Глава 10. Молох

Я смею все, что можно человеку.

Кто смеет больше — тот не человек.

© У. Шекспир, «Макбет»

      Реки алых волос текли по голой спине и плечам, вдоль позвоночника выступили капельки пота, острые лопатки напряглись так, что, казалось, вот-вот порвут тонкую кожу. Сукуна загреб несколько прядей, пропуская их между пальцами: мягкие, чуть пушистые на концах. Потянул на себя, и Алиса выгнулась, потерлась ягодицами о прижатый к животу член, застонала так сладко, что под ребрами что-то непривычно дернулось, натягивая невидимую струну до боли.       Он отпустил волосы, вцепился в ее лицо грубой хваткой и вполборота повернул к себе. Широко лизнул раскрасневшуюся щеку, оставив влажный след на коже, прикусил ухо, спустился ниже и прижался носом к ямке под ключицей. Глубоко вдохнул, борясь с желанием вцепиться зубами не в шутку, а всерьез, ощутить, какова кровь девчонки на вкус, увидеть, как идеально ее оттенок сочетается с яркими волосами и искусанными, припухшими губами. Алиса пахла яблоками, совсем слабо по́том, и еще — дикой, безудержной похотью. Карие глаза сверкали, манили, требовали, возмущались: какого черта ты медлишь?       Сукуна не стал больше медлить. Вогнал так, что широкие бедра конвульсивно дернулись, и Алиса ткнулась лицом в подушку перед собой, царапая плед черными коготками и сминая тот в пальцах. Тут же подняла резким движением голову, откидывая назад волосы — совсем уже длинные, как он упустил, что они так отросли? — и начала сама насаживаться.       Безупречная симфония: влажные шлепки, с которыми соприкасались их тела, ее несдержанные стоны, его тихое рычание, скрип старой кровати и визг пружин продавленного матраса. Единственным лишним аккордом здесь была какая-то тихая мелодия, вроде бы и приятная, но нахрен не нужная.       Сукуна тряхнул головой, сосредотачиваясь на Алисе, шлепнул ее звонко по вздрагивающей от толчков заднице, и девчонка вскрикнула, хрипло рассмеялась. Завела назад одну руку, пытаясь дотянуться до его бедра и то ли погладить, то ли сжать, но он не помнил, чтобы давал ей разрешение на такие вольности. Крепкой хваткой, до синяков, стиснул запястье с выпирающей косточкой и почти до хруста завел за девичью спину.       Мелодия стала громче, навязчивее. Да чтоб тебя, хер же так кончишь!       Где этот ебучий…       Будильник разрывался, орал как ненормальный — оказывается, уже несколько минут. Еще немного, и Сукуна проспал бы на работу.       — Бляяядь, — простонал он, дотянувшись до телефона и отключив будильник, и повалился обратно на спину, накрыв глаза ладонью. Что это вообще было? Какого хуя ему приснилась эта нелепая коротышка? Какого хуя он драл во сне — а ему никогда в жизни такого не снилось — именно ее? Какого хуя она стонала под ним так, как никто и никогда не стонал?       И главный вопрос: как теперь ссать со стояком?       — Гормоны, гормоны… как пацан спермотоксикозный, — прорычал Сукуна, рывком поднимаясь с постели. Член стоял до боли, хоть в ледяную воду ныряй, чтобы в себя прийти.       Это так теперь с ним постоянно будет? Началось с утренней эрекции, теперь вот сны добавились… что дальше? Ночные поллюции? Ржал над Юдзи, который просыпался время от времени с подсыхающим пятном на пижамных штанах, а теперь сам таким станет?       — Эй, всесильные уебки, надеюсь, я вас там развлек с утра пораньше, — процедил Сукуна сквозь зубы, плеснув в лицо прохладной водой — щеки горели то ли от возбуждения, то ли от чувства неловкости.       Перед кем неловкости-то, блядь?       Да вот перед пигалицей этой, с которой они через полчаса встретились на улице. Алиса осоловело моргала и еле переставляла ноги, видимо, совсем не выспавшись, а Сукуна косился на нее, вспоминая сон. Там она была худее, и правда с куда более длинными волосами. Это сбивало с толку: у него не было особых предпочтений, чтобы менять ее внешность. Более того — Алиса его совершенно не привлекала.       Ни капли.       — Доброе утро, сосееед, — протянула она с очередным зевком, потерла глаза совсем как ребенок и улыбнулась ему. На щеках проступили нежные ямочки, линия верхней губы плавно изогнулась.       «Я сказал, ни капли!»       — Дбрутр, — буркнул Сукуна и зашагал к дороге, опередив Алису. За спиной раздался еще один сладкий стон зевок.       Он продолжал коситься на нее, пока они ждали автобус. Она не замечала этого: спала на ходу. Пришлось подтолкнуть ее ко входу, когда транспорт наконец приехал. Алиса протиснулась к их местам, плюхнулась у окна, дождалась, пока Сукуна устроится рядом, и положила голову ему на плечо.       — Эй, я тебе не подушка, — дернулся он грубо, пытаясь стряхнуть девчонку с себя — слишком часто она стала себе подобное позволять, и сегодня это его разозлило. Мало того, что она в жизни стала себя вести так, словно их общение что-то значит для них обоих, так еще и во сны теперь будет к нему заявляться, как к себе домой?       Пиздец.       Алиса что-то пролепетала и даже глаз не открыла. Так и заснула, засранка, на его плече и сладко проспала всю дорогу, украв себе еще полчаса сна перед работой.       Сукуна же до самого завода ехал со стояком.       Полный пиздец.       Когда один и тот же сон с Алисой приснился ему в четвертый раз подряд, причем аккурат ранним утром второго выходного дня, Сукуна сдался. Уже готов был стянуть к коленям трусы с влажным пятном смазки на гульфике и все-таки передернуть — разок, всего один разок, чтобы эта херня наконец от него отъебалась! — как подозрительно уставился в дальний угол. Тьма в нем будто бы была гуще.       — Ну нет, блядь. На это я не подписывался, — процедил он и откинул одеяло широким движением, вставая со смятой постели. — Такого удовольствия я вам не доставлю.       Из угла донесся ехидный смех. Бритые волоски на затылке встали дыбом.       Сукуна выглянул на улицу. Уже рассвело, и день обещал быть хорошим. Снег сошел, дожди прошли, и все даже успело подсохнуть. Он покосился на купленные на днях демисезонные кроссовки, ждавшие своего часа на коврике в коридоре: стоит или нет? Они вроде бы на выход, а не чтобы убивать их по бездорожью вокруг деревни…       Член упрямо отказывался опадать, и он, выругавшись то ли на себя, то ли на него, то ли на все это злоебучее стечение обстоятельств, принялся одеваться. Особого плана не было — просто надо было немного измотать тело, а голову, напротив, привести в порядок.       В центре Малоохтинки была импровизированная спортивная площадка, которую жители сделали сами. Самым ценным и любимым здесь были турники — разной высоты, чтобы подходили и для малышни, и для тех, кто постарше. Сукуна уцепился за самый высокий, подтянулся несколько раз на пробу. Разу к седьмому мышцы неприятно заныли — рабочие нагрузки все-таки хоть и быть интенсивными, но совсем другого плана.       Вспомнилось, каким было прежде его тело. Истинное тело. Слово «безупречность» придумали, казалось, как раз для того, чтобы можно было им описывать Рёмена Сукуну эпохи Хэйан. В глазах врагов ужас плескался пополам с восхищением, и ему всегда было от этого смешно. Останься он прежним калечным уродцем, и всю жизнь бы мирился с чужим презрением, плевками и помоями — хорошо, если под ноги, а не на голову или одежду.       Ох, с каким же удовольствием он вернул себе первозданную форму в Синздюку… в ней и собирался остаться после того, как разорвет на части каждого, кто осмелился выйти против Двуликого.       Ха-ха, блять.       Дважды ха-ха.       Годжо Сатору ржет во весь голос на том свете, хлопая себя ладонями по острым коленкам. Закатывается до колик и дрыгает длиннющими ногами в воздухе. Все, как положено одному из сильнейших магов современной эпохи.       Сукуне не смешно.       Иногда он думал о том, что остаться мертвым было бы не так уж и плохо.       С другой стороны, в этой жизни, к которой он уже успел привыкнуть за несколько месяцев, было много такого, что он оценил по достоинству. Вкусная и сытная еда, интересные книги, зрелищные фильмы.       Музыка, в конце концов. На днях он добавил себе в коллекцию всю дискографию Depeche mode.       Лидвинской об этом знать было не обязательно, но прослушиванием Enjoy the silence заканчивался почти каждый день Сукуны.       И разумеется, он при этом не вспоминал их танец. Совсем. Ни разу. Ни то, как от нее пахло духами и выпечкой, ни то, как ее распущенные волосы напоминали ему раскрывшуюся хиганбану.       Ни.       Че.       Го.       И совершенно, совершенно, совершенно точно Сукуна не собирался записывать в плюсы нынешней жизни в российско-советской реальности саму Алису. Ее брата. Ее дом.       Еще чего.       Он протяжно выдохнул — пар повис в прохладном воздухе мутноватой дымкой. Сквозь нее слабо светило уже поднимающееся из-за лесного массива солнце.       Сукуна хлопнул себя по карманам спортивной куртки. В одном лежали наушники, во втором — сигареты и зажигалка.       