая, огляделся по сторонам, и в этот момент мимо него протащил груженую тяжелыми коробками рохлю какой-то подозрительно знакомый пацан. Затормозив, тот обернулся и уставился исподлобья.       Ну охренеть.       У Сукуны тут же зачесалась бровь, над которой остался короткий свежий шрам.       — Ты тут хуле делаешь, петушара, сказано же было, увижу — убью, — прошипел пацан и тут же покатил свою рохлю дальше, даже не дождавшись ответа. Сукуна ухмыльнулся, проводив его глазами.       Мастер освободился и принялся водить его по цеху, рассказывая, что где, что для чего и что вообще от него, Сукуны, требуется. Что ж, это действительно будет физически тяжелая работа, но таким его не напугать. Скорее это только в плюс, а то нагрузки от колки дров и помощи деревенским бабкам катастрофически не хватало. Он привык чувствовать силу в налитых мышцах, а сейчас ощущал себя соплей, которую может перешибить любой чмошник, и это порядком ему надоело.       — А вот тут у нас комната отдыха, где мы обедаем, потому что не всем нравится столовская пища, — мастер махнул рукой в сторону двери, спрятавшейся в самом углу. — Там щас по идее как раз должен сидеть Сандар. Я бы тебе посоветовал пойти и познакомиться. Если останешься с нами, то он тебя будет всему учить. А я на совещание, — и удрал, бросив короткий взгляд на часы.       Сукуна потянул дверь на себя и зашел в небольшое помещение с холодильником, микроволновкой, кулером и хаотично разбросанными по комнате столами и стульями — всего полдюжины. За самым дальним столом обнаружился тот самый мудак, и кроме него здесь больше никого не было.       — Ты че, хуево меня понял? — рявкнул тот, почти откинув в сторону телефон, в котором до этого копался. — Че притащился?       — Так это ты Сандар? — Сукуна был почти в восторге. Это ж какая возможность ему подвернулась отыграться!       — Ну я. Только не говори, что будешь у нас работать.       — Прикинь.       Сандара перекосило так, словно ему в пасть соль горой насыпали. Неторопливо поднялся и подошел к Сукуне, глядя на него снизу вверх и зеркаля его позу — руки в карманах, плечи расправлены.       Морда у него сегодня была какая-то невеселая, хоть и агрессивная.       — Че с ебалом, мать жива? — едко уточнил Сукуна. Сандар в ответ на это внезапно взбеленился так, словно его овод в жопу ужалил, и бросился на него. Сукуна сделал шаг в сторону, и тот врезался в дверь, чуть не вылетев в цех.       — Слушай, отвали, а, — лениво предложил он. — Мне что-то не светит увольнение в первый же рабочий день из-за того, что тебе приспичило кулаками помахать.       Сандар стоял перед ним, широко расставив ноги и набычившись. Сукуна лишь хмыкнул, достал из рюкзака сложенный шарф и потряс им перед пацаном, словно матадор на корриде.       Неизвестно, к чему бы все пришло, если бы в комнату отдыха не зашла Алиса. Все трое замерли, пока она водила глазами то по раскрасневшейся роже Сандара, то по самодовольной — Сукуны.       — Вы че, совсем берега попутали? — наконец рявкнула она непривычно зло и захлопнула за собой дверь, отрезая их от цеха. — Сукуна, ты только нашел нормальную работу, и сразу решил оставить след в истории консервного завода как самый несдержанный придурок? Сандар, а ты какого хрена творишь? У тебя теперь сестра на попечении, сам же говорил!       — Она совершеннолетняя вообще-то, — попытался урезонить ее этот додик, резко растеряв весь пыл и вскинув ладони в защитном жесте.       — И что? Вам все равно после смерти мамы вместе надо держаться. Так что не страдай хуйней. Вы оба, ясно? — Алиса гневно зыркнула на Сукуну, швырнула рюкзак на стул и села за стол у окна.       Что ж, по крайней мере теперь понятно, почему этот Сандар так рассвирепел — Сукуна случайно угадал его болевую точку. Может, еще пару раз надавить…       Хотя нахуй. Так и впрямь можно лишиться работы.       — Раскомандовалась, — Сукуна плюхнулся на один стул и, стащив ботинки, закинул ноги на второй. Сандар тоже сел — медленно и явно все еще кипя праведным гневом.       — А ты че, петушару этого знаешь? — спросил он Алису.       — Да почему петушара? — не выдержал Сукуна. Этого слова в его сленге не было, и он тупо не понимал, с какого перепуга его называют какой-то крикливой птицей. — Красивый что ли, нравлюсь тебе?       Сандар уже начал угрожающе подниматься со стула, когда Алиса махнула рукой — хорош, мол.       — Отвечаю тебе, Сандар: да, я его знаю и будь так добр, не называй его так. Волей обстоятельств мы живем в соседних домах в деревне. Отвечаю тебе, Сукуна… или не отвечаю, а то вы опять барагозить начнете.       — Петушок значит что ты жопу подставляешь другим мужикам, — Сандар неприятно засмеялся, обнажив желтоватые и слегка кривые зубы. Сукуна лишь вздернул бровь.       — Дичь какая. Я этого не делаю, с чего такое предположение?       — А че ты весь расписной, как тульский пряник? — снова набычился Сандар.       — А че ты такой узкоглазый, будто не я здесь азиат?       Сандар непонимающе почесал в башке, Алиса, тщательно пережевывая булочку, откровенно прыснула, прикрыв рот ладонью.       — Простите ради бога, это правда было смешно, ребят, — повинилась она. — Сандар, его зовут Рёмен Сукуна, он из Японии, страдает амнезией, и не имеет вообще никакого гражданства. Прикинь, в каком человек шоке? Всего три месяца в России, а ты тут ему еще ауе-базы решил накинуть. Так что угомонись. Сукуна так-то сегодня с тобой по цеху ходит как ученик, это наш новый транспортировщик.       — Чеее? Его к нам определяют, что ли? — кисло протянул Сандар, скрестив руки на груди.       — Еще не знаю, я сегодня первый день. Но поверь, я сделаю все, чтобы быть именно с тобой, — Сукуна выдавил из себя вроде бы милую улыбку и сделал большим и указательным пальцами сердечко — видел, что так делали в дорамах, которые в огромном количестве поглощал в свободное время Итадори.       Алиса чуть не подавилась булочкой и судорожно отхлебнула чай.       — А можно ты таким же и в деревне будешь, со мной и моей семьей? А то вечно сидишь с лицом лица.       — Чего? — насупился Сукуна, но тут Сандар подался к нему, скрипнув металлом ножек стула по кафелю, и угрожающе произнес:       — Рёмен сложно. Будешь Рома.       Сукуна закатил глаза. Оригинальность просто сто из ста.       — Сандар сложно. Будешь Саня.       Алиса хохотала долго, громко и до одури заразительно.       