Глава 8. Every you every me

В этих жилистых венах горит

Пламя вечной войны.

Мы — старые дети.

Мы — юные дети надежды.

И черное солнце,

Попавшее в клетку в груди,

Не смолкнет, не смолкнет

И будет сражаться, как прежде.

Вся сила сокрыта

В твоих обожженных ладонях.

Ты — тот, кем ты стал,

Кем тебе предстоит оживать.

Ты — звенящая сталь.

© Помни имя свое — Смотри

      Высшим не очень привычно понятие людского юмора. Они плохо его понимают, не разбираются в разновидностях, и в целом личное демиург-стендап-шоу им не то чтобы светит. Однако…       Они неплохо осведомлены, как им получить искреннее удовольствие, наблюдая за мышиной людской возней. Громадный собор с витражными окнами в самый потолок весь уставлен шахматными досками: маленькими, большими, магическими: фигуры на них двигаются лишь в тот момент, когда ими сделан выбор в реальности. Таких досок здесь всего несколько, и на каждой из них разворачиваются самые любимые партии Высших.       В этот вечер — закатное солнце пробивается сквозь цветное стекло, преломляется на десятки оттенков и яркими каплями растекается по холодному мраморному полу — фигуры на самой важной доске остаются недвижимы.       В том мире сейчас ночь, время снов и мечтаний, смешивающихся с воспоминаниями. Смутные образы, дымка, марево перед сомкнутыми веками. Дрожащие ресницы, стиснутые пальцы, сдвинутые к переносице брови — или напротив полностью расслабленное тело, умиротворенное лицо, слабая улыбка на губах.       Паучьи пальцы тянут тонкую, но крепкую веревку — уж не ей ли сковали боги Асгарда чудовищного волка Фенрира до самого Рагнарёка? — от фигуры к фигуре, сплетают их между собой почти невесомыми нитями: нерушимыми, не развязать упрямыми пальцами, не разрубить острым мечом.       Конь: мальчик-смешинка, неунывающий ребенок с высохшими ногами и несокрушимой силой в сердце. Чистый взгляд. Огромная любовь к близким и такая же огромная воля к жизни. Узелок. Удавка. Вит не знает об этом — обнимает подушку, уткнувшись в нее щекой и смешно приоткрыв рот во сне.       Ферзь: жестокий юноша с белыми волосами и замерзшим взглядом. От него пахнет затаенным безумием, от него пахнет чужой болью. Узелок завязывается на навершии фигурки, невидимая удавка кольцами ложится на шею ворочающегося на шелковых простынях Влада Волкова.       Король (вернее, королева): уставшая девушка с розовыми волосами, болезненно-бледное лицо, синяки под потускневшими глазами. Она вся тусклая, блеклая, вымотанная, но в груди еще теплится былая искра. Меха бы хорошие, да раздувать, раздувать огонек. Высшим это не интересно: вокруг шеи Алисы-Арису золотистым ожерельем змеится их удавка, тянет, пока та не начинает кашлять, задыхаясь во сне и царапая шею.       Пешка: мелкая, ничтожная, ни на что не влиющая… так думает о себе она сама. Так думает о себе в своей новой жизни Рёмен Сукуна. Спит тревожно, то и дело натягивает сползающее одеяло до самого подбородка, дрожит то ли от холода, то ли от того, сколько образов единовременно проходит через его неглубокий сон. Прошлое, настоящее, будущее — все смешалось для него в пестром калейдоскопе.       Одним (не)правильным ходом эта пешка может уничтожить всю партию.       Пальцы Высшего накидывают удавку на навершие, затягивают до упора, соединяя пешку с остальными фигурами — Сукуна просыпается, резко садится в кровати, потирая шею и грудь и настороженно скалясь в черноту перед собой. Спи дальше, павший король — ладонь ложится на покрытый бисером пота высокий лоб с росчерком черных узоров — и Сукуна послушно опускает растрепанную голову на подушку.       И всем им, скованным одной цепью, связанным одной целью, снится этой ночью одно и то же.       Неистовое, смертоносное, всепожирающее       пламя.       Конец февраля приветствовал бывшего Короля проклятий холодами, которых не выдержала отремонтированная на скорую руку печь. В щели снова задувало, тепло стремительно покидало дом, и Сукуна перестал снимать куртку вообще. Даже когда ложился спать, нагребая на себя все одеяла сразу.       Даже подключенное электричество — боги, как легко оказалось убедить девчонку из Рязанэлектросетей в том, что он дальний родственник живших тут прежде людей, она даже не стала никаких данных уточнять, как только убедилась в платежеспособности — не радовало. Бо́льшая часть первого полученного на работе аванса уже была потрачена, и оставшиеся деньги Сукуна не собирался вкидывать в покупку обогревателя. Холод он выдержит, а вот внезапную зубную боль терпеть будет уже сложнее.       — Поздравляю тебя с тем, что в твоей жизни стало больше света, — засмеялась Алиса, беспардонно ввалившись к нему. Сукуна раздраженно зыркнул на нее.       — Стучаться не учили? А если бы я дрочил?       — В такой холодине только так и отогреваться, ага, — Алиса ни капли не смутилась, подула перед собой и фыркнула, разглядывая облачко пара. — Чего ж так зябко-то? Дед Никита говорил, они тебе печку починили.       — Не дожила до весны, — пожал плечами Сукуна, подкинув очередную порцию дров в раззявленное жерло топки. Такое себе сердце дома — работает вроде, но с перебоями.       — Понятно. Соболезную, без шуток. Вообще я чего зашла… хотела тебя на квашеную капусту позвать. Я целую кадулю небольшую сделала, полезно и все такое. А еще у нас там котлетки. С пюрешкой.       — Я думал, ты после смены лежишь как убитая, а не жрать готовишь, — Сукуна сегодня порядочно вымотался на работе и ни за что бы в этом не признался, но у него дико ныла спина. Грело душу лишь то, что Сандар и вовсе уронил себе на ногу тяжеленный ящик с железными крышками для консервации и на протяжении добрых двух минут выдавал виртуозное владение великим и могучим.       — А, не, это я еще на прошлых выходных сделала. Она ж ферментируется несколько дней. Типа как ваша кимчи. А котлеты с картошкой брат приготовил днем, он умеет. Пойдешь ужинать с нами?       Хотелось отказаться, но есть — сильнее. Холодильником Сукуна еще не обзавелся, да и зарплата ему пока такую единовременную покупку не позволит, а от булок всухомятку и быстрорастворимой еды его уже тошнило.       — Ладно, пошли. Заодно погреюсь лишний час, — он пнул бесполезную печь, натянул ботинки и отправился за Лидвинской.       Капуста показалась бы Сукуне гораздо вкуснее, если бы не сверливший его недовольный взгляд старухи, сидевшей напротив, рядом с Алисой.       Вит сидел сбоку от него и казался совсем вялым. Вяло отвечал бабушке, вяло ковырял в своей тарелке, вяло потягивал компот.       — Че с тобой, пацан? — спросил Сукуна, разделывая вилкой котлету. — То носился тут на своей коляске как энерджайзер, то еле языком ворочаешь. Не помираешь?       — Не дождешься, — фыркнул Вит. — Да… в голове будто туман. И спать хочу.       Алиса виновато поджала губы, заломив брови.       — Сукуна, добавки? — она как раз потянулась к кастрюле с котлетами.       — Ага.       — Неча на эту нехристь еду переводить хорошую, — прошамкала бабка, и Сукуна скребанул ногтями по столу, стискивая зубы изо всех сил, чтобы не сорваться и не рявкнуть в ответ. К его удивлению, Алиса заступилась за него:       — Ба, не надо так. Я честно заработала на мясо для этих котлет, Вит их приготовил, и я позвала к нам соседа на ужин. Сукуна наш гость, поэтому давайте друг друга взаимно уважать, хорошо?       Еще больше Сукуна удивился, когда старуха не стала возражать, лишь что-то пробубнила себе под нос и зачерпнула ложкой пышное пюре.       После ужина она сразу ушуршала к себе — походка явно стала тяжелее, грузнее, и Сукуна подумал, что тут сегодня как будто всем хреновастенько. Алиса тоже еле шевелилась, отстояв свое за конвейерной лентой. Сандар на очередном перекуре, закатывая глаза с видом «ебать-ты-тупорез» объяснил ему, что двенадцать часов стоять ни разу не легче, чем все время носиться по цеху с груженой рохлей.       — Не веришь — переведись на конвейер, постой рядом с Алиской хоть одну смену, и тогда уже заявляй, что ее работа легче нашей, — посоветовал он ему. Сукуна отмахнулся, но присмотрелся вечером к походке работниц ленты. Если поутру они шли легко, перешучиваясь между собой и активно общаясь, то сейчас тащились, еле переставляя ноги, и почти не разговаривали. Алиса в том числе.       Вот и сейчас она, сонно моргая и то и дело потирая глаза, убирала со стола. Вит потянулся помочь, но зацепил локтем кружку, и та разбилась. Хорошо, что без мелких осколков, просто развалилась на две неравные части. Ручка отлетела и укатилась под буфет.       — Бей посуду, бей стекло Бильбо Бэггинсу назло, — хмыкнул Сукуна, вспомнив песню гномов из недавно прочитанной книги. Алиса с ее ростом действительно тянула разве что на разгневанного хоббита.       — О как, — подняла на него взгляд Алиса, собравшаяся уже наорать на виновато съежившегося в своем кресле Вита. — Да ты, никак, шаришь за произведения профессора? А ты — брысь отсюда, пока еще чего-нибудь тут не разбил.       Последнее предназначалось брату. Он понуро кивнул и укатил к себе, бросив на Алису тоскливый взгляд.       — Ну попалась книга в приложении, обложка прикольная была, вот и прочитал, — пожал плечами Сукуна. Обнаружил у себя под ногой какой-то осколок — все-таки отлетел от кружки и потерялся в ворсе половичка — и протянул его Алисе.       — А Властелина колец тоже осилил? — она забрала черепок, на миг коснувшись его пальцев своими. — Я долго мучила, помню. Но все-таки дочитала. Хорошая вещь, хоть и читается муторно… но тут с переводом, наверное, должно повезти.       — Неа, вообще его не читал. Видел в рекомендациях к Хоббиту, но не открывал.       — Это продолжение. Там про племянника Бильбо. Советую. Вещь большая, тебе надолго хватит.       — Я быстро читаю, — Сукуна увидел, как Алиса неудачно поставила на самый край стола вымытую тарелку, и та накренилась, полетела на пол, и успел перехватить ее в полете. — Лидвинские, вы всю посуду сегодня решили перебить в доме?       — Говорят, это на счастье, — Алиса вздохнула и устало прислонилась бедрами к мойке, закончив с мытьем тарелок и чашек. — Но что-то оно все не приходит и не приходит.       В доме стало совсем тихо, лишь из комнаты Вита неслось оглушительное клацанье по клавишам, словно у того пальцы горели.       — Задолбал играть, — мгновенно разъярилась Алиса и двинулась к выходу из кухни. — Только и делает, что за компом сидит!       — А что ему еще прикажешь делать? Странная ты, — Сукуна откинулся на стуле, наблюдая за соседкой. Давно обратил внимание, что между братом и сестрой не все ладно, и с любопытством ждал эскалации конфликта — ведь должен же пацан однажды разозлиться?       Запоздало подумал, что мог ведь сам сейчас подлить масла в огонь — поддакнуть там, убедить Алису, что Вит действительно охренел ничем не заниматься, кроме как в игрушки играть. Теряет хватку Двуликий, теряет.       — Вит, ты уроки сделал? — рявкнула Алиса, выйдя в коридор. — Я сейчас приду и проверю!       — Да ты у меня уроки с начальной школы не проверяла! — донеслось в ответ с искренним возмущением. — Все у меня готово.       — Завтра же твоей классной позвоню и узнаю, как у тебя дела с учебой!       — Звони на здоровье, может, хоть тогда узнаешь, что я вообще-то лучший в параллели и весной должен участвовать во всесоюзной олимпиаде по информатике!       Сукуна ухмыльнулся, сверля взглядом мгновенно ссутулившуюся Алису, которую видел отсюда. Слабенько конечно, но пацан все-таки пытается огрызаться и держать оборону.       — Правда? А почему раньше не рассказал? — она пропала из виду, наверное, пошла в комнату брата. Сукуна напряг слух.       — Потому что тебе все равно не интересно. А еще потому что до весны поплыву на этой дряни настолько, что наверное ни о каком участии и речи уже не пойдет.       Алиса вернулась совсем поникшая. Ногой отодвинула себе стул и села, сгорбившись.       Сукуна молчал. Его больше всего сейчас занимали не сложные сестринско-братские отношения в этой увечной семейке, а выстуженная изба, в которую предстояло вернуться. Уже проверил прогноз погоды — ближайшие дни будут не намного теплее. Потом, правда, обещается резкий плюс, но до него еще дожить надо.       — Я тебя у Вита положу. Надо только найти надувной матрас. На нем Катюха у меня спала прошлым летом, когда я… — она не договорила, свела голос к шепоту и словно подавилась словами.       — Чтобы что? — не понял Сукуна.       — Чтобы ты там не превратился в бесполезное ископаемое во льдах. Смотрел фильм «Нечто»? Там в вечной мерзлоте обнаружили летающую тарелку со злобным монстром внутри, и тот начал всех убивать. Ты же не собираешься откинуться на пару тысячелетий, чтобы потом так же оттаять и отправиться мочить людишек?       — Звучит как охуенный план, — коварно улыбнулся Сукуна. И тут же скривился: — Но нет, спасибо, одного тысячелетия взаперти было достаточно.       — А? — подняла на него тусклый взгляд Алиса, и он отмахнулся.       — Шутка. Мне же всего двадцать лет, помнишь?       — Действительно, — кивнула она. — Пошли, поищем матрас.       — Я не сказал, что согласен тут ночевать, еще и бок о бок с твоим братом. По-любому он храпит и пердит во сне.       — Да не вопрос, — удивительно легко согласилась девчонка и тяжело поднялась со стула. Отчетливо хрустнули хрящи в усталых коленях. — Как хочешь. Иди морозь жопу у себя. Дверь только за собой закрой поплотнее.       И ушла с кухни.       Сукуна, прищурившись, смотрел ей в спину, пока она не свернула в сторону импровизированной ванной с умывальником и стиральной машинкой. Там же стояло две бочки — одна для забора воды в стиралку, вторая для слива отработанной.       Надо так и у себя сделать, когда появится возможность купить машинку. И умывальник поставить нормальный. И вообще, переделать нахрен не нужную ему кладовку в полноценный санузел, и воду провести. Средневековье какое-то — ходить срать на улицу, этого и в первой жизни хватило за глаза.       Что-то тревожило на периферии, какая-то мысль упрямо пробивалась через размышления о бытовухе. Сукуна отмахнулся раз, другой, но в конце концов нехотя позволил ей скользнуть в голову и дозреть.       Алиса даже не попыталась его переубедить. Просто равнодушно махнула рукой на его бездумную упертость.       Где эта гуманистка-альтруистка — и где равнодушие?       Да еще и к Сукуне.       Только не после того, как она его по голове гладила.       Он с глухим раздраженным рыком поднялся на ноги и отправился к Алисе. Она, уже переодевшись в нелепую розовую пижаму с серебристыми звездами, чистила зубы, склонившись над умывальником. Волосы убрала в неопрятный пучок — там прядка, тут прядка, смешной вихор вылез на виске.       — Передумал? — она даже не посмотрела на Сукуну через небольшое настенное зеркало. Сплюнула пену, прополоскала рот и потянулась к коробке на стиральной машинке. — Отвернись, сейчас будет зрелище не из приятных.       — Чем ты меня напугать решила? — вздернул бровь Сукуна. Алиса молча показала ему какую-то странную пластиковую хрень белого цвета — с одной стороны заостренную и изогнутую, с другой стороны раздвоенную, с натянутой нитью.       — Флоссер. Рекомендую, если не пробовал. Простой зубной нитью мне неудобно пользоваться, особенно с моими зубами мудрости, которые растут не под тем углом. Добраться до них целая проблема. А этой штукой — в самый раз… отвернись, Сукуна. Ой, да ну тебя.       И сама отошла от зеркала в угол комнаты, когда поняла, что он не собирается отводить взгляда. Еще чего, какая-то пигалица ему указывать будет.       — Я в следующий раз при тебе прокладку поменяю, раз ты такой упрямый и не брезгливый, — пригрозила она немного невнятно.       — Понятия не имею, что это такое, — фыркнул он. Алиса, не оборачиваясь, ткнула пальцем все в ту же коробку. Там лежала открытая пачка каких-то квадратиков, обернутых бумагой, и Сукуна лишь плечами пожал. Рядом — солевая грелка, такую он видел у Нобары. Раз в месяц она, жалобно скуля, заползала на диван в общей комнате и просила Мегуми и Итадори включить ей «Топ-модель по-американски», принести шоколад и обезболы, и еще — подготовить солевую грелку. Че это такое было, Сукуна так и не понял, да и пофиг как-то вообще. Капризы, конечно же, пустые капризы.       Неужели и Алиса страдает подобным?       — Блять, — пробормотала она, подойдя к нему и заглянув в коробку. — Через пару дней же начнутся… чуть не забыла. Надо нурофеном закупиться.       — Да что начнется-то? — не выдержал Сукуна, откровенно взбесившись.       — Месячные. Я подозреваю, что ты не знаешь, что это такое. Интернет в помощь. Там на дне коробки кстати лежат запечатанные зубные щетки, возьми себе. Футболку для сна я Виту в комнату отнесу. Его одежда тебе маловата будет, но у меня осталось кое-что папино. Спокойной ночи, — Алиса вышла из ванной, и в комнате словно стало темнее, серебряные звезды больше не сияли ровным мягким светом. Сукуна тряхнул головой и, нашарив в коробке зубную щетку, распаковал ее и потянулся за пастой на полке.       Получасом позже он, накрывшись одеялом с головой, лежал на матрасе, который Алиса оставила ему в спальне брата вместе с насосом. Вит был в восторге — походу, уже навоображал себе, что они всю ночь как друзяшки будут шептаться и обмениваться секретиками, болтая ногами в мягких тапочках. Пижамная вечеринка, ага.       — Сукунааа, — позвал пацан. Тот не ответил, лишь мысленно закатил глаза. Вит звал его стабильно раз в пару минут, но пока что ему хватало терпения просто молча игнорировать назойливую мелюзгу. Сукуна был занят вещами поважнее — читал про месячные.       Он давно заметил за собой одну особенность, нетипичную для прежнего себя: ему до одури не нравилось чувствовать себя необразованным дурачком. В былой жизни он был любопытен лишь до магии, стремился изучить ее как можно глубже, разобрать на составляющие, пересобрать, как надо ему самому, подогнать техники под себя так, чтобы сидели, как скроенное специально для Сукуны кимоно. До всего остального дела ему не было — он априори чувствовал себя высшей формой жизни в сравнении с людишками, и что бы те ни знали в отличие от него, Сукуну это не трогало и не напрягало. Сейчас все изменилось. Ему не нравилось чего-то не понимать — как так, простые люди знают больше, чем он?! И заполучив в свои руки телефон с безлимитным интернетом, который давал ему доступ ко всей информации в этом мире, он штудировал, изучал, запоминал, легко и не заморачиваясь. Память впитывала в себя новые знания, как губка. И английский давался легко — решил же, что изучит, вот и взялся за незнакомый язык — и книги он прочитывал с такой скоростью, что будь у Сукуны дома настоящая библиотека, уже пришлось бы лавировать между шаткими колоннами из романов, справочников и энциклопедий, и на работе он старался разобраться во всем по максимуму, чем дико злил Сандара. И от этого был еще (само)довольнее.       Окей… информация про месячные, пожалуй, не то, что было ему прям необходимо. Все равно он не женщина. Хотя узнать о такой особенности было занятно.       Сам не заметив того, Сукуна пролистывал статью за статьей на каком-то медицинском сайте — узнавать, как функционирует человеческое тело, оказалось интересно. До этого, между битвами в Сибуе и в Синдзюку, он от нечего делать между тренировками и подготовкой к бою с Годжо читал только про человеческий мозг: раз теперь была возможность понять принципы работы проклятых техник и их взаимосвязь с телом мага, нельзя было этим пренебрегать. До остального не добрался.       Не успел.       Ладно. Теперь у него есть целая жизнь изучать и осваивать всякое. Это даже… ну… круто, что ли.       — Сукунааа.       Тот как раз добрался до статьи о причинах возникновения эпилепсии, проявлении и последствиях болезни. Так же Алиса называла болячку своего брата?       «Мда, пацан, тебе не позавидуешь», — Сукуна листал фото последствий попыток засунуть эпилептикам в рот твердые предметы во время приступа, разглядывал пену, текущую из посиневших губ и закатившиеся глаза. Надо же. Раньше таких били палками, прогоняли из деревень и городов, обрекая на голодную и мучительную смерть, а теперь вот узнали, что это болезнь, лечат ее, дают людям шанс на нормальную жизнь. Алиса была права — в Японии находился один из крупнейших центров изучения эпилепсии.       Интересно, а у него был бы шанс на нормальную жизнь, родись он сейчас? Ну… таким же, каким Сукуна был. И были ли вообще такие же, как он, или это единичный случай?       Он уже собрался поискать что-то о близнецах, даже не представляя примерно, как сформулировать запрос, когда с кровати раздалось очередное, теперь откровенно жалобное:       — Сукунааа.       — Ну че тебе, пацан? — прорычал он, сорвав одеяло с головы, и Вит возмущенно зашипел, приложив к губам палец. — Не шипи на меня. Я спокойно лежу читаю, а ты изволил дое… доколебаться.       — Алиса наивная дурочка, если считает, что я упаду в обморок, услышав мат, — покачал головой Вит, смешно взъерошенный. — Да просто скучно. Сестра не то чтобы очень со мной любит общаться. А ночевок с друзьями у меня вообще никогда в жизни не было.       — Я тебе не друг, — фыркнул Сукуна, но телефон все ж отложил: один хрен пока пацаненок не уснет, почитать не выйдет.       — Но с тобой прикольно поболтать.       — Разве? — вскинул он бровь. Хорошим собеседником Сукуна себя не считал. Слишком мелко с его стороны было нисходить до простых смертных и вести с ними осмысленные диалоги. Хотя поунижать — святое дело, конечно.       Сам-то кто теперь…       «Простой смертный», — шепнуло в ухо из пустоты за правым плечом, и Сукуна зябко поежился.       «Вон из моей головы»       Пустота засмеялась в ответ, но понимающе смолкла.       — Да, ты много всякого знаешь. Я ж вижу, вон как шаришь за древнюю Японию. Будто сам жил в те времена.       Компьютер, темный и немой до этого момента, зажегся, загудел.       — Да блин, чтоб тебя! Я ж вроде в спящий режим перевел, че ты… Сукуна, выключи его по-братски, а?       — Ага, щас. Не брат ты мне, мелюзга колясочная, — Сукуна лениво вытянулся на матрасе, коснулся пола пальцами ног. Теплее, чем у него, в разы. Без носков спать можно, не кутаясь в три одеяла. Кайф. Скорее бы потеплело…       — Да мне долго просто, пока в кресло заберусь, пока подкачусь. А ты длинноногий, шустрый, быренько хоп-хоп и готово.       Сукуна понятия не имел, как выключать компьютер, но не палиться же?       — Отвали, мелочь.       — Я тебя научу, как им пользоваться, — вдруг пообещал Вит, и Сукуна удивленно на него уставился, приподнявшись на локтях. — Мне Алиса сказала, что ты не знал, как пользоваться телефоном. Ну вот я и сделал вывод, что с компом у тебя та же ситуация. Ты ж на заводе вроде должен с ним работать, нет?       Лидвинская, вот же зараза пиздлявая!       — Мы вносим в таблицы инфу по упакованным ящикам, выбиваем стикеры с соответствии с весом и артикулом, и это все. Я хотел покопаться еще в этой машине Мунди, но все времени толком нет.       — Вау! — теперь уже Вит оперся на локоть, приподнявшись со своего места и рассматривая Сукуну во все глаза. — Знаешь, что такое machina Mundi?       — Ну типа мироздание, космос и все такое. Попадалось где-то в интернете, — буркнул он.       — Именно. Очень хорошее определение для компьютера с открытым выходом в сеть, перед тобой реально вся вселенная как на ладони. Можно даже через карты погулять по другим городам и странам.       Этого Сукуна не знал. Сразу подумал о родине, и пацан тут же это считал — как только догадался?       — Давай так. Ты вырубишь мой комп, я тебе покажу как. А я тебя потом научу им пользоваться. А с твоего телефона мы сейчас залезем в карты и духовно обогатимся, любуясь Японией.       Неторопливо, показывая, что тут все равно главный он, а не Вит, Сукуна поднялся и подошел к столу со светящимся монитором. Там были открыты какие-то программы, совершенно ему не понятные, а в них вбиты цифры, буквы… черт знает что.       — Это я кодить учусь, — пояснил Вит, когда Сукуна оглянулся на него с вопросом во взгляде. — Хочу Алисе помочь с деньгами. Сайты там всякие делать… ну вообще уже кое-что умею и делаю знакомым.       — Так ты в свои тринадцать лет уже мамкин стартапер, — хмыкнул Сукуна. Запоздало понял — мамки у пацана нет.       — Бабулин, — Вит даже не обиделся. — Ну это стартапом не назвать… просто не хочу быть обузой сестре. Ей и без того непросто. Прикинь, бабуля же умрет однажды, а я-то останусь. И че, буду у Алисы на шее сидеть? Нет, конечно же. Вот и учусь всякому. Короче, смотри, правой кнопкой мыши кликаешь вот сюда… левее. Еще. Ага. И выбираешь «выключение». Все, готово.       Сукуна вернулся на матрас, сел поперек, опершись спиной на кровать, и Вит подполз к нему. Чувствовать, как кто-то заглядывает в его телефон и шумно дышит над плечом, бесило, но сейчас слишком хотелось в Японию.       Хотя бы так. Хотя бы ненадолго.       — Куда отправимся? — уточнил Вит, когда на экране уже была Нихон. Зелень древних лесов, горные хребты, оплетающие Хонсю, заливы и песчаные берега… Сукуна поджал пересохшие губы и нахмурился в ответ на собственную разлившуюся в груди тоску. Вот уж никогда бы не подумал, что будет так по чему-то скучать. Слишком по-человечески, слишком уязвимо, слишком…       Слишком не по-сукуновски.       — Хэйан-кё.       — Ну вот, опять, — хихикнул Вит. — Снова ты говоришь, будто из древней Японии прибыл. Киото уже много столетий как не называют Хэйан-кё.       Твою ж мать.       Вит показал, куда тапать, чтобы переключиться на панораму, и тоска сжала сердце сильнее. Сукуна думал, что вернется в Киото после победы над Годжо, снова пройдется по этим улицам, изменившимся за столетия, но сохранившим дух былого величия. Представлял, как вечером будет ходить по знакомому-незнакомому городу, который — снова, конечно же снова — преклонится перед своим Королем, вернувшимся уже насовсем. Он, а рядом верный Ураумэ в непривычном теле, но все равно прежний, изведанный, единственный, с кем Сукуна готов был вести беседы и кому доверял.       Возможно, Высшим стоило дать шанс на новую жизнь не ему, а Ураумэ? Он еще ребенком познал немало горя, как и его господин, и заслужил перерождение в более счастливом мире.       Хотя кто сказал, что тот мир, в котором сейчас оказался Рёмен Сукуна, счастливый…       Впрочем, почему он должен измениться, если люди остаются прежними?       — О, вот тут машина с камерой проезжала уже вечером. Смотри, огни зажглись. Людей сколько! Красиво, — Вит подпер голову ладонями, вцепившись взглядом в экран чужого телефона. — Что ты ищешь? А то карту из Киото куда-то в сторону смахнул…       Сукуна точно помнил этот путь. Хоть сколько эпох растворится в текучих и зыбких туманах времени, он будет помнить дорогу к этому храму. Симогамо-дзиндзя — жемчужина, укрытая в остатках первобытного леса, святилище, затерянное среди водопадов, рек, ручейков и исполинских деревьев, обвязанных симэнава: значит, здесь живут ками, значит, место священно. Прежний Сукуна не был готов преклонять колени ни перед какими богами: пусть даже они и существовали изначально, задолго до его рождения, но их все эти столетия подпитывали своей верой люди. Сукуна же выковал себя сам.       Он посещал храмы в рамках ритуалов и служб, на которые его приглашали, как почтенного гостя: из страха, разумеется, из страха, но это все-таки льстило его самолюбию. Подобно толкиновскому Смаугу, милостиво выслушивающему речи Бильбо, возлежа на горе из золота и самоцветов, Сукуна внимал словам храмовников и тех, кто считал, что им принадлежит вся эта страна… пока рядом не оказывался он. Проходил через тории: с его ростом он мог поднять руку и легко коснуться симэнава, оплетающей колонны. Поднимался по земляным ступеням, вслушиваясь в пение лесных птиц и шорох собственной одежды — неторопливо, зная, что ни один ритуал, на который его пригласили, не начнут без Двуликого. Смотрел свысока на трепетавших перед ним людей, не ведавших истинной власти.       Боги, он отдал бы все, чтобы туда вернуться.       Какая жестокая насмешка: впервые в жизни он готов был им молиться. И впервые в жизни у Сукуны не было ничего, что он мог бы им предложить.       Кроме голодной пустоты в груди.       (и смеющихся над его нелепой судьбой безликих богов)       И с каждой пролистанной фотографией, выложенной счастливчиками, посетившими святилище, пустота лишь ширилась, росла, больно корежила ребра до глухого треска, глодала органы, жадно лакала горячую кровь, и все ей было мало, мало, мало.       Как Сукуне было мало чужих снимков, чтобы почувствовать, что его дом все еще существует — где-то там, за тысячи миль отсюда, совсем не такой, к какому он привык и какой хотел бы видеть, но сейчас он был согласен на любой.       — Спать пора, — он почти отшвырнул телефон, и Вит вздрогнул от его внезапного резкого движения. — Завтра на работу.       — Так ведь только в ночь, — удивился мальчишка, но послушно отполз на свое место, уложил голову на подушку и натянул одеяло на плечи. — Лисуня вон еще долго спать не будет, как всегда.       «Лисуня», бля.       Тошно.       — Ну а я тебе не Лисуня, пацан.       Сукуна так рванул на себя свое одеяло, что затрещала ткань — случайно прижал пяткой край и даже не заметил.       — Сила есть, ума не надо, — прыснул Вит и тут же понятливо заткнулся под взглядом, вспыхнувшим злостью.       Сон не шел. Мальчишка уже давно сопел, а Сукуна лежал на спине, слепо глядя в темный потолок. Зря он это… не надо было бередить старые раны. Теперь долго еще не заживут.       Сентиментальность уж точно никогда не была в характере Сукуны, но все-таки порой и он давал слабину. Как убийца возвращается к своей жертве, укрытой от чужих глаз, так и Сукуна — всегда — чувствовал в себе потребность пройтись по изведанным местам, вспомнить, сколько всего с ними связано, усмехнуться памяти о славных битвах. Возгордиться тем, как люди, несмотря на страх, приползали к нему, падали ничком и оставляли свои жалкие дары под презрительным взглядом Ураумэ и надменной ухмылкой Двуликого. Обоими ртами.       Больше ничего этого у него не было. Лишь он сам в жалкой смертной оболочке. И прямо сейчас жалкая смертная оболочка хотела курить.       Одевшись, он выскользнул из комнаты. Обул ботинки, натянул тулуп, проверил, на месте ли пачка сигарет и зажигалка, и в последний момент заметил на вешалке смешную и непривычную для него вещь — шапку-ушанку Вита. Хмыкнув, нагло ее нацепил и шагнул на улицу.       Мороз обжег лицо, обнял не замотанную шарфом шею. Небо было безоблачным и звездным: Сукуна видел вечером на работе закат, измазавший горизонт багровым и кроваво-алым. Знал: это сулит холода.       Дожить до весны. Дожить до завтра. Дожить до…       До чего, собственно? Ему больше нечего ждать.       Пустота в груди снова больно куснула. Заполнить бы эту свистящую и гудящую на все лады дыру, да только чем?       Сукуна не знал.       Сигарета в этот раз казалась особенно невкусной. На работе они с Алисой ходили на перекуры вместе, и уже это стало их маленькой традицией — Сукуна привозил ей самой первой необходимые расходники, а Алиса взамен делилась своим офигенным куревом. Про них уже ползли толки, мол, Лидвинская шашни крутит с красивым иностранцем, и Сукуна всякий раз фыркал в ответ на это. Он? И это коротколапое смешное существо с волосами цвета пожеванной жвачки? Увольте нахуй, но только не с работы.       И все-таки Алисы было в его жизни много. Даже, пожалуй, с перебором. В прошлый раз такое тесное общение не закончилось для Сукуны ничем хорошим — речь, конечно же, шла о гребаном Юдзи.       Не выкурив и половины, он сел на корточки и затушил окурок о наст, несколько секунд вглядываясь в оставшийся черный след на ослепительной белизне. Вот так же и он оставлял за собой повсюду следы — когда кровь, когда пепел, но после касания Рёмена Сукуны полотно жизни всегда шло прорехами и рваными дырами.       Зайдя в дом и повесив тулуп и шапку на крючок, он за пятки стянул ботинки и собрался было уже обратно в спальню, как с темной кухни донеслось:       — Жопу не отморозил в снегу сидеть?       — Блять! — дернулся он от неожиданности.       — Тихо ты. Бабулю разбудишь — придушу.       Сукуна просочился в кухню, потянулся к выключателю, но передумал. Алиса сидела с ногами на стуле у окна, освещенная луной, и что-то читала с телефона. Хмуро глянула на него и снова уткнулась в экран, словно не сама с ним заговорила.       — А на Вита насрать, да? Он тоже спит, — Сукуна налил себе отстоявшейся воды из фильтра и большим глотком смыл с языка сигаретную горечь.       — Если бы мне было насрать на брата, я бы не искала прямо сейчас на сайте объявлений его препарат. Их иногда продают, — пояснила она. — Ну знаешь… если больше не нужно.       — Не знал, что эпилептики излечиваются.       — Они не излечиваются. Но иногда умирают. Не от эпилепсии — всякие несчастные случаи, аварии… — Алиса запнулась об это слово и замолчала.       — Ты уж определись, злишься ты на родителей за то, что они забили на тебя болт, или тебе даже вспоминать о них больно, — Сукуна подошел к окну, у которого сидела девчонка, и оперся о подоконник ладонями, вглядываясь в темные силуэты спящих изб.       — То, что я на них злюсь и не могу спокойно вспоминать их гибель, не мешает мне их любить.       — А брата?       Алиса молча опустила глаза.       — Странные вы люди, — признался Сукуна. — Не понимаю. Вот ты. Родителей, которые этого не заслужили, ты любишь. А брата, который ничего плохого не сделал, ненавидишь, хоть и ищешь при этом способ облегчить ему жизнь.       — Он родился, и уже этим сделал мне плохо, — прошипела Алиса. Сукуна сцепил зубы: вспомнил, как мать говорила тоже самое ему. Как говорили другие. Перед глазами встали добрые улыбчивые лица близнецов, и пришлось пару раз моргнуть, рассеивая морок.       — А ты, оказывается, та еще дрянь, — широко усмехнулся он, сунув руки в карманы штанов и наклонившись к лицу Алисы так, что почти коснулся своим носом ее.       — Ох, ну прости, что обманула твои ожидания. Я-то наивно думала, что я для тебя порядочная коллега и отзывчивая соседка, а оказывается, просто дрянь, — карие глаза почернели, сузились, между бровей залегла гневная морщинка.       — Ты удобная, вот что. Как стул. Можно на него задницей сесть, можно вонючие ноги закинуть, — Сукуну откровенно понесло, но заткнуться не получалось: слова Алисы про «родился — испортил жизнь» задели его. Как хорошо было, когда он разрешал себе это все не чувствовать, не помнить, не проживать… роскошь, которую Двуликий теперь не мог себе позволить ни за какие деньги. — Мебель.       — Мебель, — глухо повторила Алиса. — Поняла.       Они оба замолчали. Сукуна понимал, что обидел ее, но и она обидела его тоже, пусть и не знала об этом. Ну может и не обидела, но зацепила своими словами точно. Это, блядь, несправедливо — возмущаться чужому существованию лишь потому, что оно тебе не удобно. Ни он, ни пацан не просили родителей тащить их в этот мир и не рассчитывали превратиться в проблему, в обузу, в груз на чужих плечах.       — Иди домой, Сукуна.       И он ушел. Сунул телефон в карман, надел обратно тулуп, плотно закрыл за собой дверь — как Алиса и просила до этого, и снова подставил лицо морозу. Знал, что наутро кожа пойдет чешуйками, как у змеи. Или снулой рыбы: такая сухая, легко отходящая от одного слабого щелчка ногтем. Он будет выглядеть как старая неоштукатуренная стена. И чувствовать себя будет так же.       Да похуй.       С запада подул сильный ветер, по небу лениво расползались снежные тучи, подминая звезды под свои бесформенные телеса. Где-то ниже по улице завыла собака.       Мороз словно бы стал сильнее. Сукуна низко опустил голову, разглядывая сквозь упавшую на лоб челку блестящий до рези в глазах снег. Снова вспомнился Ураумэ: с приходом зимы он всегда украшал сад Сукуны ледяными фигурами и развешивал у входа и над окнами снаружи созданные им колокольчики, мелодично звеневшие от малейшего ветерка. А еще благодаря своему слуге Сукуна всегда, даже в лютую жару, мог позволить себе какигори — подобной роскошью даже не все чиновники могли похвастаться.       «Где ты теперь, Ураумэ? Зачем ушел вслед за мной, не остался строить новую жизнь?» — Сукуна окончательно сдался тоске, охватившей его. Держался весь вечер, как мог, но очередная ссора с Алисой что-то надломила внутри.       Как же он, блядь, жалок. Эта мысль стала перманентной для Сукуны в последние дни. Слишком много человеческого стал он себе позволять — с той самой ночи. Надо бы загнать это все обратно, затолкать в ставшую слишком тесной грудь, забыть и жить, как жил до этого, но больше так себя обманывать уже не получалось.       Сукуна поднял голову к темному небу, выдохнул облачко пара. На губы приземлилась первая снежинка, на ресницы — вторая.       Снег пошел. Пора и ему идти… если не хочет превратиться к утру в ледяную статую. Такого украшения Ураумэ бы точно не одобрил.       Холодный дом распахнул перед Сукуной свои неприветливые объятия.       Алиса долго не могла заснуть, вернувшись в свою кровать. Бабушка спала неспокойно, что-то бормотала, ворочалась — и Алиса ворочалась тоже. С боку на бок. Со спины на живот. С живота снова на бок и затем на спину. Неудобно, колюче, обидно.       Вот умеет же этот гондон сказануть такое, что у нее потом сердце не на месте.       