Хорошо, что привычно сунул телефон в карман штанов.       Сперва побегать под музыку, потом покурить. Охуенно здоровый образ жизни.       Лучше бы остался дома и дрочил.       Он покосился в сторону своей избушки, почти не заметной отсюда.       Ну нет. Там эти. Пырят, ржут в бледные стиснутые кулаки, ждут его очередного проеба.       — Дитя, мы не только там. Мы везде.       Сукуна за малым не взвизгнул, как девчонка. Оглядываться не стал — и так по холоду, обдавшему спину, стало понятно, что оно стоит позади. Так что он торопливо подключил наушники к телефону, открыл приложение с музыкой, тапнул по первому попавшемуся треку и рванул по тропе, уводящей в лес — быстрее прочь отсюда, и плевать, что Высшие могут поджидать его за ближайшим же поворотом.       Так и было. Ждали. Вдвоем, по обе стороны тропинки. А затем за следующим поворотом. И потом — тоже.       — Хоть бы воды предложили, — пропыхтел он. — Чтобы от вас хоть какая-то польза была.       Вслед донесся высокий смех.       Они стали слишком часто над ним угорать. И не по-доброму.       — Однажды я доберусь до вас, — прошептал Сукуна, глядя на извилистую ленту тропы, вдоль которой пробивалась молодая зеленая трава. — Верну себе силы и тогда вам пиздец.       Он говорил это, понимая всю тщетность своего обещания. Тягаться с демиургами — бессмысленное занятие. Даже в лучшей своей форме, даже со всеми своими техниками Рёмен Сукуна ничего не смог бы им противопоставить.       Чтобы уничтожить врага, надо знать его слабые места.       Было ли хоть одно такое у Высших?       В наушниках сладкоголосо разливался Дэйв Гаан. Удивительно, но бегать под меланхоличную музыку депешей оказалось комфортно. Сукуна сам не заметил, как добрался до лесного ручья — был здесь впервые но, судя по подслушанным разговорам соседей, знающих окрестности, тот находился довольно глубоко. Он наклонился, зачерпнул воды, плеснул в лицо и на шею. Холод по разгоряченной бегом коже — чистый кайф. Зато на вкус оказалось не очень: на зубах заскрипел мел, и Сукуна скривился, сплюнул на землю.       Обратно то шел, то снова переходил на бег, понимая, что уже к вечеру ноги отяжелеют и разболятся, и работать завтра будет совсем невесело.       Ну, хочешь себе красивую форму и выносливое тело — терпи и не ной.       Зато дрочить не пришлось.       Рандом выдал в плейлисте Enjoy the silence, и Сукуна скорее переключил на следующий трек. Поздно: перед глазами уже красные пряди, присыпанные снегом, и сияющие восторгом глаза.       И тут же — гладкие камушки позвонков, проступающих под тонкой кожей, покрытой бисером пота, похоть в темном взгляде, искусанные губы, сладкие стоны.       А вокруг просыпалась от зимней спячки природа, неистово верещали птицы, сновали с ветки на ветку белки. Сукуна таращился по сторонам, просто чтобы не думать о хиганбане.       Вообще ни о чем красного цвета.       И ни о каких стонах.       Он достал сигарету, прикурил и закашлялся: после пробежки оказалось невкусно. Потушил, спрятал обратно, прикрыл глаза и набрал полные легкие воздуха.       Лес пах густо, многогранно: тягучей смолой, сыростью от непрогретой и все еще влажной земли, листвой, перегнившей за зиму. Ковер из опавшей и потемневшей хвои пружинил под испачканными кроссовками, и Сукуна нахмурился, разглядывая те: за несколько пробежек он их убьет окончательно. Придется покупать еще одни, уже на выход.       Траты, траты, траты.       Со следующей зарплаты купит стиралку. Не новую, подержанную — между зависимостью от кредитов и бэушной, но рабочей вещью Сукуна предпочитал второе. Наслушался уже нытья коллег на эту тему и решил, что не готов усложнять себе жизнь на ровном месте. Начальник смены, дважды в день совершавший обход всего завода, буквально на днях понтовался перед их мастером новым телефоном самой последней модели, с какими-то абсолютно невъебенными параметрами — а потом признался, что тот куплен в кредит, несмотря на недовольство жены. А еще через пять минут этот рукожоп уронил его и разбил экран вдребезги. Его причитания порядочно подняли настроение Сукуне, как раз изучавшему у стола мастеров накладные для отгрузки.       Все-таки по большей части люди невыносимо жалкие.       — А ты разве нет? Вышел на пробежку, лишь бы не думать о том, как красиво разметались по голой спине Алисы ее красные волосы.       Сукуна тяжело и зло выдохнул, запрокинув голову к синеющей вышине.       И он, блядь, тоже жалок.       