Вот че за несправедливость, а? Сандар рассчитывал, вернувшись из Кяхты с сестрой, закопаться с головой в работу и не думать больше ни о чем, но эта расписная падла выбила его из колеи. Мало того, что нельзя было просто вот так сгрести его за грудки и отмудохать, как и обещал, так он еще и походу оказался приятелем Лидвинской. Сандар не стал уточнять, что там у них за отношения, но он не раз ловил за смену их переглядывания, если им доводилось встретиться. Алиса девчонка хорошая, и обижать ее не хотелось, а значит, придется засунуть свое недовольство поглубже и учить этого недоделанного якудзу.       Бля, а что если он реально из этих, из мафиозников? Вдруг потом к нему вернется память, и окажется, что он сынок какого-нибудь большого дяди, а Сандар тут ему рожу уже разок подрехтовал? Сукааа…       К концу смены он себе все губы в кровь изгрыз. Общался с этим Сукуной максимально высокомерно и на отъебись, и изо всех сил надеялся, что тот будет работать из-под палки и с косяками — тогда Сандар сразу же рванет к мастеру и доложит, что новичок филонит и ему здесь не место. Черт бы с ним, он сам с выросшей нагрузкой справится.       Но хрен ему в рыло — Рёмен схватывал все на лету. До обеда развезти ящики с тарой и продукты по техкартам, выбить стикеры со всей инфой и всю готовую продукцию отстикеровать. После обеда повторно развести то, чего не хватило, ближе к вечеру собрать весь мусор и вывезти к пятому выходу, где стоят баки для сортировки. Сандар заметил, что Сукуна одобрительно ухмыльнулся, рассматривая своими стремными красными моргалами несколько типов баков — один для стекла, один для бумаги, один для пластика и еще один — для пищевых отходов.       — Запомнил? Повтори, — Сандар привалился спиной к шероховатой кирпичной стене сразу за курилкой, из-под ресниц разглядывая своего теоретического ученика. Ну и рожа, ну и рожа…       И Сукуна повторил. Слово сука в слово. Что куда ставить, что за чем делать и привозить, что где брать. Утырок, бля, с идеальной памятью.       — Ну ты и черт. Но возможно и впрямь с этой работой справишься. Ладно, Ромашка, — он надеялся, Сукуна обидится на то, что его назвали как цветочек, но тот даже не обратил внимания, поэтому обиделся сам Сандар, — Не буду тебя пиздить, а то Алиска расстроится.       — Ага. Или ты переживаешь за то, что лишишься работы, — хмыкнул Рёмен и взъерошил блестящие черные патлы, загребая их пальцами назад. Это тоже бесило Сандара: у него волос было хер да нихера, годам к тридцати уже залысины появятся, а у этого все виски с затылком выбритые, а на башке все равно копна. Пидорская такая копна.       — Я просто найду другую.       — Ну да, это ведь так просто, когда ты понаехавший типа меня.       — У меня хотя бы гражданство российское! А у тебя никакого вообще.       — Что-то ты не похож на среднестатистического русского мужичка.       — Что-то ты вообще не тянешь на японца!       — Уел, — зевнул Сукуна. — Это, конечно, подъеб века.       И почему-то злобно сощурился, глядя в небо, как будто его странная внешность была шуткой со стороны высших сил.       Из курилки вышел мастер смены, пряча в карман электронную сигарету, и, заметив Сандара и Сукуну, свернул к ним.       — Ну че, как дела? — спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно, но явно ожидая ответа от обоих.       — Да норм. Я бы тут и остался, — пожал плечом Сукуна. — Сандар отличный наставник.       Вот же скотина. И взгляд этот хитрый-хитрый, типа, сожрал?       Смотри сам не подавись! Вот сейчас Сандар как скажет, что он нихрена не включается в работу, и…       — Ну если так, я сообщу начальнику отдела, что человека нам нашел. Сандар, если добро дадут, придешь тогда за наставничество расписаться. У нас же с этого года оплата за обучение выросла на двадцать пять процентов.       Сандар, уже на полном серьезе собравшийся закопать Сукуну по самую шею, чтобы его отсюда выперли — хотя бы из его смены! — тут же притормозил. Как он мог забыть про оплату за наставничество? А тут еще и больше прежнего заплатят…       — Капец вы с Лидвинской на мне оба наваритесь по ходу. Одна за то, что рассказала про консервный завод, второй за то, что научит правильно ящики на рохлю загружать. Надо с вас проценты поиметь.       Мастер в отличие от снова рассвирепевшего Сандара оценил шутку Сукуны и рассмеялся, хлопнув его по спине, отчего того перекосило. Кажется, он не любит, когда его трогают. Надо трогать его почаще.       Хорошо бы кулаками нежно по морде, но, к сожалению, исключено. Пока что.       — Пойду тогда к кабинетным нашим, скажу про нового члена команды, пока они не ушли. Надо сразу узнать, выходить ли тебе тогда завтра в ночь. Но ты прям точно больше не хочешь на другие смены посмотреть?       — Да не, зачем, Сандар просто душка и отличный сенсей!       Вот же крыса! Еще и повис на нем, обхватив за плечи, как будто они кенты. Ага, щас прям.       Сандар стряхнул с себя Сукуну, который послал ему короткий довольный взгляд, и тут же осознал: он же просто над ним издевается! Понял, что ему здесь ничего не грозит, и теперь будет ходить тут и бесить его одним своим существованием.       Нет, ну какая же гнида…       В цеху он игнорировал Рёмена как мог, отвечая лишь на конкретные вопросы по работе и выбешиваясь каждый раз, когда замечал, что некоторые девчонки смотрят на того с откровенным интересом. Видимо, все уже знали, что они с Алиской знакомы, потому что пару раз Сандар видел, как к Лидвинской подходят и указывают на Сукуну, о чем-то расспрашивая.       Хер так кто Сандаром бы заинтересовался сходу. А этот пижон забил себе ебальник какой-то безвкусной мазней, и все, алга́.       — Ну короче я договорился, ты встаешь в нашу смену, — подоспел к ним запыхавшийся мастер. — А то у других хотя бы уже по два человека, а у нас только один Сандар. Завтра ждем в ночную. С транспортом проблем нет?       — Нет, я с Лидвинской езжу из деревни на рабочем транспорте, — Сандар скрипнул зубами, снова услышав о том, что они живут в одном и том же месте. Вот какова была вероятность, что он в заброшенном доме отлупцует именно соседа Алиски? Да крохотная же!       Но никогда не нулевая, бля.       Домой со смены Сандар шел злой и голодный — рядом с этим Рёменом кусок в горло не лез, поэтому свой нехитрый обед, состоявший из пары сосисок в тесте, он отдал заводской собаке, недавно ощенившейся. Дурное дело нехитрое плодиться в феврале, но как ты объяснишь это глупой животине с отвисшими почти до самой земли сосками, которая смотрит на тебя добрыми печальными глазами, пока в подвале жалобно скулят щенята?       Мимо проехали какие-то крутые ребята на крутых машинах — на такую Сандар бы копил всю свою жизнь, а эти их меняют, поди, чаще, чем он паленые кроссовки, которые берет на районном рынке. Машины ехали в два ряда, а в самом центре построения катил колеса красивый блестящий катафалк, и Сандар вспомнил, что только утром слышал шушуканья на заводе, мол, в семью собственника пришла беда и там теперь готовятся к похоронам.       