И если про Олега она еще была согласна — там и впрямь все давно пошло сикось-накось — то в ситуации с братом Сукуна не имел никакого права ее осуждать. Если представить детство как клубничный пирог, то начиная с ее семи лет Вит от этого пирога отъедал по кусочку, не забывая и про свой собственный. Прям с двух рук жрал: ам у себя, кусь у сестры. Алиса не пойдет гулять с подругами: мама с папой поздно вернутся с работы, надо забрать Вита из яслей. Алиса не поедет на концерт группы, от которой фанатеет с двенадцати лет: родителей позвали на юбилей, а Вит дома с очередной ангиной. Когда же болела сама Алиса, никто не давал ей шанса спокойно отлежаться: брат скоро придет из школы, свари ему легкий супчик — ну так, чтобы и тебе бульона осталось, там ему в холодильнике кусок торта, ты не трогай, пей чай с лимоном, ну и там наверное конфеты еще завалялись в шкафу. Когда родители забрали к себе бабушку, решив, что мотаться в деревню контрпродуктивно — опять же, из-за Вита, из-за гребаного Вита! — стало полегче. Алиса ходила на танцы, выбиралась с Катюхой в кино на какие-то комедии и ужастики, шаталась с ней же по району летними вечерами, представляя свое светлое будущее. Но родители не стали относиться к ней теплее — дочь равно служанка, старший ребенок это так, проба пера перед созданием истинного шедевра. И плевать, что шедевр с изъяном, все равно лишней в этом равнобедренном треугольнике «мама, папа, я — счастливая семья» была именно Алиса.       У Сукуны нет никакого права называть ее дрянью. Сукуна не знает, каково это — быть нелюбимым ребенком.       «Когда твоя собственная мать пытается задушить тебя еще в колыбели»       Черт. Как она могла об этом забыть? Алиса сжалась под одеялом в комочек, ткнулась лицом в подушку, глубоко вдохнула, чувствуя слабый запах кондиционера и своих духов.       Все равно пошел к черту, Рёмен Сукуна. Сколько можно о нее ноги свои длиннющие вытирать?       Можно же выбирать выражения так, чтобы выражать свои чувства, не задевая при этом чужих?       За тяжелыми мыслями она даже не почувствовала момента, когда сон все-таки забрал ее к себе, в страну грез.       Очень, очень, очень дерьмовых грез.       В них сквозь пламя и кровавую пелену Алисе мерещился жуткий антропоморфный силуэт ростом куда выше любого человека: четырехрукое чудовище, оглушительно хохочущее — словно зверь рычит, терзая добычу. Блеск алых глаз — сразу четырех. Больше ничего в лице разобрать не удавалось. Каждый раз, когда Алиса пыталась рассмотреть монстра, он отворачивался, не давая взглянуть на себя. Она поначалу боялась, заслонялась сама ладонями, лишь бы не встречаться через мутную дымку тумана с этими глазами подозрительно знакомого оттенка, но потом заметила, что чудовище ее не трогает, и мало-помалу осмелела. Шустро оббегала вокруг то справа, то слева, пытаясь заглянуть в лицо, но тщетно. Рассмотрела лишь растрепанные и откинутые крепкой ладонью назад рыже-розовые волосы и… что-то было не так с лицом, она успела это заметить, но…       У соседей оглушительно заорал петух, будь он неладен, и Алиса дернулась, стукнулась коленом о стену и глухо застонала от боли, прикусив подушку. Бабушка заворчала, но не проснулась, лишь перевернулась на другой бок. За окном уже серело. Дотянувшись до занавески, Алиса отодвинула ее на пару сантиметров. Тяжело вздохнула.       Морозы и ясная погода закончились, пришли метели.       Так толком и не выспавшись, из дома на ночную смену она вышла раньше обычного: не хотелось идти рядом с Сукуной. В груди ворочались напополам обида и вина, и непонятно, чего больше, но Алиса точно решила, что больше хамского отношения к себе не потерпит. Сукуна то псиной ее назовет, то мебелью, а она что, и дальше будет молча это жрать?       Хер тебе, манул чертов.       Сукуна подошел несколькими минутами позже, но Алиса даже не глянула в его сторону. На голове прямо поверх шапки — наушники, в наушниках — тяжелый рок. Она притоптывала ногой в ритм музыке, трамбуя рифленой подошвой рыхлый, свежий снег. Непрошеная мысль: она выгнала ночью Сукуну в выстуженный дом с неисправной печью.       Да и пошел он нахрен. Пусть мерзнет, волчий манулий хвост.       Когда подошел автобус, Алиса сделала шаг в сторону, пропуская Сукуну вперед. Тот, кажется, удивился, но пожал плечами, поднялся в салон. Алиса глянула искоса, куда он сел, и заняла место в другой части автобуса рядом с коллегой из соседнего цеха.       На работе выходила курить, если видела, что Сукуна уже вернулся с перекура, даже на обед пошла в другое время — обычно они сидели в комнате отдыха втроем с Сандаром, который все еще презрительно фыркал на своего ученика, но хотя бы больше не лез драться. Просто старался его игнорировать, обращаясь только к Алисе. Смешно было наблюдать за ними.       Сегодня Алиса ни разу не улыбнулась.       Еще бы. Будешь тут улыбаться, когда после смены выяснилось, что в душевых нет воды. Ехать домой грязной и вонючей — перспектива не из приятных для всех в транспорте, включая Алису.       Ну… с другой стороны, сейчас там все будут такими, не только она.       — Он че, чем-то тебя обидел? — Сандар уже на проходной мягко толкнул Алису плечом в плечо.       — А?       — Ну придурок этот расписной. Че сделал? Ты скажи, я ему еще раз ебальник расквашу.       — Еще раз… вы что, уже дрались? — до Алисы не сразу дошел смысл сказанного, и она недоумевающе уставилась на Сандара, отдув с лица выбившуюся из-под шапки прядку.       — А то! — с гордостью выкатил грудь Сандар. — Он мне сразу не понравился. Я еще в том году заприметил этого урода на улице и на славу отходил. Всю морду в кровь тогда ему разбил.       Внезапно Сандар показался Алисе откровенно безобразным. Не добрый и готовый помочь в любую минуту парень — озлобленный мелкий человечишко, готовый щедро расплескивать скопившуюся злобу в этот мир. Вот и Сукуне досталось.       Теперь хотя бы понятно, чего они так друг на друга взъелись. По крайней мере у Сукуны повод точно был.       — Чести тебе это не делает, Сандар, — сухо резюмировала Алиса, поправила перекрутившуюся лямку рюкзака и двинулась к выходу.       — Да это… пажжи ты! — он догнал ее уже на ступеньках, когда она поднималась к стоянке заводского транспорта. — Я типа это… ну… слушай, может, неправильно поступил, но правда, если этот Рёмен тебя обидел, ты дай знать. Я бить не буду, обещаю, я с ним просто поговорю.       — Разговаривать он и сам умеет непревзойденно, — вздохнула Алиса. — Говорят, язык до Киева доведет… Сукуну же он когда-нибудь сведет в могилу. Не надо, Сандар. Мы разберемся. Там и я, кажется, дров наломала.       — Ты только не думай обо мне плохо теперь, ладно? — тот обогнал ее и встал перед ней, мешая пройти, даже за рукав поймал.       — Не будешь бить людей только за то, что тебе их внешний вид не понравился — не буду плохо думать, — пообещала Алиса. Она знала, что в Рязани полно тех, кто готов надавать по почкам всякому, кто им не приглянулся, но правда даже не догадывалась до этого момента, что и ее тихий славный коллега такой же. Это стало неприятным открытием.       — Съеби с прохода, — раздался за спиной знакомый бархатистый голос со скучающими нотками, и выражение на лице Сандара из заискивающего моментально стало раздраженным. — И ее отпусти, она уже несколько минут от тебя отделаться пытается.       — А тебе какое до того дело?       — Проходишь, или нет? — проигнорировал Сукуна коллегу, уставившись исподлобья на Алису. — Ты мне так-то тоже мешаешь. На пути стоишь.       Она молча сделала шаг в сторону, мягко вытащив рукав из пальцев Сандара. Не стала комментировать, что лестница достаточно широкая, чтобы они втроем легко разошлись. Сидел муравей на рельсах, к нему подошел второй и сказал «Подвинься» — вот и Сукуна туда же.       — Надо же, даже словечком за весь день не удостоила, — хмыкнул тот и сделал уже пару шагов, когда Алиса все-таки решилась озвучить то, что вертелось на языке с самого утра — просто ждала подходящего момента, и вот он настал.       — Мебель не разговаривает.       Сукуна замер, оглянулся на нее с каким-то растерянным видом. Сандар тут же перешел в состояние бешеного быка — еще немного и пар из ушей повалит.       — Мебель?! Он так тебя назвал, да? Да? Слышь ты, мудила!       — Чего надо, лимита́?       Окружающие уже недовольно на них косились. Пора было заканчивать этот балаган.       — Хватит, — Алиса развела руки в стороны. — Успокойтесь оба. И от меня тоже отвалите. Я устала, я голодная, я воняю консервами и по́том, и у меня грязная башка. В таком состоянии я могу только убивать, но никак не вести осмысленные беседы. Всем пока.       «Пока», ага. Как будто ей сейчас не ехать в одном автобусе с Сукуной.       Он сам сел в другое место, через пять рядов от Алисы. Достал наушники из кейса, вставил в уши и, откинув голову на спинку сиденья, закрыл глаза. Видимо, все-таки обзавелся музыкой… или подписку купил на какое-нибудь приложение.       Невольно стало интересно: а что он слушает? Постхардкор ему явно зашел. Что еще? Алиса крутила в голове названия групп и исполнителей, которые могли понравиться Сукуне, прикидывала, какие песни можно было бы ему скинуть — она знала его номер, потому что в рабочий чатик Сукуну добавили почти сразу же, только он там молчал, как пленный партизан — пока до нее не дошло, что она как-то слишком дохрена времени ему уделяет даже в мыслях.       Не заслужил.       И вообще, все равно он на выходных притащится в баню и постирать свои вещи.       Сукуна не пришел. Алиса не позвала.       Так закончился февраль, а с ним и метели. Весна пришла в Рязань удивительно пунктуально, так же как до того зима, но знающие малоохтинцы лишь качали головами — кого ты хочешь надурить, матушка-природа? Сейчас, в начале марта, будет тепло и солнечно, захочется спрятать подальше зимние вещи, перебрать пакетики с семенами, прикинуть, чем засадить огороды в этом году, представить себе урожай, изойтись слюной при мысли о свежих и хрустящих огурцах, о мясистых и сочных помидорах, о душистой зелени…       А потом однажды утром обнаружить, что ночью опять ударили морозы и Рязанскую область замело, как в декабре.       Поэтому притворщику марту никто не поверил. Только дети сменили валенки на резиновые сапоги и с радостным гиканьем носились по лужам, запуская воздушных змеев в прозрачное, звенящее чистотой небо.       Изначально Алиса не планировала ничего сажать, но бабушка, вернувшись однажды вечером из гостей, завела речь о помидорках, мааахоньких таких, потом их, разрезанные пополам, кладешь на солнышко или в печку прогретую брюхом кверху и держишь, пока не сморщатся, как изюминки, а затем в маслице их, да с чесночком, и потом на поджаренный черный хлеб… Алиса чуть слюной не захлебнулась. Вяленые черри — деликатес. В магазинах стоят столько, что закачаешься, и далеко не всегда это вкусно. А вот баба Маша передала баночку, и они втроем уписали ее за вечер, не оторваться просто, так может, стоит посадить?       На крайний случай ведь можно будет просто съездить в июне на рязанский рынок и купить там в фермерских рядах уже готовую рассаду.       В очередной выходной Алиса вышла на улицу и по жидкой грязи прочапала за дом, прикинула, где можно будет посадить черри. А там вон грядочку с базиликом можно будет сделать — он отлично сочетается с местным козьим сыром и вялеными помидорами. Ну и… может, захочется огурцов засолить, кто знает?       «Вот так и становятся огородниками», — сокрушенно покачала головой Алиса, разглядывая свои владения. Работы предстоял непочатый край. Вот бы был кто-нибудь, кто поможет вскопать землю…       Сукуна тоже выполз во двор: смазывал маслом петли калитки и входной двери, осматривал щель, побежавшую куда-то к фундаменту от окна кухни. Раздраженно рыкнул на чей-то брошенный фантик, который ветром принесло к нему, подобрал его и сунул в карман расстегнутого тулупа. Скользнул по Алисе коротким незаинтересованным взглядом и снова сосредоточился на доме. В сиянии золотого часа его черты казались мягкими, линия губ стала более плавной, и даже подбородок не был упрямо выдвинут вперед. Лишь извечная морщинка между сведенных бровей и колючие, угловатые татуировки напоминали о том, что это — все тот же Рёмен Сукуна. Злющий, закрытый, чужой и никого не любящий.       Алисе плевать.       В дом она ушла, хлопнув напоследок дверью.       Накануне восьмого марта, в свой второй выходной, она взяла за руку бабушку, вызвала такси и отвезла ее в тот салон, где всегда стриглась и красилась. Та жутко смущалась, отмахивалась от улыбчивой мастерицы и все бубнила, что ей и ее коса нравится. Только вот Алиса знала — бабуле уже тяжело ухаживать за такими длинными волосами. В бане она сама их ей промывала: тяжелые, седые, красивые, с такими мороки не оберешься даже когда ты в силе, а бабуля так тем более уже не справлялась с этой копной.       — Ладно, дочка. Давай до плеч, — решилась наконец бабушка, и Алиса усмехнулась, поправляя на себе накидку, сидя в соседнем кресле. — Но красить не дам! Мне и моя седина нравится.       — Седина благородно смотрится лишь на мужчинах, — начала было мастерица, но Наталья, хозяйка салона и мастер-универсал, занимавшаяся как раз Алисой, сердито цыкнула.       — Сказал тебе человек не надо, значит не надо. Подстриги бабушку, помой ей голову с душистым шампунем и колосок заплети красивый. Ну-с, моя хорошая, а с тобой мы что делаем? — она поймала через зеркало взгляд Алисы и взъерошила ее волосы. — Длину снимаем? Цвет меняем?       — Длину не снимаем. Цвет… да, меняем. Хочу ярко-красный.       Бабушка заохала, Наталья заулыбалась.       — Бабуля, вы не переживайте, ваша внучка ко мне уже год ходит. Я ее красоту всегда преумножаю!       — Ну так-то оно так, но волосы, волосы зачем портить, Алисушка, — причитала та. — И вообще, ты ж вот недавно только в розовый покрасилась!       Алиса тяжело вздохнула. Никогда не угадаешь: «недавно» — это потому что полгода с одним цветом для бабули всего одно мгновение, или же потому что в ее памяти снова пробелы?       С бабушкой закончили быстрее, и теперь они все вчетвером пили чай с булочками, ожидая, когда можно будет смывать краску с волос Алисы — самый ее нелюбимый процесс обесцвечивания корней уже остался позади. В салоне пока больше никого не было, и она расслабленно смотрела сквозь витринное окно салона на залитую солнцем Рязань. В такие моменты, когда удавалось ненадолго замедлить поток событий, ей почти нравилась ее жизнь. Как же хорошо: рядом бабуля, она сегодня в себе, ей красиво уложили волосы, а еще подпилили ногти, подкрасили брови и придали им форму — исключительно с ее разрешения, разумеется. Самой Алисе на работу только завтра, в холодильнике уже стоит бутылочка шампанского, купленного к международному женскому дню, лежит коробка хороших конфет, скоро ей вымоют голову, подстригут секущиеся кончики волос, и она выйдет из салона посвежевшая и даже немного хорошенькая. Баню в этот раз она топила в первый выходной, тогда же наготовила еды и постирала одежду, так что грядущий вечер можно будет скоротать за хорошей книгой или новой манхвой.       Ну не красота ли?       Она слабо улыбнулась, зажмурившись и подставив лицо лучам солнца, заглянувшего в салон. Но вот оно ушло за тучи, и Алиса, разлепив веки, разглядела на улице Олега с цветами. Под язык точно кислую конфету положили: ей за три года он не подарил ни одного цветочка, даже на выпускной, а маме охапками таскал.       Ага. Маме. Куда там: к нему подошла эффектная девушка. Золотистые волосы, убранные в нарочито небрежный хвостик, милое личико, открытый сияющий взгляд и нежная улыбка. Идеальная фигура, ноги от ушей, высокие каблуки. Олег протянул ей букет роскошных пионов, чуть склонился, поцеловал. Алиса хотела отвернуться, но мазохист внутри пробубнил: смотри, лохушка. Ты теперь одна будешь куковать лет пять, а он себе девчонку нашел… может даже до того, как ты предложила разойтись. Слишком легко Олег принял ее решение, лишь спокойно сказал по телефону:       — Хорошо, коть.       И отключился.       И Алиса до этого момента даже горечи не чувствовала. Как будто ничего и не было, ну расстались и расстались. Как будто у нее все в душе́ еще до этого выгорело.       А теперь снова тлело тяжелой обидой. На Алису он никогда так не смотрел — с восхищением, словно перед Олегом не девушка, а богиня, а тут смотри-ка, еще немного, и сапоги вылизывать полезет.       — Солнышко, пойдем смываться, — тронула ее за плечо Наталья, и она не сразу ответила, погруженная в свои мысли. Олег между тем потянул девушку через дорогу, даже не доведя до пешеходного перехода, и Алиса рассмотрела на той стороне его девятку.       «К маме, небось, знакомиться везет, — снова заговорил внутри мазохист. — Тебя за все это время так ей и не представил»       Правильно. Потому что Олег стыдился Алисы.       И все. Больше Алисе ничего не нравилось. Ни ее жизнь, ни весна в городе, ни солнечные зайчики, снова задорно пляшущие на стене напротив зеркал.       Ни она сама со своим новым цветом волос.       Слишком ярко, слишком громко, слишком кричаще.       Быть тише, не привлекать внимания, замереть, не отсвечивать.       Сделать вид, что не существуешь.       Может, тогда беды не заметят и пройдут мимо, решив, что ты пустое место?       Хотя, если так подумать, а чем еще была Алиса…       — Ну какая красавица! — восторгались обе женщины, крутясь у ее кресла. Она поймала взгляд бабушки, и та светло улыбнулась. Алиса ответила лишь тенью улыбки. Поблагодарила мастериц — за себя и за бабушку. Заплатила. Поздравила с наступающим праздником, выслушала ответные поздравления. Вызвала такси обратно в деревню.       В машине ехала, отвернувшись к окну, пока бабушка, удивительно радостная и непривычно веселая, подпевала старинным романсам, которые играли на радио, выбранном водителем.       — Алисушка, внуча, смотри какое поле красивое, уже совсем бесснежное, — потрясла бабуля ее за плечо, и пришлось притвориться спящей. Так проще, чем потом объяснять, почему она плачет.       В деревне сегодня было оживленно. Старики что-то обсуждали, расположившись в небольшой беседке у магазинчика, дети носились по сделанной их родителями площадке, кто-то подтягивался на турнике под дружный счет товарищей, те, что были постарше, выкатили велосипеды и кто смазывал тормоза, кто подтягивал цепи и проверял колеса. Квохтали куры, лаяли собаки, неистово орали коты, почуяв март. В стойлах мычали коровы и блеяли козы с овцами, требуя свободы и свежей травы — они еще не знали, что прогнозы обещают скорое похолодание.       Алисе было зябко. Она терла свободной рукой грудь — другой поддерживала бабушку под локоть. Та заприметила своих подружек и отпустила внучку, засеменила к бабе Маше и бабе Стеше, и те одобрительно загудели, разглядывая ее.       — Умничка, внучка, хороший подарок сделала бабушке! — крикнула баба Стеша, махнув рукой, и Алиса выдавила из себя подобие кривой улыбки, торопливо свернув на свою улицу.       И Сукуна... Тут как тут. С ним торчал Пашка, навалившись грудью на забор. Что-то рассказывал, активно размахивая руками. Заметив Алису, оба замолчали, разглядывая ее волосы. Алиса игнорировала Сукуну как могла, но приветливо кивнула Паше. Тот поздоровался и тут же перешел в наступление:       — Алис, ну хоть ты Роме скажи!       Это «Рома» неприятно резануло слух, и краем глаза она заметила, что и Сукуна тоже скривился. На работе многие поначалу тоже порывались называть его на русский манер, пока Алиса не донесла до коллег, что человеку приятно его собственное имя, но никак не чужое, пусть и схожее. Кто-то понял сразу, кто-то, например, Женя из лаборатории финального контроля, лишь после того, как Алиса всю смену называла ее только Джейн. После этого Рома все-таки превратился в Рёмена.       — О чем? — она все так же не смотрела на Сукуну. Цеплялась за лицо Пашки: гладкое, вытянутое, приятное и теплое. И весь он был уютный, мягкий, неудивительно, что так быстро женится.       Опять больно ужалила мысль о собственном одиночестве, которое наверняка затянется на неопределенный срок, и Алиса резко царапнула себя по костяшке большого пальца ногтем указательного. Раньше она делала так постоянно, и на похоронах родителей разодрала костяшку в мясо. С тех пор уже второй год старалась держать себя в руках, но порой тяга к селфхарму одерживала над ней верх. Вот как сейчас.       — О том, что все мы должны прийти к истинной вере и к истинному Богу, — пояснил Паша, и Алиса подавила зевок. — Рома ни разу за два месяца даже на службе в нашей церкви не был!       — И не планирую, — ввернул тот. — У меня свои боги есть.       — Так то неправильные боги! — возмутился Паша. — Алиса, скажи ему!       — Я бы на твоем месте уважала решение Сукуны сохранить свою веру — возможно, это последнее, что помогает ему держаться на чужой земле. Представь себя на его месте, Паш, и поймешь, что я имею в виду.       Все это Алиса выдала, глядя на свой домик. Не хотелось встречаться взглядом ни с кем из них двоих.       Уже сделав пару шагов в сторону своего двора, Алиса, все так же не оглядываясь, отчеканила:       — И его зовут не Рома, а Рёмен. Рёмен Сукуна. Не так сложно запомнить, правда?       Ответом была настолько звенящая тишина, что стало не по себе. Так и не найдя в себе силы посмотреть на парней, Алиса, чавкая грязью под ботинками и тихо матерясь на предстоящую перспективу отскребать серые капли от джинс, зашла в дом.       Утро восьмого марта, которое Алиса, как истинная сильная и эмансипированная женщина, должна была провести на работе — за двойную оплату, так что не ноем, пакуем рюкзак и идем к дороге ловить автобус — началось с шоколадки, которую ей подарил водитель. Как стало ясно на следующей остановке, он подготовил такие подарочки для всех сотрудниц. Мелочь, а приятно. Алиса-то есть такое не будет, на жопе и так целлюлита больше, чем кратеров на луне, а вот бабушка и Вит дома порадуются.       Сукуна едва не опоздал: запыхавшийся, растрепанный, он заскочил в автобус уже когда Алиса села на свое привычное место в самом конце.       — Проспал, — буркнул он явно недовольному водителю и двинулся вглубь салона. Остановился около Алисы и, подумав, опустился рядом.       — Если я села туда, где обычно езжу, это не значит, что тебе можно ко мне, — сердито выплюнула она, стянув наушники с головы. Сукуна царапнул ее острым взглядом, снова задержался на волосах, но не ответил. И не пересел. Только молча достал из кейса капельки и сунул их в уши.       Хамло.       Алиса надула губы и отвернулась, глядя на темные силуэты островерхих елей. Ни дать ни взять зубы, готовые вцепиться в сумрачное небо и разорвать в клочья.       На работе всему женскому составу подарили сертификаты в магазин косметики, и она растерянно таращилась на свой — уже забыла, когда красилась. Можно зайти разве что за черным лаком для ногтей и бальзамом для губ. Весной они у нее всегда сильно сохли и трескались.       Сегодня они впервые с момента ссоры с Сукуной снова сидели в столовой все вместе, втроем. Не специально, просто у всех обед сдвинулся из-за бешеного темпа смены. Впрочем, сосед в беседы не вступал: что-то читал с телефона с крайне сосредоточенным видом. Сандар глянул ему через плечо по пути к холодильнику за своим обедом, и фыркнул:       — Лондон из зе кэпитал оф Грейт Британ.       — О, vy iz Anglii, — не отрывая взгляда от экрана отозвался Сукуна с нарочитым акцентом.       — Нахрена тебе английский, клоун? Свалить в Асашай хочешь? Нашпионишь здесь для них, и алга за новым гражданством?       Сукуна поднял на коллегу взгляд — удивительно усталый, безрадостный. В нем отчетливо читалось «Твою-ж-за-ногу-какой-же-ты-дебил».       — Хочу изучить как можно больше языков, чтобы можно было на всех них послать тебя нахуй.       Алиса прыснула в свою кружку с кофе три-в-одном. Оба уставились на нее.       — Ты вообще на чьей стороне? — обиженно засопел Сандар и плюхнулся за соседний столик.       — На своей собственной. Броманс у вас что надо, ребятки.       Сукуна нахмурился — явно не понял, о чем она, но спрашивать не стал. Сандар полез в рюкзак и вытащил оттуда какую-то коробку.       — Я не знал, что ты покрасилась, но кажется, это теперь еще больше в тему. С международным женским днем, типа, и все такое, — смутился, что ли?       Алиса приняла протянутую ей коробку под пристальным взглядом Сукуны.       Вау. Весьма неплохой комплект шампуня и бальзама для ухода за окрашенными волосами и сохранения цвета.       — Спасибо большое, Сандар, — она расплылась в искренней улыбке и распахнула объятия окончательно смутившемуся коллеге. Тот неловко погладил ее по спине и отстранился, пряча глаза.       Сукуна отложил наконец телефон.       — Че за международный женский день? А то сегодня про него из каждого утюга.       — Ты из тайги что ли вылез? — заржал Сандар, тут же выключив стесняшку, врубив на полную альфа-самца и откровенно рисуясь. — Клара Цеткин, Роза Люксембург и все такое. Не читал их историю?       — Имена попадались мельком, но я не заострял внимание. Прочитаю. А вот ты, зуб даю, только сегодня это сам узнал и с трудом запомнил, чтобы красануться перед Лидвинской.       Алиса вздрогнула, услышав свою фамилию — Сукуна ее выплюнул, словно косточку от вишни.       Мда, скорого примирения, видимо, можно не ждать.       