Так то, значит, Окские шершни были. Вряд ли они ехали уже на похороны — центральное кладбище, где хоронили всех крупных шишек, находилось в другой стороне, да и туда-сюда и дело к ночи. Скорее всего, везли из морга тело в дом для прощания.       Не. Его. Собачье. Дело.       Привычно втянув в плечи голову и сунув руки в карманы, Сандар чесал по направлению к общаге. Путь был неблизким, а он устал после работы, но все равно не хотел тратиться ни на автобус, ни на такси. Хотя на самом деле…       Дома его ждала Аюна.       И ведь это же должно быть хорошо? Сандар убедил младшую сестру поехать с ним, оставил квартиру в Кяхте под надзором родственников — через полгода можно будет вступить в наследство, а через три года продать без необходимости отдавать государству тринадцать процентов — и вроде бы ловко решил бо́льшую часть проблем, но на душе все равно было гадко и липко. Вот как когда за столом кто-то пожрет неаккуратно, оставит там крошки и дорожки липкие от пролитого сладкого чая, да так и уйдет, а туда потом опускаются былинки и садятся всякие насекомые. Вот Сандар так себя и чувствовал. Еще и ножки подпиленные, а одна вообще в труху крошится, да и столешница трещинами пошла.       — Ебать я филосо́ф, — буркнул он. Общага уже была близко: он видел высокое обшарпанное здание за кустарниками, которые пару лет назад высадил городской муниципалитет, чтобы хоть как-то облагородить этот никому не нужный муравейник аллеей из сирени и барбариса.       Ну ладно сирень, но барбарис, бля? Идешь весной по этой аллее, и вонь такая, словно десятью мужиками подрочено.       Сандар широко заухмылялся, но ухмылка стекла с лица, стоило ему, дойдя до общаги, поставить ногу на нижнюю ступень.       Там Аюна.       Там Аюна.       Там Аюна.       Твою ж мать…       Про мать вспоминать было неизменно больно. А Аюна была живой памятью о его проебе: хотел помочь родным, но обосрался. Каждый раз, глядя на младшую сестру, он думал о том, что она видела все то, чего избежал сам Сандар. Держала перед мамой тазик, пока ту рвало после очередной химии, кормила с ложечки перетертым куриным мясом с черносливом и вареной свеклой, бегала по больницам, выбивая для нее бесплатные препараты, а затем устраивала такой же забег по аптекам: вот тут надо забирать трамадол и кодеин, там — антибиотики, а в третьей аптеке самые низкие цены на церукал. Аюна ведь совсем еще юная, на целых пять лет младше Сандара. Ей только недавно восемнадцать исполнилось, а вся ее жизнь строилась вокруг мамы. Колледж, куда сестра поступила после девяти классов на кондитера, пришлось бросить на последнем году обучения, когда внезапно закончилась ремиссия, да и школу она закончила с трудом: на уроках часто спала после бессонных ночей подле матери. Тогда ремиссия еще не наступила.       Все это Сандар узнал от Аюны только недавно, пока они паковали ее вещи для переезда. Вопрос «А че ты молчала все эти годы?» остался невысказанным — и без того понятно, что она никогда и никого не стала бы грузить своими проблемами. Тихонькая, забитая, стеснительная, Аюна всегда была где-то в себе, не давая воли ни эмоциям, ни словам.       Ни даже мечтам.       О чем она вообще хоть мечтала? И мечтала ли? Вот Сандар — останься он с матерью, не свали в Рязань, сохранил бы он способность мечтать? Наверное… нет. Ему бы срать было на группировки, бабки, тачки, телок. Мечты живут, только если живет сам человек.       Ключ повернулся в замке с противным скрежетом, но Сандар даже не поморщился. Соседа по квартире еще не было, поэтому он отправился в их общую с Аюной комнату. Скоро их со-квартирант должен будет съехать, и Сандар уже договорился с хозяйкой, что будет платить за освободившееся место, а займет его Аюна. И будет у них, считай, свое какое-никакое жилье.       Сестра обнаружилась на импровизированной кухне, которую хозяйка устроила прямо здесь, в свободной комнате, которая прежде служила чем-то типа подсобки. Аюна варила суп. Робко улыбнулась Сандару, набрала в ложку жирного бульона с зажаркой и протянула ему, подстраховывая ладонью снизу, чтобы не капнуло ни на пол, ни на одежду.       — Амтатай, — причмокнув, похвалил Сандар. Готовила Аюна всегда отменно, с самого детства, но девочка на то и девочка.       — Спасибо, братик. У меня, кстати, хорошие новости, — Аюна и впрямь была сегодня непривычно радостной, все улыбалась.       — Хорошие новости — это то, чего мне весь день не хватало, — признался Сандар, опустившись на старый деревянный стул, покрытый облупившимся лаком. Часть отколупал за эти годы он сам, нервничая во время звонков домой. — Рассказывай.       — Я устроилась на работу. Ты же мне запасной ключ оставил, ну вот я, пока ты на смене был, и ходила по городу, местечко себе искала. Вот… взяли в фастфуд. Буду делать всякие там бургеры, шаурму, картошку фри жарить, — Аюна нервно скомкала подол фартука в пальцах, словно не была уверена, что Сандар воспримет новость правильно.       Но Сандар обрадовался. Мало того, что сестра не будет бесцельно торчать дома, варясь в собственных мыслях, так еще и начнет зарабатывать — так им обоим легче станет. А там может снова пойдет на кондитера, ей же всегда нравилось всякие пироженки и тортики печь, так почему бы снова не заняться этим?       — Агууехэ, Аюна! Ты умница, — похвалил он ее, и сестра вся засияла. — А мне дали ученика, и он хоть и придурок, а все ж толковый, так что если не сольется за два месяца, лишние двадцать тысяч у меня считай в кармане. Купим тебе с них что-нибудь, а?       И Аюна радовалась, смеялась, прикидывала, что они могли бы поменять тут шторы, а то старые совсем страшные и залапанные настолько, что не помогает даже стирка, представляла, что можно будет тогда купить самую лучшую химию и отмыть ванную и туалет, а то соседи по этажу совсем неряхи, бузар хунууд, как же можно так себя вести там, где ты живешь?       А Сандар смотрел на нее и чувствовал, как щеки сводит судорогой от фальшивой улыбки: все-таки сестра совсем разучилась мечтать. Он ведь имел в виду платье какое-нибудь красивое на весну, или пальтишко с красивой вышивкой, а может, сумочку какую с этим, как его, ридикулом, а она про шторы, про моющее средство для того чтобы дерьмо и известь в сортире отмыть.       Он почти чувствовал дыхание мамы у самого уха и слышал ее тихое:       — Дурак ты, сын. Сестру к себе забрал, а как из нее счастливого человека сделать, не знаешь.       Да он и из себя-то счастливого человека в душе не чаял как сделать.       Мама-мама, что же ты умерла.       Мы ведь так и не поговорили.       Голос Аюны стал совсем неразличим за тоскливым безмолвным плачем внутри самого Сандара.       В Борисоглебском кафедральном соборе слабо пахло ладаном, и гораздо сильнее — дорогими духами. Если потянуть носом, можно было различить самые разные ноты: мускус, ирис, уд, амбра. Все то, что в парфюмерии стоит баснословных денег, дорогое, редкое, настоящее, труднодоступное.       Ну… труднодоступное нищим лошкам, а для Влада и таких, как он — привычное.       Он стоял, спрятав руки в карманы черных брюк, и из-под привычных темных очков насмешливо разглядывал гроб из красного дерева, стоявший на постаменте. Отсюда покойника не было видно — надо бы подойти поближе, но в целом… кому надо, тот пусть и подходит.       Повертев головой по сторонам, Влад раздраженно дернул уголком губ. Родственники и самые приближенные люди уже собрались, друзья тоже вот-вот прибудут, а следом и опгшники. Так что хочешь не хочешь, а надо строить из себя убитого горем.       — Владушка, да как же это так, — ему в объятия словно по чьему-то молчаливому приказу как раз рухнула подоспевшая дородная тетушка, от которой невыносимо несло ванилью и неразбавленным виски. Bittersweet как оно есть. — Такой молодой, еще жить и жить! Ты как, держишься?       — Ох, теть Валь…       Влад наклонился чуть не в три погибели, обнимая тетушку и пряча свое лицо в ее потной шее, замотанной в черный шарф — тонкий шелк пропитался влагой и теперь отдавал стариковской кислятиной. Мерзость, но сейчас не до того. Слезы неудержимо потекли из глаз: что-что, а симулировать чувства он умел безукоризненно, и сейчас всхлипывал, давился плачем и то и дело срывался на откровенные рыдания. Тетушка гладила его по напомаженным волосам мясистыми пальцами — наверняка с как всегда ярко-красными ногтями, кричащая безвкусица — и шептала какую-то дрочь про то, что он должен быть сильным.       Подоспела вторая тетка, третья, еще какие-то новоприбывшие родственники из разряда «седьмая вода на киселе». Они передавали из объятий в объятия Влада, как переходящий приз, а тот внутри себя давился не слезами, а смехом: это уже не церковь, а цирковь, устроили тут какое-то шапито на выезде. В Господа Бога при всем этом Волков-младший искренне верил, и считал, что молитвами всегда сможет убедить Отца, и Сына, и Святаго духа в том, что он старается жить праведно.       Просто изредка сворачивает не туда.       Впрочем… зато его псы всегда сыты.       Влад криво усмехнулся в очередную обтянутую бархатом массивную грудь и зарыдал еще громче.       Вошел батюшка, пухлый и приземистый розовощекий мужичок. Размахивая кадилом, забормотал молитву за упокой души раба Божьего Алексея, и тетки, только-только успокоившиеся, заскулили по новой.       Тоска. И от вони смешавшихся в душном воздухе парфюмов заболела голова.       — Владислав, — раздался строгий голос, и Влад обернулся к отцу. Тот за прошедшие недели высох и пожелтел лицом, напоминая теперь мумию. Кожа плотно обтягивала кости, но синие глаза смотрели по-прежнему пронзительно, безжалостно сканируя. Он один не рыдал в ту ночь, когда не стало Леши — лишь молча смотрел сверху вниз на заплаканного сына, сидевшего на полу с телом близнеца в луже крови и блевотины. Долго смотрел. Уже успела изойти на рыдания и вопли мать, успели обзвонить всех Шершней, успели среди ночи вызвать личного врача семьи — а он все стоял и смотрел.       Сказал лишь одно слово.       «Чудовище»       И вот теперь они с Владом снова смотрели друг другу в глаза — и он не чувствовал прежнего страха. Все уже знали, что это последние дни Волкова-старшего, и Влад отчетливо понимал, что других наследников у него нет. Матери он не завещает ничего, кроме двухкомнатной квартиры, в которой они начали строить свой быт, ибо она как была курицей-наседкой прежде, так и останется ей после смерти мужа. Никому левому отец никогда ничего не отдаст: в этом глава Шершней был принципиален.       Влад не оставил ему выбора, кроме как сделать главным наследником.       Безоговорочная победа на всех фронтах — и какой ничтожной малой ценой она ему досталась.       — Папа, — произнес он. Для всех — ласково, для отца — издевательски. Так его называл только Леша.       Волкова-старшего перекосило. Он крепче стиснул в ладони трость, на которую теперь опирался при ходьбе, отказавшись от навороченного инвалидного кресла. И, так и не ответив, пошел к гробу.       — Хоть бы простился с братом, — произнес лишь негромко, но Влад услышал даже за нестройным плачем и монотонной молитвой.       — Так я уже, первее всех, — очередная издевка.       Отец выстрелил злющим взглядом, на острых скулах заиграли желваки. Даже умирая, он сохранил свою стать и по-прежнему производил грозное впечатление.       Ну, на всех, кроме Влада. Тому уже было без разницы.       К гробу он подошел последним. Леша лежал там, похожий на него как две капли воды — с той лишь разницей, что один из братьев был по эту сторону жизни, а второй уже ушел за грань. Леша заслужил Рай, ибо света в нем было столько же, сколько во Владе липкой, тяжелой тьмы. Заслужил Рай, потому что всегда был лучшим сыном и знал, что и когда говорить родителям, чтобы поддержать их, как помочь… ну и где промолчать.       А впрочем, Владу было откровенно похуй, чего там Леша заслужил, потому что это всего лишь слова описывающие эмоции, которые он не понимал. Сгодятся для надгробной речи — тоже неплохо.       Румянец на щеках брата казался настоящим — словно тот слишком быстро шел и слегка запыхался. Того и гляди, дрогнут длинные белые ресницы, поднимутся, а под ними блеснет мартовское небо, прозрачное и высокое. Изогнутся тонкие красивые губы, зазвучит низкий успокаивающий голос. Влад знал, чего им стоил такой макияж — абсолютно неприличных денег. Но девушке в лучшем бюро ритуальных услуг в Рязани это стоило еще и всех ее нервов, ибо, хлопнув пачку купюр на блестящий хромированный стол, отец наклонился к ней почти нос к носу и тихо, ласково произнес:       — Если мой сын в гробу не будет выглядеть так, словно прилег подремать на несколько минут, то твой сын не вернется вечером из садика.       Он занял свободный стул в углу, уперев трость в стену и не сводил взгляда с танатопрактика, белого как снег от ужаса. Долго, наверное, минут сорок там провел точно. Влад знал, что отец сидел бы до самого конца, пусть это и заняло бы несколько часов. Но здоровье не позволяло, и, швырнув перепуганной девчонке еще одну пачку купюр прямо в ванночку с использованными расходниками, он покинул зал, поманив за собой пальцем и Влада.       