Сандар весь раздулся, и Алиса обреченно приготовилась снова разнимать этих великовозрастных идиотов, как телефоны у всех троих синхронно зажужжали.       — Что-то в рабочий чатик скинули… ага, нифига себе вам не подфартило. Сочувствую, — Сандар обвел малоохтинских мрачным взглядом. Алиса и Сукуна тоже переглянулись — кажется, впервые за все это время.       — И как добираться после смены домой, раз сломался автобус? — сокрушенно пробормотала Алиса, тупо глядя в экран с объявлением от мастера о поломке их транспорта.       — А что, такси уже отменили? — холодно осведомился Сукуна.       — Ну если ты готов заплатить тройной тариф за по сути межгород — то валяй. Ты, видимо, богатый дофига, — огрызнулась Алиса.       — Почему тройной-то? — удивился Сукуна. Ну как дите малое, ей-богу.       — Сегодня праздник — раз. Выходной — два. Вечером все рванут друг к другу в гости — три. А мы как раз с работы выйдем. Мало того что город встанет в пробке, так еще цены накрутят до небес, зная, что людям никуда не деться.       — Блядство, — кивнул Сандар.       Сукуна что-то полез искать, и через минуту сообщил:       — В половине одиннадцатого вечера будет проходящий рейс. Поймаем его.       — А смена заканчивается в семь. И где гулять три с половиной часа?       — Можно ко мне, — пожал плечами Сандар. И тут же прищурился, глядя на Сукуну: — Но тебе я официально не рад.       Тот лишь закатил глаза.       До конца рабочего дня Алиса обошла коллег, узнавая, может, кто-то поедет на машине в ту сторону. Оказалось, она была не одна такая умная, и, пока их троица сидела на обеде, все между собой уже договорились, так что машины были битком и мест для них с Сукуной уже не было. Больше вариантов не осталось, так что на перекуре она позвонила Виту и сообщила, что изрядно задержится. Тот, судя по голосу, явно огорчился, но пообещал дождаться. Алиса сама была не рада: планировала сегодня вкусно накормить бабушку ее любимым тортом, выпить с ней по бокалу шампанского, а в итоге, пока вернется домой, та уже будет спать.       Домой к Сандару, сев на конечной остановке у завода в маршрутку, ехали в молчании: все вымотались и проголодались. Это Алису полностью устраивало: она поняла, что подустала от вечной грызни Сандара и Сукуны. Да и до сих пор непонятно было, как им вообще с Сукуной теперь взаимодействовать.       — Ток я это, — пробормотал Сандар, внезапно стушевавшись и явно обращаясь к Алисе. — Ну… вон там живу.       И ткнул пальцем в залапанное стекло, указывая на высокий многоглазный прямоугольник общежития, уже видневшийся отсюда. Пара минут — и они на месте.       — Ага. И? — искренне удивилась Алиса.       — Ну типа… там общая кухня… ну у нас есть подобие своей, но вообще там да, это… общая на этаж, не очень чистая, и туалет с душевыми тоже общие, так что…       — Чел, угомонись, — зевнул Сукуна. — Мы с Лидвинской живем в деревне, где у всех сортиры на улице, а вместо душа тазики и баня раз в неделю. Ну… или немного чаще.       Он покосился на Алису, но ничего не сказал. Уже два банных дня пропустил, а Алиса и не настаивала. Ей в какой-то момент даже интересно стало, сколько продлится такая холодная война.       — А че ты Алиску по фамилии называешь? — тут же встал на дыбы Сандар, и Сукуна закатил глаза.       — Мда… молчание — золото. Зря я его обесценил. Так хорошо ехали в тишине.       — Enjoy the silence, — пропела Алиса, и оба уставились на нее. — Ну что? Никто кроме меня не слушает Depeche mode?       Ага, особенно Сандар будет слушать классику британской электроники. На что она рассчитывала…       Дождавшись, когда маршрутка остановится, Алиса двинулась к выходу. Сандар пообещал ужин, сообщив, что его сестра очень вкусно готовит, и рот наполнился слюной при мысли о горячей еде. Да хотя бы просто чая сейчас выпить… Вечер был удивительно теплым, но Алиса все равно мерзла. Наверное, простыла.       Здесь же, на остановке, Сандар купил букет, чуть не подравшись за последние розы с подошедшим к торговке одновременно с ним парнем. Сукуна тихо ржал в сторонке, пока Алиса убеждала Сандара, что тюльпаны или герберы тоже неплохой выбор.       В самом общежитии со всех сторон пахло едой — праздник шел полным ходом. В желудке голодно заурчало.       — Кто такие? — остановила их вахтерша сурового вида в очках с толстой оправой. — Куда?       — Это ко мне, — пояснил Сандар.       — Никак думаешь, я вас тут всех за неделю работы запомнила? Ты вот кто?       — Сандар Будаев, — почти по слогам произнес он, и вахтерша сверилась со списком жильцов, кивнула удовлетворенно. Но взгляд суровости и недоверчивости так и не утратил: женщина осмотрела Алису и Сукуну, откинувших свои капюшоны, и недовольно поджала тонкие губы.       Они поднялись на четвертый этаж. Здесь уже пахло не так вкусно: горький дым висел коромыслом.       — Соседи, падлы, повадились курить прямо в коридоре, даже не открывая форточек. И смолят ебучий Беломор и Петр. Сюда, — Сандар толкнул чистенькую деревянную дверь — явно недавно отмытую, с совсем еще новой ручкой. — Аюна, би гэртээ байнаб!       Алиса заметила, как Сукуна вскинул бровь в немом удивлении. Скупо пояснила, что это язык народа, к которому относится их коллега, и тут же отвернулась, не дожидаясь его ответа или реакции. Фразу Сандар так и не перевел… но наверное предупредил о гостях. Логично же, да?       В самой комнате — вернее, комнатах — было тоже очень чисто. Явно чувствовалась женская рука: на подоконнике в вазе стояли сухоцветы, на полке обнаружились благовония, полотенца в импровизированной кухоньке были с узорами, красивые, новые. Алиса всерьез сомневалась, что таким занимался бы сам Сандар.       — Привет, — в комнату, просушивая волосы, зашла невысокая черноволосая девушка, очень на него похожая. Посмотрела на Алису, на Сукуну, задержала изумленный взгляд на лице последнего, проследила глазами татуировки и затем засмущалась, повернулась к брату. — Ой, ты сегодня с гостями? И вам здравствуйте.       — Привет, Аюна. Я Алиса, — она протянула девушке ладонь: привыкла так знакомиться со всеми, пусть это и считалось мужским жестом. Та робко пожала пальцы. — А это Сукуна. Мы с ним коллеги твоего брата.       Сукуна явно не планировал сам представляться, поэтому она и взяла все на себя. Тот лишь молча кивнул.       Алиса двинулась в сторону кухни, чтобы помыть там руки, пока брат дарил сестре цветы и поздравлял с праздником, а та смущенно благодарила в ответ и говорила, что не нужно было так заморачиваться.       С каких пор купить цветы на остановке равно заморочиться?       Сукуна встал рядом, подставил ладони под теплую воду.       — Я первая подошла, — сухо бросила Алиса.       — Какая ты сегодня многословная. Уже не считаешь себя мебелью, раз со мной разговариваешь? — в теплом свете его глаза казались не красными, а почти золотистыми. Алиса поймала себя на мысли, что это красиво. Вовремя поймала — тут же одумалась и вытряхнула непрошеное из головы.       — Я себя мебелью и не считала. Это ты назвал меня стулом для задницы и вонючих ног.       — Хуйню сказал.       Вода продолжала литься, но Алиса забыла о ней напрочь. Вцепилась жадным взглядом в лицо напротив, выискивая насмешку или издевку — и не находила ни того, ни другого.       — Ты серьезно? Это что, извинение? От тебя?       — Не дождешься, — фыркнул Сукуна, потянулся и закрыл кран. — Просто тогда как-то… так себе поговорили.       — Есть такое, — выдохнула Алиса. Сукуна вытирал руки о полотенце с отсутствующим выражением лица, даже не глядя на нее, и она подумала, что, пожалуй, было бы неплохо прояснить тот момент, что она не хотела ничем его задеть или обидеть, но планам на окончательное примирение помешал Сандар.       — Аюна, ну что значит «еще не приготовила»? — возмущенно пыхтел он, ввалившись в кухню следом за сестрой. — Я с работы и голодный!       — Братик, ну я сама полчаса как со смены пришла, только-только искупалась, ничего еще не успела, — повинилась Аюна, и Алиса, не выдержав, вступилась за нее:       — Сандар, ты че, охуел?       В комнате стало тихо. Брат с сестрой уставились на Алису так, словно она только что заявила им о решении баллотироваться в президенты СССР.       Сукуна за ее спиной расхохотался в голос.       — Аюна, а где ты работаешь? — уточнила Алиса.       — В фастфуде.       — Поваром?       — Ага… вот, сегодня только масло из фритюра брызнуло, пока картошку жарила, попало выше линии перчаток, — Аюна задрала рукав кофты и показала краснеющий ожог.       — Обработала? Есть, чем смазать? — Алиса взялась за тонкое запястье, повернула к себе, рассматривая внимательнее. В самом центре уже наливался волдырь.       — Ну… под водой холодной на работе подержала. Смазывать особо нечем...       — Так... Сукуна, принеси пожалуйста мой рюкзак. Я его в коридоре оставила.       — Я тебе что, личный носильщик? — фыркнул тот, но заметив, как в сторону выхода двинулся Сандар, оттеснил его в сторону и вернулся уже с рюкзаком.       — Ну ведь можешь быть умницей, когда захочешь… хочешь, правда, редко, — пробормотала Алиса, роясь во внутреннем отделении. У нее с собой всегда была мини-аптечка: никогда не знаешь, что приключится. Декспантенол входил в состав маст-хэв штук для выхода из дома. — Вот он! Давай руку, Аюна.       Крем жирным слоем лег на рану, спрятав под собой волдырь, и Аюна принялась благодарить так, словно та ей жизнь спасла. Бедная девочка… а к Сандару появились вопросики.       — Раз мы все здесь после работы и устали, предлагаю просто перекусить бутербродами, — объявила Алиса. Сандар что-то недовольно пробубнил про нормальный ужин а не сухомятку, и ужасно захотелось дать ему оплеуху.       Вот уж не думала она, что кто-то выбесит ее больше, чем Сукуна.       Десятью минутами позже они уже жевали бутеры с колбасой, сыром и солеными огурцами и запивали чаем. Не разговаривали: беседа не клеилась. Аюна стеснялась новых людей, Сандар сердито зыркал в сторону Сукуны, Алиса так же сердито зыркала в сторону Сандара, Сукуна просто был Сукуной, безразличным ко всему и всем вокруг. Правда, пару раз пересекся взглядом с Алисой — и всегда тут же отворачивался.       — Аюна, посуду помой, — потребовал Сандар, когда с едой было покончено, и Алиса взвилась по новой.       — Ты че до сестры доколебался? Она пришла с работы, у нее в конце концов праздник, а тут ты — подарил цветочки и как давай кидать претензию за претензией. Не стыдно? Не переломишься, если сам все вымоешь. Хотя бы сегодня.       С одной стороны ей неловко было наезжать на человека в его же доме, а с другой… Аюна хоть и была почти ее возраста, но оказалась такой застенчивой и тихонькой, что едва ли могла перечить старшему брату. Алисе ужасно хотелось за нее заступиться.       — Да все хорошо, я помою, — покорно поднялась та со стула, но тут вмешался Сукуна:       — Не-не-не, Арису права. Пусть Сандар поработает.       Вот же… засранец. Он ведь это все говорит сейчас только чтобы того выбесить!       И выбесил. Сандар аж побагровел оттопыренными ушами.       — Хана тебе, расписной, пошли выйдем раз на раз.       — Да легко, — растянул губы в ухмылке Сукуна, поднимаясь со стула. Аюна встревоженно переводила взгляд с одного парня на другого, потом встретилась глазами с Алисой — мол, а что делать-то?       — Капец ты смелый сразу, когда тут две бабы, — набычился Сандар.       — Да я и в прошлый раз не то чтобы убежать пытался.       — Ты кого тут бабами назвал? — встряла Алиса.       Сандар окончательно растерял для нее все очки привлекательности: подрался с Сукуной только потому что тот слишком вызывающе для него выглядел, до сих пор время от времени в беседах с другими называл его пидорком — это каждый раз злило Алису — теперь вот выяснилось, что он как минимум к сестре своей относится, как к обслуге… еще и слово это, «бабы». Пренебрежительное, высокомерное, брошенное, как объедки со стола под ноги юродивым. На, смотри не подавись, на большее не рассчитывай.       — Никакой драки не будет, — отрезала она, встав между парнями — на подкорке мозга мелькнуло осознание, что она повернулась именно к Сандару, закрыв собой Сукуну. — Мы пойдем. По крайней мере, я точно. Там погода хорошая, вечер праздничный… погуляю пару часов до автобуса. Сукуна, ты со мной?       — Угу, — он протиснулся мимо Сандара в соседнюю комнату. Было слышно, как он шнурует ботинки и шуршит курткой.       — За бутерброды и чай спасибо. Аюна, прости, что без подарка. Хотя… вот, пусть хотя бы так. Сьешь сама, хорошо? — Алиса протянула ей шоколадку, подаренную водителем. — Надеюсь, ты любишь сладкое.       — Очень! Спасибо, — Аюна взяла плитку и неуверенно потянулась к Алисе, и та от души обняла девушку. Такая славная… надо бы потом Сандару еще пиздюлей за отношение к ней отсыпать.       — После такого точно надо покурить, — едва выйдя наружу и отойдя в сторону аллеи, Алиса остановилась и достала портсигар. Сукуна полез за своими сигаретами, но она покачала головой. — Твои — дерьмо редкостное. Вот, держи.       И протянула ему самокрутку. Сукуна, чуть поколебавшись, принял ее. Наклонился к огоньку Алисиной Зиппо, затянулся и с наслаждением выпустил дым в небо.       — Снегом пахнет, — задумчиво произнес он.       — Да, — согласилась Алиса. В прогнозе действительно были снегопады и очередной минус.       Ничего, скоро начнется апрель, и тогда весна станет настоящей полноправной хозяйкой этих мест. Алиса прикрыла глаза, вспоминая, как красиво зацветают сады, разбитые за деревней, а после майских дождей трава всегда усыпана опавшими лепестками, покрытыми капельками росы. Будут летать бронзовки, тяжело, с густым жужжанием врезаясь в стволы деревьев и стены домов, под крышами поселятся ласточки, по вечерам у реки запоют жабы и лягушки.       Как давно всего этого не было в ее жизни… Город с его спертым грязным воздухом, шумом машин и бензиновыми разводами в лужах отходил на задний план, отпускал Алису из своих властных объятий. В деревне дышалось легко, даже шаг становился легче и пружинистее.       Даже если ты пробираешься сквозь тяжелый рыхлый снег к нужнику поутру.       Алиса усмехнулась, не открывая глаз. Вот по нормальной уборной и горячему душу она все еще скучала.       — Что смешного, отенба? — раздался над ухом чуть сиплый от табака голос Сукуны.       — М? Что это за слово такое? — удивленно взглянула на него Алиса. Сукуна смотрел в ответ — удивительно мирно, даже беззлобно. Она уже привыкла, что он всегда в позиции даже не защиты, а нападения: кусай первым, действуй на опережение, даже если прямой угрозы нет. Сейчас он казался спокойным и расслабленным. Сандар же наверняка все еще злостью исходит, меряя шагами комнаты. Ох, только бы на Аюне не срывался… если Алиса о таком проведает — убьет его нахер.       — Otenba. Означает девчонку, действующую безрассудно, слишком дерзкую и смелую.       Алиса опешила настолько, что не сразу нашлась с ответом.       — Это что, комплимент от тебя? В честь праздника, что ли? Сукуна, дай проверю, нет ли температуры, — она потянулась к его лбу, но он отступил на шаг назад и откинул голову так, чтобы Алиса не достала.       — Это всего лишь чертово слово, Арису. Не принимай настолько близко к сердцу.       Они снова замолчали, но эта тишина не была напряженной. Просто оба докуривали свои сигареты, рассматривая лениво ползущих по улице людей — преимущественно мужчин с цветами, тортами, свертками, перевязанными лентами.       — Мне нравится, когда ты так меня называешь, — призналась Алиса. Недавно только это поняла, когда вспомнила, что это тянется еще из их знакомства. Простое, резковатое «Арису» звучало для нее приятнее любого олеговского «котя» и «солнце».       — Это еще что за сентиментальщина пошла, — поморщился Сукуна. Отыскал взглядом урну в паре метров от себя и метко запульнул туда окурок. Алиса рисковать не стала — подошла и выбросила с более близкого расстояния.       — Никакой сентиментальщины, простое наблюдение.       — Понял. Больше тебя так называть не буду, — он двинулся по аллее вперед, руки как всегда в карманах, волосы растрепались на ветру.       — Тогда и я тебя не буду называть по твоему имени. Станешь Ромой, — Алиса догнала его, указала направо. — Пошли туда, там потише и народу меньше.       Сукуна молчал пару минут, на удивление послушно следуя за ней. Затем тихо произнес:       — Не надо.       — А? — Алиса не поняла, что он имеет в виду, ушла в свои мысли. На выходных надо бабушку с братом в больницу свозить, самой бы еще успеть к врачу сбегать — поясница после смены в последнее время болела просто адски.       — Не надо звать меня Ромой.       — А… да… я не буду, правда, — она улыбнулась себе под нос. — Я пошутила.       — Тогда я тоже. Будешь и дальше Арису.       — Уговор.       Хрущевки сменились двухэтажными деревянными домиками с резными крылечками. На ступенях грелись друг об друга бродячие коты, сердито и подозрительно щурясь на проходивших мимо людей. Алиса наклонилась к одному, протянула руку, и тот зашипел, отодвинулся подальше.       Сукуна за ее спиной хмыкнул, но комментировать ее неудачу не стал.       У Алисы никогда не было домашних животных. Мама страдала аллергией, так что вопрос о питомцах в их семье был закрыт еще в раннем детстве. Тут не сработали даже мольбы Вита — он посмотрел мультфильм «Варежка», обревелся и начал просить родителей о собаке из приюта, пусть даже совсем маленькой, но… нет. У Кати дома раньше была огромная пушистая кошатина Тимоша, полусибирская, с большим мягким хвостом, крошечными смешными кисточками на ушах и по-доброму насмешливой мордой, и Алиса каждый раз гладила и тискала ее до посинения, приходя в гости. Дома получала нагоняй за одежду в шерсти… и в следующий раз снова заключала Тимошу в объятия, слушая басовитое мурчание. На улице же, когда она шла с родителями, ей всегда запрещали подходить к животным.       Стать взрослой стоило хотя бы ради того, чтобы обрести свободу гладить бездомных кошек.       В свою очередь, у этих самых кошек была свобода остаться не поглаженными Алисой.       Да и вообще… век питомцев слишком короток, а на сердце Алисы и без того шрамов достаточно. Один из них был оставлен смертью Тимоши, которая едва не уничтожила Катю, не готовую к тому, что пушистая старушка, появившаяся в их семье, когда сама Катя пошла в детский сад, однажды ее оставит.       Оставила, как только начался одиннадцатый класс — Алиса ездила вместе с ней в ветклинику усыплять тяжелобольную Тимошу, которая боролась с раком так, как не всякий человек будет бороться. Они вместе шли потом домой под ослепительным сентябрьским солнцем и плакали, плакали, плакали, сцепив пальцы на ручке переноски, в которой лежало остывающее тельце. Родители Кати не поехали — работали. Алиса тогда прогуляла школу и получала дома нагоняй.       Ни секунды не пожалела о том, что не оставила Катю в тот день одну.       — Ты была первой, — Сукуна отстраненно разглядывал резные наличники, словно специально не встречаясь с ней глазами.       — В каком смысле? Ты о чем? — ну что за манул, откуда эта привычка говорить загадками?       — Ты первая за то время, что я прожил в России, назвала меня по моему имени. Когда я представлялся, люди тут же переделывали «Рёмен» в «Рома», даже в МВД подумывали меня на русский манер записать.       — Должно быть, это неприятно.       — Ну… в целом, да. Мне тогда начало казаться, что еще немного — и я действительно из Рёмена Сукуны превращусь в…       — Рому Сукина, небось? — хихикнула Алиса. Сукуна кисло уставился на нее и так же кисло кивнул. — Ну что за народ, а. Никакой фантазии… а если серьезно, не так уж и трудно твое имя запомнить. Просто люди цепляются за то, что им хорошо известно, а всего нового и непривычного остерегаются. Не обижайся на них за это, они не со зла.       — Обижаться — мелочно и глупо, — проронил Сукуна, пнув камушек, попавший под ботинок.       — Но на меня же ты обиделся, разве нет? Вон, вторую неделю не разговариваем. Даже в баню перестал приходить.       — Ты сказала уйти, вот я и ушел.       — Знаешь, — Алиса щелкнула портсигаром, достала оттуда одну сигарету и задумчиво покрутила ее в пальцах. Снова убрала назад — слишком много стала курить. Зато закурил Сукуна свою вонючую ерунду, и сразу потянуло закашляться. — Я думаю, мы с тобой еще не раз разругаемся в пух и прах, но пока что… может… мир?       И протянула Сукуне мизинец. Тот уставился на него с подозрением.       — Эт че такое?       — Это мы в детстве так всегда после ссоры делали. Мирись-мирись и больше не дерись. Интересно, сработает ли на вас с Сандаром…       — Ну вот рожу ему подправлю в отместку за шрам над бровью — и сразу помиримся, — Сукуна словно нехотя протянул свой мизинец, видимо, поняв, что Алиса так просто не отстанет. Надо же… она была уверена, что он начнет упрямиться, скажет, что это все бред… в общем, будет привычным собой. Сукуной во всей красе.       Надо признать, он умеет удивлять.       — О! А у меня тоже есть шрам над бровью. Тоже подралась. С порожком в детстве.       — Ну точно отенба. Даже с вещами дерешься.       Алиса разулыбалась, склонив голову набок и рассматривая Сукуну. Тот покосился на нее, развернул плечи и скрестил руки на груди. Где-то вне поля зрения Алисы шумели подростки — лихо матерились, голосили на всю округу, потом еще и включили какой-то безвкусный репчик. Судя по басам, у них с собой была портативная колонка.       Самое проклятое бытовое изобретение человечества, пожалуй. Зло в чистом виде. Сколько раз Алиса по ночам спускалась с пятого этажа на летнюю улицу, чтобы устроить выволочку придуркам, которые решили, что раз у них каникулы, то не спать до рассвета будет весь район? Со счета сбилась.       — И долго будешь таращиться?       — А нельзя? — лукаво уточнила она. Перехватила сигарету из его пальцев — всякий раз удивлялась черным ногтям, но стеснялась спросить, откуда он такой смелый в Рязани с маникюром ходить — и сделала глубокую затяжку под недоумевающим взглядом. Теперь закашлялась с концами. — Сукуна, как ты куришь эту дрянь… я тебе скину ссылку на сайт, где покупаю табак. Уж если и убивать себя, так чем-то качественным и вкусным.       Она вернула ему сигарету, и Сукуна повертел ту в пальцах с задумчивым видом.       — Брезгуешь после меня, что ли? — что-то в груди неприятно кольнуло. Оно вроде и впрямь не особо гигиенично, конечно, но как-то это…       — Нет, просто охуеваю с твоей наглости. Выдула почти половину одной затяжкой и отдала обратно, как ни в чем не бывало, — Сукуна вставил сигарету между зубами и коротко, резко затянулся. — После твоих сигарет действительно невозможно курить магазинные.       — А зачем тогда куришь? Я же с тобой всегда поделиться готова.       — Особенно в последние полторы недели, ага.       Вот оно. Надо бы… поговорить, что ли. Ну так, чтобы не разругаться снова всего через десять минут после примирения на мизинчиках.       Не сегодня. Слишком все мирно, спокойно и хорошо. Алиса подумает об этом завтра.       Или никогда.       Из-за угла вылетели дети с колонкой, подпевая пошленькой попсе. Даже в ноты не попадали. Алиса скривилась. Сукуна тоже.       — Э! — гаркнул он, даже не повернувшись к ним. — Хуле вы тут расшумелись?       — А тебе че за дело, дядя?       — Нахуй пошел, уебок разрисованный! — мимо пронесся подросток на самокате, специально окатив Алису и Сукуну грязью из лужи. Алиса собралась возмутиться в полный голос: самокатчики обычно начинали задалбывать пешеходов только во второй половине апреля, но этот, видимо, был скороспелым фруктом.       Она не поняла, как все произошло, но вот нога Сукуны уже была на поваленном набок самокате, а перед ним в еще одной, куда более глубокой, луже сидел окативший их пацан. Сукуна наклонился к нему со сладкой улыбкой маньяка, готового расчленить свою жертву, и пацан ойкнул, прикрывшись руками. Его друзья между тем улепетывали. Колонка валялась на тротуаре, треснувшая с одного бока, но продолжавшая переливаться неоновым светом.       — Добро свое заберите! — окликнула их в спины Алиса, но никто не ответил. Только ходу прибавили.       — Че трясешься? — ласково поинтересовался Сукуна, все так же рассматривая мальчишку.       — Дядь, а чего у тебя г-г-глаза красные? — промямлил тот вопросом на вопрос.       — А это чтобы такие как ты смельчаки ссались от одного моего взгляда. Что такое? Уже «дядя»? Вроде же только что был уебком, нет?       — П-п-простите п-п-пожалуйста, — захныкал тот. — Только не бейте…       — Да кому ты больно нужен, — лениво зевнул Сукуна и выпрямился. Легонько пнул пацана коленом в перемазанный грязью из лужи бок: — Вали давай, сопляк.       — Колонка! — снова напомнила Алиса, но единственное, на что хватило паренька — забрать самокат и, быстро-быстро переставляя ноги, засеменить вслед за уже удравшими приятелями. Через минуту колонка сообщила о разрыве блютуз-соединения.       — Это что за хрень? — поинтересовался Сукуна, оставив тщетные попытки очистить грязь с джинсов — она только размазалась, и он недовольно разглядывал испачканные ладони. Алиса скинула с плеч рюкзак и достала оттуда пачку влажных салфеток.       — На, держи. Попробуй ими. Блин, меня тоже знатно зацепило… это колонка, которую можно подключать к телефону и слушать музыку там, подкасты всякие…       — То, что слушала эта мелюзга, на музыку слабо похоже, — заметил Сукуна, и Алиса понимающе засмеялась.       — Хочешь, поделюсь потом своим плейлистом?       — Можно, — сдержанно кивнул тот.       Худо-бедно они оттерли джинсы и обувь от грязи, и, подумав немного, Алиса подхватила колонку и принялась и ее обтирать на ходу. Попробовала подключиться — получилось. Рабочая лошадка, крепкая.       — Зачем она тебе? — догнал ее Сукуна. На выходе из переулка был маленький частный магазинчик, и они выбросили грязные салфетки в урну возле него.       — Еще не решила, но им она, видимо, не нужна. Впрочем, мне тоже, — Алиса повертела головой вправо-влево и воскликнула: — О! У меня идея. Пошли туда.       Сукуна прищурился, следя за ее пальцем.       — Ничего не понятно, но очень интересно.       Алиса не сводила взгляда с устремленного в темное, звездное небо шпиля, видневшегося за низенькими домиками. Поворот, еще поворот… она не бывала здесь уже несколько лет, но ноги помнили дорогу.       — Это церковь? Какая-то она… нетипичная, — Сукуна остановился перед входом, забитым досками. Алиса пошла вокруг в поисках лаза. Окна тоже были забиты, но на одном доски явно давно оторвали и просто ставили потом обратно, чтобы не палиться своим присутствием. Она проверила, убедилась в своей правоте и поманила Сукуну за собой. Тот брезгливо сморщил нос.       — Ой да брось там булки мять, мы все равно с тобой оба уже что черти чумазые. Это лютеранская кирха. Раньше в Рязани была община немцев, а они ж не православные, у них тоже христианство, но немного другое, нежели у нас… вот они для себя и построили кирху, или еще костел их называют, кажется. Могу путать. — Алиса сняла рюкзак и кинула его вперед, в дырку, тут же аккуратно приземлила на него колонку и полезла следом, стараясь не наступать на битое стекло.       — И что, немцы уехали, а кирха осталась? — Сукуна тоже кинул рюкзак вперед, прямо ей в руки, и пролез следом. Отмахнулся от пыли, поднятой их неосторожными движениями, натянул капюшон, чтобы та не попала в волосы, и осмотрелся. В крыше была большая дыра, через которую застенчиво заглядывала кособокая луна, освещая убранство.       — Типа того, ага. Потом после революции и вовсе началась борьба с религией, и многие храмы и церкви прикрыли, как и этот.       — Про это читал, да.       — Ну вот. Тут то склад зерна был после войны, то магазин в восьмидесятые. В девяностые кирху вроде должны были передать местной епархии, но не получилось, не фартануло — вот с тех пор она и гниет. Видишь, даже крыша обвалилась. А вот тут явно в теплое время спят бомжи, смотри!       И ткнула пальцем в продавленный матрас в углу. На него были навалены неприятно пахнущие плесенью и немытым телом одеяла и старые шмотки.       Сукуна бродил между неровными рядами поваленных лавок, разглядывал темные окна, увитые витражами с изображениями святых и хмыкал, замечая очередной обожранный скелет голубя. Алиса подошла к алтарю — разбитый, изувеченный, от витражей здесь ничего не осталось, а в центре подъема была нарисована кривая пентаграмма.       — Придурки, — фыркнула она. Покачала головой, когда Сукуна оглянулся на нее. И тут же звонко крикнула, вскинув голову к покалеченному временем и отсутствием ремонта потолку: — Хэй!       — Ты совсем ебобо? — поинтересовался Сукуна, сунув руки в карманы и по-птичьи склонив голову. Отсюда его глаза казались совсем темными, а лицо — молочно-белым, как у мертвеца. Даже жутковато стало.       — Зацени акустику, — предложила она и запела, снова запрокинув голову: — Words like violence break the silence…       Дальше голос, надломенный за этот вечер слишком частым курением, подвел ее, и Алиса хрипло закашлялась. Сукуна смотрел с насмешкой.       — Наукой тебе будет.       — И правда. Зачем я пою, когда могу просто включить песню вот на этой штуке, — Алиса вернулась к окну, у которого оставила рюкзак и колонку.       — А можно не нужно, — поморщился Сукуна.       — Я думала, тебе нравится мой музыкальный вкус, — поддела его Алиса. Тот закатил глаза и привалился лопатками к стене, наблюдая за ней. Она поставила колонку на поваленную набок кафедру для проповедей и включила. Открыла приложение с музыкой на телефоне.       — Depeche mode… Depeche mode… где оно… ага.       — Это не та песня, которую ты сегодня в маршрутке решила затянуть?       — Одну фразу спела всего, подумаешь, — отмахнулась Алиса. Повернулась к Сукуне и широко улыбнулась: — Знаешь, я мечтала это сделать уже давно. Так, чтобы ночь, красивая заброшка, и…       «И красивый сосед, смотрящий на меня как на дуру»       — И джинсы в грязи до самой жопы. Романтично аж пиздец.       — Ты мастер портить моменты, но этот я тебе изговнять не дам.       И Алиса включила музыку.       Бродить по вечерней Рязани в ожидании автобуса еще с утра не входило в расписание Сукуны. Он наивно полагал, что трудовые будни — вещь устойчивая. Приехал, отработал, уехал обратно.       А вот хрен ему.       Впрочем, компания Алисы это тоскливое ожидание неожиданно удачно скрадывала. Странно было думать, что они еще днем не разговаривали: таяние льдов произошло в общаге совершенно внепланово. И вот снова — портсигар, хороший табак, Зиппо, теплый оранжевый огонек. Будто ничего и не было.       Бесячие тупые дети и назойливая безвкусная музыка.       Заброшенная церковь и лунный свет, в пятне которого кружилась Алиса, раскинув руки и прикрыв глаза.       Удивительная девчонка. Не стеснялась, не зажималась перед хмуро таращившимся на нее Сукуной — словно и вовсе про него забыла, двигаясь в ритм музыке. У вокалиста оказался чертовски глубокий и проникающий под кожу голос, в мотиве смешались печаль и размеренность, текст был простым, но близким и понятным Сукуне. Сам не мастак вести долгие и задушевные разговоры — да и было бы еще, с кем это делать — вне поля сражений он всегда предпочитал тишину, чистую, не изувеченную ничьим громким смехом, жалобным плачем или грубыми словами.       Ночное небо оставалось чистым и луна продолжала светить, но порывы ветра принесли мелкий снег. Он сыпал в прореху в крыше, падал на ярко-красные волосы Алисы, и Сукуне невольно вспомнилась хиганбана. Она цвела в разгар осени, но порой Нихон в начале октября укутывало первым снегом, и тогда на изогнутых, точно паучьи лапки, лепестках блестели россыпью драгоценных камней снежинки. С появлением солнца в небе таяли, превращаясь в капли воды, дрожащие, как слезы на ресницах наложниц, к которым порой заглядывал Сукуна, оказываясь в императорском дворце. Он редко видел в чем-то красоту, но хиганбана, цветок смерти, всегда была его слабостью — никогда не мог просто пройти мимо, останавливался и вглядывался в сплетение лепестков. Те порой шевелились даже без ветра — значит, неподалеку бродили ками или неупокоенные души, и Сукуна, когда бывал в хорошем настроении, даже складывал ладони в молитвенном жесте и обращался к ним. Вспомнить бы еще, ответили ли те ему хоть раз…       Алиса сделала очередной поворот вокруг себя, и волосы взметнулись пышным облаком, рассыпались прядями по плечам, обтянутым черной курткой, напомнили лепестки паучьей лилии. Она остановилась, посмотрела на Сукуну неожиданно внимательно, и он торопливо отвел взгляд.       — И долго будешь таращиться?       — А нельзя?       Она засмеялась. Подошла к нему, ступая в ритм гитарным риффам и мягким ударным.       — Подозреваю, раз ты не знаешь эту песню, то и клип не видел. Очень красивый… в нем вокалист, Дэйв, идет в мантии и короне по миру с шезлонгом. Морской берег, зеленое поле, горные вершины, покрытые снегом — везде он останавливается отдохнуть, но лишь ненадолго, — Алиса стряхнула снежинки со своих волос и плеч. — Каждый раз его пересматриваю, если в рекомендациях выпадает.       — Бессмыслица какая-то.       — Разве? Король, у которого есть все, к ногам которого пал целый мир, ищет себе в нем тихое место. Ищет, ищет, ищет, — Алиса наклоняла голову то вправо, то влево, и луна то появлялась, то снова исчезала, прячась за ее затылком. — И, кажется, так и не находит. И получается что власть есть, а тишины и покоя — нет. Я думаю, у этого короля очень неспокойно на душе и его мучит совесть, раз ему не удается отыскать себе уединение даже на вершинах Альп.       — Худо, должно быть, этому королю, — очень хотелось отступить на пару шагов, но он и так прижимался лопатками к холодной каменной стене.       — Худо, — кивнула Алиса задумчиво. Внезапно щелкнула пальцами в воздухе и с легкой улыбкой уверенно протянула ладонь: — Сукуна, потанцуй со мной.       Он аж рот приоткрыл от неожиданности. Вот каждый раз думает, что сильнее она его удивить не сможет, и каждый раз терпит поражение.       — Ты точно где-то головой ударилась. С чего ты взяла, что мне такое можно предлагать?       — Ну, это же не героин. А просто танец. Под одну из лучших песен в этом чертовом мире. Серьезно, наша вселенная должна существовать хотя бы ради того, чтобы в ней была музыка Depeche mode. Ну так что? Песня не бесконечная.       — Я же сказал, нет. Плохо меня услышала с первого раза? — процедил Сукуна.       Улыбка стекла с лица Алисы — медленно, как стекают капли воды с лепестков хиганбаны. Как-то поблекла вся, даже волосы стали тусклее на пару тонов. Повела плечами и снова превратилась в оплот равнодушия к нему — как тогда, на ее кухне в тот вечер, когда они поссорились.       Отвернулась, пошла в сторону колонки — наверное, чтобы выключить ее.       Сукуна поймал ее пальцы в последний момент.       Алиса вмиг вспыхнула недоверчивой, робкой радостью, волосы превратились в пламя — захотелось заслониться рукой, болезненно щуря глаза от такой яркости. Она сжала его ладонь и потянула туда, к пролому, через который продолжал падать снег. Встала на цыпочки и скинула с Сукуны капюшон.       — Это еще зачем? — свел он брови к переносице.       — Тебя хочу видеть, пусть и вечно недовольного — а не безликого духа.       Безликие духи и впрямь были здесь: все четверо Высших стояли в алтарной зоне и наблюдали за странным зрелищем.       Сукуна прежде не танцевал. Никогда. В эпоху Хэйан не было такого понятия, как партнерские танцы, да и сложно подобрать себе подходящую партнершу, когда ты выше двух метров ростом. Но уж что-что, а двигаться плавно и по-своему грациозно Рёмен Сукуна всегда умел.       Просто раньше его музыкой было бряцанье оружия, топот копыт и людские крики.       Теперь же…       Следить за ногами Алисы оказалось легко — он зеркалил ее движения, вовремя замечал повороты, позволяя ей скользнуть вокруг него, перехватывал за локоть и терпеливо позволял снова и снова брать его за руки. Касаться ее оказалось удивительно просто — теплая, легкая, непривычно улыбчивая. Сукуна убеждал себя, что каждым прикосновением он просто мстит ей за те поглаживания по волосам, но на деле давно сбился со счета.       Во время очередного поворота волосы Алисы мазнули его по лицу. Сукуна как раз глубоко вдохнул и в легкие хлынула гремучая смесь из ароматов домашней выпечки, хорошего табака и цветочного парфюма. Он сделал еще пару глубоких вдохов — чтобы этот запах остался с ним подольше.       Ничего такого, просто девчонка вкусно пахла.       Когда песня начала затихать, Алиса взяла его за обе ладони и молча ткнулась лбом в грудь.       — Это перебор, — возразил Сукуна, собираясь отпихнуть излишне поверившую в себя соседку.       — Тихо, — выдохнула Алиса. Не отодвинулась, не отошла. Сукуна не оттолкнул — подумал, что ему совершенно не хочется очередной ссоры.       Он повернул голову к Высшим. Впервые видел их так близко с тех пор, как они преподнесли ему палец и окончательно перевернули игру в свою пользу.       Оскалился злобно, беззвучно прошипел:       — Пошли вон.       Никакого страха перед ними, лишь глухая ярость.       И никакой реакции с их стороны — четыре тени так и остались немыми наблюдателями.       Алиса отлипла наконец от его груди, и Сукуна растерянно уставился на ее залитое слезами лицо.       — Ты чего…       Она улыбнулась, и в каменной выстуженной церкви стало так тепло, что захотелось скинуть куртку, свитер, майку.       Кожу.       — Спасибо тебе, Сукуна.       Вокалист вывел последнее меланхоличное «Enjoy the silence». Песня закончилась.       Ветшающую кирху и двух замерших в самом ее сердце людей бережно обняла тишина.