И вот теперь Влад смотрел на Лешу в последний раз, прежде чем проститься навсегда. По крайней мере, так шептались позади родственники — мол, близнец провожает близнеца в последний путь, и должен как следует насмотреться напоследок. Какая невообразимая чушь — да он его каждый день видит в зеркале. Повезло же родиться абсолютно идентичными… разве что ростом брат был ниже немного. Еще шутил порой, что зато у него член больше.       — Ну что, клоун, как лежится на бархатной подушке с ватой в носу и жопе? — прошептал Влад, наклонившись к телу. — Член у тебя, может, и был больше, но зато я жив, а ты сдох. Надеюсь, пуэр тебе понравился.       Он потянул носом воздух, но не ощутил ничего, кроме все того же ладана и чего-то бальзамического, почти неуловимого. Жаль — Влад хотел бы почувствовать хотя бы отзвук гнили, чтобы навсегда запомнить, как воняет труп его брата. Он знал, с какой скоростью и в каких условиях разлагается тело, знал, как происходит этот процесс.       Знал, что скоро от этой неживой, фальшивой красоты ничего не останется.       — Может, стоило Лешеньку кремировать? — подошла мама, положила ладонь на плечо сына. Захотелось скинуть ее — в последнее время Влад не мог уважать эту женщину и лишь поражался, как отец терпит такую куклу рядом столько лет. — Как представлю, как его черви будут глодать, сердце занимается…       — Мама, что за бред, — поморщился Влад. Мать вырвала его из сладких грез, и он откровенно злился на это. — Ты же знаешь, что это не по-христиански. Покойник уходит в землю, прах к праху, до самого Страшного суда.       — И то верно, — покивала мама.       А Влад вошел в раж.       — А знаешь, мам, первыми-то нашего Лешу отведают вовсе не черви, — вкрадчиво произнес он. Поймал растерянный взгляд огромных заплаканных глаз — на одном даже тушь размазалась — и продолжил: — Первыми жрать человека начинают микроорганизмы, которые живут в наших телах. Больше всего их в кишечнике, поэтому живот раздуется раньше всего, вата из ануса вылетит под давлением газов и труп начнет попердывать — вот умора-то! Если открыть гроб через неделю, то тебя снесет вонью из аммиака и сероводорода, — Влад вовремя поймал себя на том, что почти улыбается.       А мать смотрела на него в ужасе, прижав ладони, обтянутые кружевными черными перчатками, ко рту.       — Влад, ты… как ты можешь? Ты же… ты не…       Мать и сын — словно из двух разных миров. Как настолько по-бесхребетному, по-беззубому добрая женщина могла родить славного, милого Лешку и такое       — Чудовище.       Она даже руку начала поднимать — наверное, хотела ударить по щеке. Но вовремя вспомнила, что они в церкви, и вокруг них множество людей, в том числе и самых важных в этом городе. Прессу на похороны не пустили, но даже внутренний скандал среди элиты сейчас был бы совершенно некстати.       Влад остановил мать, бросившуюся было от него. Схватил за запястье слишком сильно, запоздало спохватившись, что оставит на тонкой коже синяки. Притянул маму к себе и бережно вытер размазавшуюся тушь.       — Вот так, — ласково произнес он, чувствуя, как она содрогнулась от его прикосновения. Интересно, расскажет ли ей перед смертью отец, кто на самом деле убил их старшего сына? Пока что все свалили на кухарку. Владу даже было немного жаль: она отработала в их доме больше десяти лет и всегда очень вкусно готовила, но кто-то должен был быть виновным в том, что Леша захлебнулся собственной кровью и рвотой, как когда-то отцовский риджбек.       Влад хорошо знал то место, где закопали ее тело. Он был очень недоволен этим раскладом — такое славное мясо могло бы до отвала накормить его псов, да и следов бы не осталось. Уж что-что, а подчищать за собой он умел.       Впрочем, это и не требуется, когда у тебя прикормлены все структуры города, включая ментов. У кухарки осталась взрослая дочь и муж-инвалид, и они наверняка собираются ее искать, но это будет без толку. На ее имя был куплен билет в Болгарию, куда она «улетела» еще позавчера, а оттуда след вел в Молдову, которая уже много лет пыталась отколупать себя от СССР. Собственно, из-за этого весь сыр-бор с войной в свое время и разгорелся: одни захотели суверенитета, другие этого не оценили. Это было Волковым на руку во всех смыслах — пока длится война, они будут продолжать навариваться на продаже оружия для ЧВК, а теперь еще и кухарку никто не додумается искать на территории врага.       Все равно же никого не найдут, хахаха.       Лешу похоронили на Скорбященском. Земля промерзла — должно быть, могильщикам пришлось порядочно промучиться, прежде чем они выкопали свои положенные четыре куба.       Почтить память Алексея Волкова пришли и члены других группировок, это было нормальной практикой. В дни скорби топоры войны зарывались, конфликты утихали, и за поминальным столом собирались все без исключения. Сегодня первыми приехали члены Общества хоронителей — их глава долго держал ладонь отца в своих и что-то тихо ему говорил, а тот кивал.       Друзья уже подошли по второму, а некоторые и по третьему кругу. Ну как друзья — Влад никого не считал своим другом. Концепция дружбы была ему незнакома и непонятна: он признавал лишь симбиоз. Ты мне, я тебе. Паразитирование тоже неплохо, но звучит так себе. Зато не надо тратить свои силы и время.       Лешкина компания тоже была здесь. Все они рыдали, клялись найти убийцу и зверски покарать. Девушка брата, эффектная высокая мулатка восточных кровей, таких клятв не давала, но плакала совершенно искренне, положив ладонь на свежую землю. Влад проводил ее хищным взглядом — она могла бы неплохо его развлечь вечерок-другой.       — Даже не дыши в сторону Марьям, помни, что ее мать — московский прокурор, — одернул его незаметно подошедший отец. С силой упер ладони в набалдашник трости и уставился на сына с неприкрытой злобой. — Какая же ты мразь. Если бы ты знал, как мне теперь подыхать страшно. Ты ж всю Рязанщину утопишь в крови.       — Ну не зря же я Влад, разве не так? — мрачно улыбнулся он. — Don’t fear the reaper, па. Ты все равно уже не увидишь, как я сияю на вершине. Тебе к тому моменту черви глаза выжрут.       Дома Влад первым делом отправился в комнату Леши. Равнодушно всмотрелся в светло-зеленые обои с ботаническим узором из ягод и переплетенных стеблей, смахнул со стола разложенные там по стопкам книги и какие-то тетради — брат был той еще заучкой и после первого высшего сразу поступил на второе. И че ему не сиделось спокойно?       Влад порылся в мусорном ведре, проверил выброшенные бумаги — ничего интересного. Впрочем, он ничего там и не надеялся найти. Леша был абсолютно безлик и скучен.       Даже гардероб у него был скучным и безвкусным: одни классические брюки, две пары джинсов прямого кроя, базовые футболки, выходной пиджак. Пара свитеров на полке. Влад достал верхний — синего цвета, самую любимую шмотку в шкафу Леши. Он надевал этот свитер при каждом удобном случае, и тот давно стал личной фишкой его образов в холодное время года.       Надев его и расправив складки на шерсти, Влад подошел к ростовому зеркалу в углу спальни. Надо же, какой сюрприз. Вещь, которая безупречно шла близнецу и голубизне его глаз, абсолютно не сидела на Владиславе.       Он снял очки, спрятав те в карман, пригладил непослушные волосы, сделал косой пробор и нелепую челку. Вот теперь он был похож на Лешу. Выдавал лишь взгляд — мертвый, холодный, как у придонной рыбы. Губы разъехались в жуткой улыбке. Сардонической, вымученной, неискренней.       Ничего, Влад умеет притворяться. Научится быть милым, как Леша — тогда в минуты ярости его станут бояться еще сильнее, чем прежде.       Он из более прочного теста.       Он достоин занять его место.       Он теперь будет вместо него.       Через десять дней не стало Геннадия Волкова. А еще неделей позже в соответствии с его завещанием Владислав Волков стал полноценным главой семьи, группировки       и города Рязань.       — Бабуля, ну перестань!       Алиса плакала от бессилия, в очередной раз уворачиваясь от полетевшей в нее вещи — в этот раз хотя бы кружки. До этого бабушка швырнула нож.       — А ну отвечай, окаянная, по какому праву меня здесь заперла? Выпусти живо, стерва! — бабушка, простоволосая, растрепанная, в одной ночнушке билась о дверь, которую Алиса едва-едва успела запереть, как только почуяла, что пахнет жареным. Бабушка, недовольно бурча, двинулась в кухню, набрала там еще посуды и снова принялась ей кидаться. Вит закрылся в своей комнате — до этого лез помочь, но больше мешал со своим громоздким креслом. Вот чем он поможет, бабушке подсечку под колени сделает?       Кроме того, у него из-за фенобарбитала почти все время была вялость, и он теперь постоянно спал. Вит и в лучшем своем состоянии Алисе был не помощник, а теперь — так и вовсе.       Алиса взвизгнула — очередной нож вскользь черканул ее по лицу, щеку обожгло болью. Наспех вытерев кровь и прикрываясь рукой, она сунулась было к бабушке, чтобы отобрать у нее уже готовую полететь в нее вилку, но отскочила — бабуля заорала утробно и страшно, как кричала лишь когда находилась в самой темной фазе своего забытья. В такие минуты она была похожа на злую ведьму: седые волосы стояли торчком, под глазами прятались нездоровые тени, а провал рта, откуда она вытащила перед сном вставные челюсти, напоминал колодец — того и гляди, оттуда полезет нечисть.       Впрочем, бабушка и сама неплохо справлялась, без нечисти. Покрывала Алису таким отборным матом, что вспомни она это, когда придет в себя, долго будет держаться за сердце и охать, краснея от стыда.       Алиса бросилась к окну в кухне — оно единственное в доме открывалось, естественная вытяжка летом, как всегда шутила мама — и распахнула то, впустив внутрь лютый февраль. Тот радостно вгрызся в раскрасневшееся лицо, лизнул рану на щеке, растрепал волосы пробирающим до костей ветром.       — Кто-нибудь! Помогите! Бабушке плохо!       (И мне тоже)       — Ты че орешь, как резаная? Скорую вызови, раз плохо. Я не припомню, чтобы у нас тут были врачи.       В стену рядом с окном врезалась тарелка, и Алиса прикрылась локтем от плеснувших во все стороны осколков.       Сукуна смотрел на нее то ли с недоумением, то ли с насмешкой. Алиса взмолилась:       — Пожалуйста, пожалуйста, я очень тебя прошу, позови бабу Стешу и бабу Машу! Они обе бабушку знают с детства, они смогут ее успокоить!       (А я ничего не могу)       На мгновение что-то в лице Сукуны дрогнуло, но он так и не ответил. Не понимая, согласится он, или пошлет ее подальше с такими просьбами, Алиса прошептала:       — Сукуна, помоги мне.       (Помоги мне умоляю)       И заплакала. Тут же отпрянула от окна, захлопнув его — нельзя было дольше выстужать дом, бабушка заболеет. Та стояла напротив, бешено дыша, словно бежала до этого со скоростью сотка в час. Глаза навыкате, зрачки превратились в точки, рот распахнут. Алиса такой ее еще не видела и теперь по-настоящему испугалась.       Когда она возила бабушку по специалистам, то услышала историю про то, как одна бабушка-божий одуванчик в момент помешательства задушила своего шестилетнего внука, потому что решила, что это не он, а подменыш. Всю жизнь прожила в деревне, и в ее измученной голове поверья смешались с реальной жизнью.       Черт его знает, что там видит ее собственная бабушка, когда смотрит на внучку с такой ослепляющей ненавистью…       Алиса исчерпала весь лимит сил и душевных, и физических. Устало сползла на пол и зажмурилась.       Пусть бабуля хотя бы в этот раз ножом не промахнется.       В дверь заколотили, застучали. Алиса встрепенулась, хотела подняться, но ноги не слушались, словно ватные, отказывались ее держать. Да и бабушка уже стояла прямо перед ней, подошла вплотную — не обойти, с одной стороны плита, с другой — стол.       В коридоре по направлению к двери раздался такой бешеный шелест колес по тканым половичка́м, будто Вит решил рекорд установить. И установил — успел открыть прежде, чем бабуля выкинула еще что-нибудь.       В Алису, разумеется.       — Они там, в кухне! Скорее!       Зашаркали ноги, заворковали сухие старушачьи голоса, убеждая Агафью, Агафьюшку, Агафонечку прийти в себя, вспомнить старых подруг, их былые деньки, солнечных зайчиков, которых они пускали по стене амбара, венки из полевых цветов, которые они пускали по воде быстрой речки, а Алиса все сидела, не в силах встать. Волосы свесились на лицо, щекотали губы.       — Внучка, ты как? — потрясли ее за плечо.       — Ага… я норм. Сейчас, в себя приду…       Бабушку увели в комнату, Вит, судя по всему, покрутился немного у входа в кухню и тоже отправился туда. Наверное, боялся лезть к Алисе.       И вроде и правильно, что не стал ее трогать, а вроде и грустно как-то — даже родной брат от нее подальше держится в такие минуты.       — Эй, ты жива там?       Господи, ничей голос еще она не была так рада услышать, как Сукуны. Даже нашла в себе силы поднять голову и посмотреть на него. Он подпирал плечом кухонный проем, скрестив руки на груди, и сверлил ее взглядом исподлобья.       — Опа. Значит, не показалось. Откуда кровь-то?       — А… это бабушка упражнялась в метании ножей.       Алиса попыталась подняться, но ноги не выходили на связь, и она, опираясь руками о спинку стула, шатнулась, заваливаясь набок. Сукуна, закатив глаза, в три больших шага пересек кухню и схватил Алису за капюшон толстовки, не дав ей упасть.       — Ты меня щас задушишь, — прохрипела она, хватаясь за воротник, туго натянувшийся вокруг шеи.       — Да что ж такое, все тебе не так, — фыркнул он и почти уронил ее на стул. Подумал немного и плеснул в пустую кружку, стоявшую на столе, холодной воды. — На, пей, а то скрипишь как несмазанное колесо телеги.       Алиса жадно выхлебала воду, и Сукуна, не спрашивая, налил еще. Уже запомнил, что где лежит на их кухне — кружку потом сполоснул и поставил на место. Потом удивленно уставился сперва на нее, потом на собственные руки. Почти слышны были его мысли: «Я что, помыл за ней ее же кружку?»       — Что там… все плохо? — уточнила она, отвлекая его от осознания внезапного акта доброты и сострадания. Сукуна вопросительно выгнул бровь, и Алиса обвела свое лицо.       — Ну я разницы особой не вижу. Ты и прежде так себе была, — едко ответил он. Наверное хотел ее задеть, но Алису таким не пронять — она от Олега всегда выслушивала, что должна быть счастлива его вниманию, потому что такие серые мышки чаще всего никому не нужны.       Зато стареть не так страшно — если красоты и не было, то тебе нечего будет лишаться.       Вот потерять разум гораздо, гораздо страшнее.       Сукуна опустился на соседний стул. Покосился на нее раз, другой. И со вздохом снова встал.       — Аптечка есть?       — В буфете верхняя полка вся лекарствами забита. Тебе что-то нужно? — она подумала, что едва ли у него самого дома много медикаментов. Может, обезбол нужен? Или он простыл? Алиса попыталась вспомнить, где у нее лежат противовирусные, но мысли мешались.       — Вата и спирт. Нет, это… чем вы там обычно раны обрабатываете… а, все, нашел уже, — Сукуна вернулся к ней с пачкой ватных дисков и бутылочкой перекиси. — Ну на.       И поставил перед ней, а сам сел обратно, выжидательно разглядывая Алису. Она пожала плечами и, смочив диск, принялась елозить по лицу, прикусив губу от боли.       — Да че ты… только кровь размазала.       — Так я ж даже не вижу своего лица, умник хренов, — огрызнулась Алиса.       — Дай сюда, тупица!       Отобрав у нее вату, перепачканную красным, Сукуна цокнул языком.       — Вот ты бестолочь.       — Меньше слов, больше дела. Решил помочь мне — так помогай.       — Я не помогаю тебе, а унижаю, вообще-то.       — Это чем? — все еще соображалось туго, и Алиса нахмурилась, пытаясь понять, а в чем унижение, собственно, заключается. Сукуна между тем достал новый ватный диск, обильно намочил его и принялся вытирать ее лицо с таким видом, словно делает ей величайшее одолжение.       — Тем, что ты настолько непроходимо тупа, что даже кровь с лица не можешь отмыть.       — Ну а ты такой высокомерный придурок, что с тобой даже приветливый со всеми на работе Сандар не хочет дружить, — парировала Алиса.       — А кто сказал, что мне нужны друзья?       — Всем нужны друзья, Рёмен Сукуна. Особенно тем, кто остался в чужой стране в полном одиночестве. Только умоляю, не заводи свою шарманку про силу и слабость, мне и в прошлый раз хватило.       Сукуна вдруг как-то весь сник и растерял свою воинственность. Молча обработал ее порез, молча выкинул грязные диски, молча убрал все на место и молча протер стол. И снова сел на стул.       Она ведь с той ночи не раз замечала его опасливые зырканья в свою сторону. Сукуна боялся ее насмешек или ее жалости — хрен его знает, что там в этой голове происходит, но Алиса давно поняла, что он ненавидит быть простым смертным, слабым, уставшим, может даже больным. Короче, таким… обычным человеком. Смешно звучало, но она не знала, как еще это объяснить даже себе самой. Просто при взгляде на него ей вспомнились пушкинские строки «…с шатнувшихся колонн кумиры падают».       Черт его знает, что о нем думать. И зачем ей о нем вообще думать, тоже было непонятно. Да только всякий раз, как она вспоминала тот отчаянный, тоскливый вой, сердце сжималось от сочувствия и робкого желания эту ядовитую колючку обнять. И понять.       — Вот почему мы с тобой вечно скубаемся, как шавки соседские? — спросила она, уперев в ладонь здоровую щеку. Только потом дошло, что они ведь и впрямь соседи. — Можем же и нормально общаться.       — Теперь уже ты, будь так любезна, не заводи эту шарманку, — оскалился сосед.       — Я раньше ее никогда и не заводила, — примирительно сказала она. — Просто… Сукуна, быть человеком — нормально. И общаться с людьми нормально — тоже нормально.       — Слишком много «нормально». Не мое.       — Общаться — тоже не твое?       — В точку, — этот упрямец скрестил руки на груди, закинул ногу на ногу — закрылся со всех сторон. Даже глаза отвел, изо всех сил разглядывая рисунок на печном кафеле.       — Ну и ладно. Тогда приходи, когда захочешь помолчать.       Ответом на ее слова стал удивленный взгляд — и никакой тебе желчи, которую она ожидала.       А потом в бабушкиной комнате, где та все еще была со своими подругами, запели.       Что его дернуло выйти из дома, когда он услышал истошные вопли о помощи, Сукуна так и не понял. Просто понял, что это кричит Алиса. Просто разобрало любопытство, ну бывает.       Ребенком Сукуна пытался помогать людям. Упало яблоко в пыль у торговки? Он подбирал, протягивал обратно. В ответ же летела брань, яблоко вырывали и тщательно протирали, словно от пальцев Сукуны по нему могла разползтись гниль. Сорвалась с привязи коза у кого-то из женщин и убрела в лес? Он первым находил беглянку, вел обратно в деревню за обрывок веревки. В ответ получал тычок, щипок, пинок — что угодно, кроме благодарности.       Так маленький Сукуна запомнил, что на просьбы о помощи надо отвечать безразличием. Позже, когда человека в нем почти не осталось, мольбы карались насмешкой и издевкой, а в самом конце — смертью.       И сам никогда не просил о помощи.       Помощь нужна слабакам, а Сукуна же…       Да чтоб тебя. Перед глазами встало лицо Алисы, освещенное луной, а волоски на загривке поднялись дыбом, стоило вспомнить ее ладонь на его голове.       Тогда он видел ее сострадающей и почти нежной. Сейчас — отчаявшейся и почти сошедшей с ума.       И в крови почему-то.       И в слезах.       Женские слезы Сукуну не трогали, а забавляли. То, как матери цеплялись за его кимоно, вымаливая прощение своим идиотам-сыновьям, которые осмелились пойти против Короля проклятий, то, как жены рыдали и валялись у него в ногах, лишь бы он не трогал их мужей, рискнувших бросить вызов Двуликому призраку. Сперва он убивал их близких, упиваясь скорбью и болью их женщин. Затем убивал и их самих — за то, что осмелились его умолять, за то, что дали себе надежду на то, что он поймет, простит, отпустит и еще нихонсю, наверное, нальет напоследок в знак примирения. Смешно и глупо.       Алиса не выглядела ни смешной, ни глупой. Она выглядела исступленной, разбитой, до надрыва связок, до охрипшей глотки, до перекошенного рта.       Ему просто стало любопытно, что там, в том доме.       Больше ничего.       Именно поэтому Сукуна и позвал и Марию, и Стефанию. Обе побежали к дому Лидвинской с такой прытью, что он только диву давался — вроде старухи древние, а такие проворные, когда это необходимо.       И вот теперь он сидел в разгромленной кухне, оценивая про себя меткость безумной бабки. Кружка разбилась в двадцати сантиметрах от оконной рамы о стену, где осталась пара вмятин — пять из десяти. Тарелка зацепила пустой чайник на печке и завалила его набок, а сама разлетелась на осколки, встретившись с резным железным столбиком — три из десяти.       Нож проехался прямо по лицу Алисы, оставив на память о себе неглубокую, но длинную рану — десять из десяти.       И не собирался он ей эту рану обрабатывать. Это просто социальный контракт, о котором Алиса даже не знает. Пустое благородство, ничего больше.       В их общении стало слишком много недосказанностей и этих самых контрактов. Сукуна колол ей дрова до того, как она его об этом просила — Алиса приносила ему конфеты, молча совала в руки прямо на пороге и уходила. Приволокла недавно даже моти… вернее, пародию на них, но все равно было забавно — нашла ведь где-то, привезла ему. Алиса звала его в баню, когда та была готова и напоминала захватить телефон, чтобы зарядить — Сукуна в ее доме сам заваривал чай. Ну просто Лидвинская его делала слишком никудышным, моча одна, никакого вкуса.       Он настолько изучил ее кухню, что сегодня на автомате помыл и поставил на место ее кружку после того, как Алиса выпила из нее. Еще одно пустое благородство, и оно стало для него неприятным открытием — она так вообще совесть потеряет и сядет ему на шею, решив, что ей теперь все можно.       Но в голове тут же блеснуло понимание — кто-кто, а эта девчонка так не поступит. Ни с ним, ни с кем-то еще.       Иногда Алиса напоминала ему чертового Юдзи своей бесконечной добротой и терпением. Тот был таким же оболтусом, разве что жизнерадостнее и наивнее. В Лидвинской же никакой жизнерадостности уже не осталось, одна глухая неизбывная горечь и обреченность. Тащить свой крест, не ныть, не жаловаться, ни о чем никого не просить.       Наверное, поэтому его сегодня так и дернула мольба в дрожащем голосе и побежавшие по бледному окровавленному лицу слезы. Алиса, которая не просила помощи, умоляла о ней — и именно его, Сукуну.       Да чтоб ее. Больше он в этот дом ни ногой.       А завтра баня… и рабочая форма не выстирана… и телефон бы зарядить…       Да. Чтоб. Ее.       Еще и под кожу ему залезть пытается, все рассказывает, как это здорово и прекрасно — быть человеком. Ну в смысле не здорово и прекрасно, а нормально, но для Сукуны здесь не было разницы.       Быть человеком — это чувствовать голод, холод, боль. Быть человеком — это зависеть от тела и его причуд — сопли, рвота, понос, мигрень. Быть человеком — это быть заурядностью.       Быть человеком — это жить, и другой жизни ему уже не дадут.       Отскрести бы себя от этого стула да уползти в свою темную берлогу. Перестать уже, прикрываясь этим злоебучим социальным контрактом, колоть дрова в чужом дворе. Отгородиться и злобно рычать, шипеть и плеваться ядом всякий раз, как Алиса попытается снова приподнять эту гниющую корку и заглянуть под нее.       А эта пигалица еще смеет ему такое предлагать — приходи мол, будем молчать. Она вообще понимает, что в молчании уязвимого и болезненного подчас больше, чем в любых словах?       О, блять, да. Алиса — понимает.       Горе мое горе       Горюшко большое       Что?       Сукуна, сгорбившийся на стуле до хруста в позвонках, медленно распрямился и посмотрел в сторону коридора. Ему ведь померещилось?       Когда б к этому горю       Родна матушка пришла       Нет, он определенно сошел с ума. Не могут же там, в глубине дома, петь?       Говорила бы я с ней       Всю ночку до свету       Сукуна крутанул головой и уставился на Алису. Она подпевала, обхватив себя руками за плечи и уставившись в окно, за которым густым киселем разлились сумерки. Подпевала, не задумываясь над словами ни на миг, словно пела это всю свою жизнь.       Черт его знает, в какой момент он решил, что с его стороны будет нормально подняться и пойти в комнату к бабке и ее подругам. Встать в проеме, встретившись взглядом с замершим в коридоре Витом, и слушать. Не сразу дошло, что и ладонями себя обнял, как это сделала Алиса.       Сплетались ладонями и старухи: Марья и Стефания держали Агафью за руки, и пели — втроем. Пели надтреснуто, хрипло, низко, трехголосо и нестройно — но отчего-то по шее от этого бежали мурашки. В доме почти не горел свет, и Сукуна потянулся было к выключателю, чтобы хотя бы коридор выхватить из темноты, но Вит шикнул:       — Нет! Полумрак успокаивает бабушку.       В комнате с тремя женщинами горела лишь одна свеча, корчилась под неровным огоньком, роняя восковые слезы на подсвечник. На стенах плясали тени, изменчивые и оттого жутковатые, дергались не в ритм пению, из кухни слышался треск дров в печи и негромкий голос Алисы. Это все казалось ритуалом, древним и оттого могучим — в старости всегда была своя сила, просто Сукуна предпочитал этого не замечать за собственным бахвальством и едкой бравадой. И старуха, еще считанные минуты назад стоявшая посреди кухни с не своим от безумия лицом, смягчалась, плавилась, как та свеча на столе, меняя колючий оскал беззубой пасти на скорбный залом кустистых бровей. Женщины пели, все пели, спокойно и отрешенно о горе, и горе расплескивалось по комнате, выходило за его пределы. Сукуна даже сделал пару шагов назад, чтобы его не зацепило этой липкой чернотой, да куда там — хоть из дома беги и у себя закрывайся на все засовы мира, оно тебя догонит, перегонит и будет терпеливо ждать впереди.       Он не обратил внимания, что голоса Алисы больше не слышно. Она внезапно обнаружилась рядом — тоже заглядывала в комнату, смотрела на бабушку и шмыгала носом, подозрительно блестя глазами. Пару раз моргнула, и по раненой щеке потек соленый ручеек. Сукуне стало неловко — его здесь быть не должно, не для него это таинство — и он попятился было, но Алиса откинулась на его плечо затылком и закрыла глаза. Так легко, будто так и должно быть. Так легко, будто всегда это делала.       Огонек дернулся, едва не погаснув, тени на стене удлинились и теперь были похожи на трех не-людей в черных балахонах — без глаз следили за Сукуной, без ушей слышали его мысли, без голоса смеялись над ним.       Старухи продолжали петь.