Сандар с широкой ухмылкой наблюдал за своим учеником — уже бывшим, но все-таки — отмечая, как тот время от времени болезненно жмурится и потирает то икроножные, то прямые мышцы, стараясь делать это как можно незаметнее и, разумеется, всякий раз дико палясь.       — Что такое, не вывозишь собственную работу? — едко поинтересовался он, поравнявшись с Сукуной. — Может, стоит уволиться?       — К ёкаям тебя, — процедил тот, достал было очередной ящик, и тут же схватился за ногу чуть выше колена. — А, проклятье. Сухожилие потянул.       — Ты чем там вчера занимался? — подозрительно сощурился Сандар.       — Бегал.       — Странно, но футболка сухая и совсем не пахнет.       Сукуна повернул голову и уставился на него, как на долбоеба. Тот лишь отмахнулся — куда ему понять культурный код этой страны в полной мере!       Сандар и сам не всегда понимал.       — Дай-ка угадаю, — он вовремя перехватил ящик, который норовил свалиться с верхушки кривого и шаткого ряда — поотбивать бы руки грузчикам! — и поставил на рохлю Сукуны. — Сразу пробежал километра три без предварительного разогрева?       — Пять. Плюс-минус.       — Ну ты точно черт, причем с интеллектом, как у хлебушка. Кто ж так делает? Сначала разогреться как следует, все группы мышц подготовить. Тогда уже бежать. Поначалу можно чередовать шаг и бег, а потом…       — Я и без тебя это знаю, — огрызнулся Сукуна, изучая распечатку с инфой по содержимому на боках коробок. — Просто надо было очистить голову. Вот и все.       — У тебя даже удар не поставлен, — безжалостно продолжал Сандар, игнорируя растущее недовольство Рёмена. — Я это еще зимой заметил, когда пиздил тебя.       Специально сделал после этого паузу, любуясь тем, как тут же сдвинулись брови и проступил злющий оскал на расписной хлеборезке. И неспешно продолжил, смакуя каждую фразу:       — Сила есть, а техники нет. Причем иногда видно, что вроде понимаешь, как правильно бить и как управлять собственным телом, а потом дико тупишь и подставляешься. Хотя в прошлый раз… — его передернуло, когда перед глазами встало перекошенное ненавистью и одновременно светящееся от радости лицо коллеги.       Крипота-то какая, крипота. Еще и на фразе «сила есть, а техники нет» тот сейчас так посмотрел на него, что опять стало не по себе.       — Хочешь, научу, как правильно? — слова вырвались прежде, чем Сандар успел себя заткнуть.       Да насрать. Все равно Сукуна откажется, так чего ему переживать?       — Знаешь что? — тот закончил загружать рохлю — само собой, Алиске сейчас все потащит, гнида — и распрямился во весь свой немалый рост, почти нависнув над Сандаром. — А давай.       — Э? — заморгал он. Ему ведь послышалось? Сукуна че, реально согласен?       — Учи, раз такой на опыте. А как научишь, я тебя так отмудохаю в память о нашем знакомстве, что ты зубы будешь по всей Рязани собирать, как чертова фея. Разве что монеток за них никто не даст.       Ах ты сука.       Гондон.       Урод.       Пету…       Кроваво-красные глаза, плещущие мрачным светом в полумраке сарая. Оскаленная пасть — вроде бы человеческая, но со слишком острыми клыками. Туго натянутая кожа на скулах, хищный разлет бровей, резкие росчерки татуировок — как принадлежность не к этому миру и не к людям.       Рёмен Сукуна в гневе — не человек, а демон.       Рёмен Сукуна в гневе — не смешно, а страшно.       С кем вообще Сандар решил связаться, а?       Спонтанная идея научить Сукуну драться сейчас показалась максимально херовой.       — По рукам, — выдохнул Сандар, заранее жалея об этом, и протянул ладонь. Ее тут же больно стиснули пальцы с черными ногтями, и на секунду показалось, что те слишком длинные, острые, готовые порвать кожу и пустить кровь.       Они договорились на выходных пойти в тот зал, где Сандар занимался уже четвертый год. Находился он в местном ДК недалеко от общаги, и драться Сандара учил его владелец, пожилой армянин. Первые разы лупил Будаева, как сидорову козу, гоняя по всему помещению, а потом утешающе хлопал по потной спине, совал в руку ломоть хлеба и кусок домашней брынзы, которую делала его жена, и разбирал ошибки.       Сандар, если честно, до последнего надеялся, что Рёмен сольется и поленится добираться до Рязани, тем более едва продрав зенки после ночной смены, но тот пришел минута в минуту.       — Неужто такой богатый, что разорился на такси? — ну не мог он его не подъебнуть, не мог!       — Поймал попутку, — равнодушно отозвался Сукуна, не вынимая рук из карманов. — Меня будешь учить ты, или этот старпер?       Старпер, как раз вошедший в зал, хмыкнул, разглядывая новичка.       — Борзый. Прям как ты, когда только пришел. Правда, ты весь в синяках тогда был, — и дружески потрепал Сандара по плечу.       — Так ты мне еще понаставил, Карен, — он коротко обнял тренера и дернул подбородком в сторону Сукуны. — Вот, привел знакомого. Вообще сам думал его учить, но раз ты тут…       — Ара, не делай вид, что не знал о том, что я буду на месте. Это мой зал, я всегда здесь.       У Карена зазвонил телефон, и он, извинившись, двинулся в сторону выхода, возмущенно отвечая на своем языке. Сукуна проводил того взглядом с абсолютно нечитаемым лицом. Рук из карманов так и не вытащил. Рассматривал зал: большие окна, затянутые мутными стеклоблоками, вдоль стен, выкрашенных в голубой, развешены боксерские мешки с песком, на полу выстелены видавшие виды маты. Ничего особенного, зал как зал, но Сандар не променял бы его ни на один другой, потому что обожал тренера.       — Это Карен Ахматович. Классный мужик, к нему местные ходят смешанными единоборствами заниматься. И мальчишки, и те, кто постарше. Да и мужики сорокалетние тоже, бывает, ходят.       — А тебя как занесло? — с ленцой в голосе поинтересовался Сукуна. Судя по интонации, ответ его совершенно не интересовал. Но смотрел он при этом цепко и с ожиданием.       Сандар замялся. Признаться честно, или?..       — Карен твой синяки упомянул. От кого опиздюлился?       Вот шайтан внимательный, а.       — Да от простых русских парней. Тут не все любят таких, как я. Ну, с таким вот разрезом, — Сандар в ответ на вздернутую бровь растянул в стороны внешние уголки глаз. — Был бы ты чистокровным японцем, тебе бы тоже сто пудов уже не раз в панамку напихали.       — Я чистокровный японец, — фыркнул Сукуна.       — Ну да. А я чистокровный русский.       — Так ты, значит, поднаторел в драках и решил сам доебываться до тех, кто тебе не нравится? — Рёмен огляделся в поисках вешалки, так ее и не нашел и, пожав плечами, скинул куртку на широкий подоконник. Стянул через голову толстовку, свернул аккуратно и положил туда же. — И как, успешно закрыл гештальт, отбив мне почки за мои татухи?       — Геш… че? — насупился Сандар. Вот за это, блядь, он в том числе этого придурка не переваривал! Сукуна каким-то хером умудрялся буквально парой фраз выбесить тем, что он его нихуя не понимал. А нихуя не понимать и чувствовать себя тупым Сандару совершенно не нравилось.       — Гештальт, — раздался хрипловатый низкий голос Карена за спиной. — Незакрытая ситуация, травма, которая мешает человеку в жизни. Тебя били — и ты бьешь в ответ, да только не того. Сынок, я этого не одобряю и такому тебя не учил.       Теперь Сандар по-настоящему пожалел, что привел сюда Сукуну. Еще пара таких вот фраз — и в нем разочаруется тренер, чьим мнением он дорожил.       — Не мое дело, что там у вас было прежде. Пришли вместе — и молодцы, может, мозги все-таки у вас есть, — наконец проронил Карен Ахматович и повернулся к Сукуне. — Если будешь заниматься, с тебя буду брать деньги. Сандар не платит. Он меня выручал не раз. Тебя не знаю.       — Ладно, — пожал тот плечами.       — Как зовут-то?       — Сукуна.       Выдохнув, Сандар наконец расслабился: раз тут Карен, значит, можно пока поволоебить. Он уселся на подоконник, достал из рюкзака козинак и принялся неспешно грызть, копаясь в телефоне и изредка вскидывая глаза.       Охуенная тренировка — вот так с кайфом сидеть и смотреть, как тренер лупцует этого выскочку.       Снова вспомнился сарай, и Сандар передернулся, когда перед внутренним взглядом мелькнула острозубая безумная улыбка. Если без шуток, то у него была почти стопроцентная уверенность, что не останови он Сукуну — тот либо придушил бы парня, либо свернул ему шею.       Листая рабочий чат и посмеиваясь над косяками другой смены, Сандар в какой-то момент совсем позабыл о происходящем вокруг и едва не слетел с подоконника от раздавшегося грохота.       Это Карен повалил Сукуну на пол. Тот неуклюже, но с почти звериной яростью вывернулся из мощного захвата и вскочил на ноги, кипя от бешенства.       — Недурно, — покивал тренер. — Потенциал есть. Такое ощущение, что ты когда-то до этого умел драться, но все напрочь забыл.       — Ага. Типа того.       — Ничего, все вспомнишь. Или научишься заново.       Сандар снова заскучал, но ненадолго: минут через десять Карен окликнул его.       — Давай в спарринг.       — Да я ж измордую этого доходягу насмерть, — отмахнулся он и ехидно оскалился в ответ на типичный сукуновский прищур.       — Ара, не делай «гоп» пока не прыгнешь, — покачал головой Карен. — Парень в лучшей физической форме, чем был ты, когда пришел. И злости в нем не меньше, чем было в тебе.       Сандар спрыгнул с окна и вразвалочку подошел к Сукуне. Потянул носом — в зале всегда пахло пылью, вытертым кожзамом матов и крепким мужским по́том. Ему нравился этот запах: ассоциировался с силой. С прокачкой. Со сдерживаемой в повседневной жизни агрессией, которая находила свой выход в каждом новом ударе по мешку или противнику. Чем сильнее ты лупишь, тем свободнее потом дышится — полной грудью, легко, вкусно. Именно поэтому Сандар продолжал сюда ходить, хотя, как ему казалось, знал и умел уже все, что было необходимо для самозащиты. И иногда нападения.       — Ну че, покажи себя, что ли, — протянул он насмешливо. И дернулся к Сукуне, проверяя того на слабо.       Тот фыркнул, никак не отреагировав, даже не пошевелившись. Не прокатило — вычеркиваем.       Сандар расслабленно повел головой из стороны в сторону, слегка растягивая мышцы шеи. И в следующую секунду уже понесся вперед, выбрасывая руку для хука в печень.       Вот вертлявый хуй! Успел увернуться, и Сандар не достал его. Причем нападать Сукуна даже не пытался, только смотрел внимательно и все так же зло. Видимо, изучал его, запоминая любимые приемы.       Пфф, видали таких. Сандар не раз тут дрался. Бывало, даже Карена укладывал на лопатки, хотя для этого всегда надо было стараться до седьмого пота.       Еще одна попытка достать, еще одно уклонение. Да чтоб тебя, никакого удовольствия! Карен захихикал, когда Сандар, тесня Сукуну к стене, почти цепанул того своим фирменным ударом с локтя, но тот по-кошачьи ловко просочился между ним и стеной и поднырнул под руку.       — Ребята, вы до закрытия танцевать собрались? — окликнул Карен Ахматович. — Я успею домой сбегать перекусить? А то жена сегодня как раз манты готовит!       Сукуна ухмыльнулся — широко и почти ласково. В этом было столько издевки, что взор Сандара заволокло алыми мушками бешенства, но вместо того, чтобы потерять голову, он внезапно отчетливо вспомнил.       Точно. У Рёмена же пару дней назад ныли ноги после пробежки. Он что-то говорил про сухожилие. И в целом не раз за смену украдкой растирал то бедра, то икры.       Сандар сделал обманный ход, дернув корпусом вправо, словно собирался ударить в плечо, и Сукуна повелся.       Лошара.       Лоу-кик по открывшейся ноге, на которую тот как раз сделал упор, прямо над коленом, свалил Рёмена на пол с глухим ударом. Сандар с удовольствием подумал о том, что он только что отбил себе задницу.       — Полежи, — навис он с торжествующей улыбкой. Тут же получил сильный тычок пяткой в коленную чашечку.       И прилег рядом под хохот Карена.       — Капец ты крыса, — простонал Сандар, хватаясь за колено и катаясь с боку на бок. Только накануне ударился им на работе об угол ящика, причем на глазах Сукуны. Совсем вылетело из головы, что не только он один может использовать чужие слабости себе во благо.       — Ты только не плачь, — выдавил тот, держась за бедро и жмурясь от боли.       Карен снова рассмеялся — мягко и почти по-отечески.       — Орлы! Вот так и должна зарождаться мужская дружба.       Сандар скривился в ответ. В гробу он видал дружбу с Сукуной. Тот, судя по скорченной гримасе, был аналогичного мнения.       Ну хоть в чем-то они сошлись.       Из зала вышли почти через час, оба загнанные как лошади и взмокшие, с трудом переводя дыхание. Давно, если честно, Сандар так не дрался: уступать Сукуна ну никак не хотел и на каждый грязный прием накидывал ответочку. В конце концов его таки удалось заломать и дождаться подтверждения, что тот сдается, но Сандар уже сейчас понимал — Карен Ахматович прав, силы и злости Рёмену не занимать. Однажды он его уделает.       Не зря после драки в заброшенном доме у Сандара было предчувствие, что это еще не конец.       — Ты с собой сменную одежду не брал? — выдохнул он, когда они оказались на свежем воздухе. День постепенно клонился к вечеру, и Рязань готовилась одеться в золото перед наступлением заката.       — Брал. Только там все равно душа нет, — Сукуна сунул было в рот сигарету и тут же вытащил, поморщившись. — Фу. Опять невкусно.       — Не пойму, нахуя вы вообще с Алиской курите. Вредно же.       — Жить вообще вредно, чувак.       Они помолчали, каждый глядя в свою сторону. Сукуна разглядывал редкие облака в высоком весеннем небе, Сандар искал глазами дворнягу, которую всегда здесь подкармливал.       — Куть-куть-куть, — позвал, не выдержав. — Куть-куть-куть, Жулька, я ж знаю, что ты где-то тут!       По ступенькам, ведущим в подвал ДК, в котором находился зал Карена, виляя тощим хвостом, поднялась рыжая собака с обвислыми ушами и глупой, доброй до безобразия мордой. Сандар скинул рюкзак, вытащил оттуда сосиску в тесте и протянул ей. Та завиляла еще сильнее, обнюхала руку с едой.       — Держи, дурында. Сама чтоб съела! Харе делиться с остальными, — и покосился на показавшихся вдалеке псов. Они, бывало, обижали Жульку, отбирали еду, кусали. Сандару было жалко ее, поэтому из всех местных дворняг он кормил только ее.       Сукуна никак не стал комментировать это, молча смотрел на то, как Жулька ест. Сначала та аккуратно вытащила сосиску, отложила ее в сторону, неторопливо съела булку. И только потом приступила к самому вкусному: легла на землю, зажала сосиску передними лапами и принялась откусывать понемногу.       — Смакуешь? Правильно, — одобрительно кивнул Сандар. Хотел потрепать ее по загривку, но в последнюю секунду передумал: мало ли, а то она еще решит, что он у нее еду отбирает, и цапнет. — Можно ко мне зайти искупаться. Ну если не брезгуешь общей на этаж душевой.       Последнее было обращено уже к Сукуне. Тот хмыкнул.       — А на работе у нас душевые типа не общие, ага. Пошли, че.       Дворняга как раз доела и, облизываясь, подошла к Сукуне. Обнюхала его ботинки, колени, ткнулась влажным носом в ладонь. Тот дернулся, убрал было руку, но под насмешливым взглядом Сандара медленно вернул ее обратно.       — Славная псинка. Года два тут уже живет. Мы с пацанами ее подкармливаем, да и Карен ей из дома хавку приносит. Дочь полка, короче.       Сукуна в ответ лишь поморщился.       — Боишься собак? — Сандар уже приготовил длинную и ехидную тираду про неподходящую мрачному коллеге фобию.       — Нет. Просто разве это не нечистое животное, питающееся мертвечиной?       — Сам ты нечистое животное, питающееся мертвечиной! — в сердцах выпалил Сандар. — Собака — друг человека!       — Ну-ну.       — Надо же, я нашел человека, которому не нравятся пёськи… короче, топай за мной, че зря булки мять, — потрепав напоследок Жульку по холке под брезгливым взглядом Сукуны, Сандар пошел к общежитию, находившемуся буквально в паре кварталов отсюда. Рёмен — следом.       На входе их встретила все та же вахтерша, но уже лишь молча кивнула Сандару. Сукуну тоже узнала — да такого урода поди не запомни с первого раза, ха.       — Напоминаю: я тебе…       — Официально не рад, — закончил тот за него фразу и посмотрел на Сандара, как на умственно отсталого. — Понял. Не буду как дома.       — То-то же, — хмыкнул Сандар. Уже счел себя победителем в очередном раунде — каждая их беседа была как версус — когда Сукуна кинул в спину небрежное:       — Лучше буду как дома у Лидвинских.       Нет, ну какая же невообразимая скотина!       Сандар почти готов был к тому, что они сейчас снова закусятся, разосрутся, подерутся — и хрен его знает, кто тут выйдет победителем, Сукуна с потянутым сухожилием или же Сандар с травмированным коленом. Аюна как раз на работе — сдерживать тестостерон двух заклятых врагов, как это обычно делала Алиса на общих обедах, сейчас будет некому.       Но к огромному удивлению Сандара, Сукуна вел себя удивительно тихо и даже как-то мирно. В душе долго не торчал — пять минут, и вот в коридоре уже раздались ровные шаги по направлению к комнате. Взъерошил влажные волосы выданным ему полотенцем: придурок, блин, сменную одежду взял, а чем вытираться — нет. Потянулся и тут же сморщился, хватаясь за мышцы живота. Сандар ему сегодня пару раз хорошо пробил, завтра синяки расцветут.       И поделом.       Сам же Сандар потирал лопатку — почти в конце тренировки ему прилетело от Сукуны с разворота так, что он едва позорно не завыл от боли. Хотел было возмутиться, что бить в спину — крысиный поступок, но сообразил, что на улицах будет хорош любой прием. Когда тебя теснят втроем в подворотне явно не соли одолжить, отбиваться разрешено по-всякому. Даже лупасить прям по кокушкам, забыв о мужской солидарности. По первой Сандару это казалось низким, но когда на очередную тренировку он пришел с разбитым в хлам лицом, Карен поцокал языком и, обхватив его крупной волосатой рукой за плечи, посоветовал забыть о чести, раз противникам тоже на нее плевать.       — Или ты, или тебя, сынок. Таким, как мы, тут не рады, запомни. По молодости я весь поломанный ходил, покуда не научился отвечать.       — И по яйцам бил? — вытаращился тогда Сандар. Карен ухмыльнулся.       — По ним — в первую очередь. Низко, нечестно — и эффективно. Здесь ты либо высокоморальный остывающий труп, либо лишенный сострадания и чести, но зато живой. Выбирай.       Сандар выбрал. И научился выживать.       — Так, — он достал из холодильника кастрюлю с гуляшом и салат из свеклы с чесноком. — За стол не зову, но если хочешь — бери тарелку и накладывай себе сам. После тренировки на хавчик пробивает, как по накурке.       — Так себе из тебя зожник походу, — Сукуне дважды повторять явно не надо было — он абсолютно беззастенчиво и нагло наложил себе добротную порцию.       — Да нет, я зожник и есть, и притом правильный. А знаешь, почему? Потому что по юности перепробовал все, что можно. В итоге синька фу, курево фу, травка фу. Ну пью бывает изредка, но с самогоном покойного деда ничего не сравнится, не умеют щас норм алкашку делать. А с травкой в Рязани и вовсе жопа, даже если бы я захотел. Волковы, говорят, против наркотиков, так что никто не рискует тут такое продавать.       — Волковы… не из этой ли семейки выполз Влад?       — Оттуда, ага. Батя недавно помер, а аккурат за пару недель до него скончался второй его сын. Близнец нашего собственника. Леша, что ли.       — У Сат… у Влада был брат-близнец? Что за проклятие меня преследует, — буркнул Рёмен и набил рот гуляшом. — Твоя сестра вкусно готовит, к слову.       — Это готовил я сам.       Сандар расхохотался, когда Сукуна медленно поднял на него голову с лицом «Я-щас-все-выплюну-прямо-на-стол».       — Ты жуй-жуй, тебе же вкусно. Я че, зря старался все утро?       И ведь съел-таки. Надо было слабительного ему туда подсыпать, что ли. Дорога до деревни наверняка длинная…       — Еще к Карену пойдешь заниматься, или хватит с тебя, болезный?       Задавая этот вопрос, Сандар заранее знал ответ. Такие, как Сукуна, не отступают. Понятие «сдаться» не зашито в их прошивку.       — Когда в следующий раз?       — Да на очередных выходных. Или, хочешь, перед ночной пойдем, я так иногда делаю. Или сразу после смены — тоже норм, сбросить напряжение. А, блин, тебе ж неудобно. Рабочий транспорт и все такое…       — Нормально. На попутке доеду, если что, как сегодня.       — Купи себе велик, заебал. Или скутер малой мощности. Или вообще права получи и возьми моцик. «Урал» там какой-нибудь. Он и новый стоит не то чтобы дорого, а если брать с рук, то вообще выгодно.       — Раз такой умный, чего сам не купишь? — Сукуна задумчиво потер костяшки пальцев, на которых уже почти зажили ссадины. Сандар дернул уголком рта — старался не вспоминать, как шипела на них перекись, которую бережно лила Алиса.       — Я машину хочу, — мечтательно произнес он. — У меня даже права есть. Получил прошлой зимой — специально пошел учиться именно тогда, чтобы сразу в сложных условиях.       — Ну и?       — Да… — стушевался Сандар и потер шею. — Мамка болела тогда. Я все деньги отправлял домой ей на лечение. А теперь мамы не стало и вдруг столько бабок освободилось… еще и сестра работает тоже, помогает. Так что откладываю. Куплю что-нибудь недорогое, отечественное. Алиску буду на работу возить! А ты как лох пешком ходи.       Сукуна поднял на него тяжелый взгляд, и Сандару стало неуютно.       — Ты долго вокруг нее юлой крутиться будешь?       — А что такое, ревнуешь?       Отвел глаза, ну надо же.       — Да мне она и даром не сдалась. Просто ты жалко выглядишь.       — Это я-то? — расхохотался Сандар. — Кто бы говорил! Тащишь ей каждую смену расходники так, что аж пятки в жопу влипают. Сам-то не жалкий, а?       — Это просто социальный контракт. И немного пустого благородства. И не твое собачье дело, — Рёмен снова плеснул краснотой Сандару глаза в глаза. Бррр. Жуть.       — Че за социальный контракт такой… а, ладно, не хочу знать.       Сандар заварил чай — и себе, и Сукуне, и протянул ему кружку со словами:       — Дохлебывай и уебывай.       — Гостеприимный ты наш, — хохотнул тот, но чай принял.       Пили в тишине. Сандар читал рабочий чат, где предлагали выходить по двойным, Сукуна, как оказалось парой минутами позже, делал то же самое.       — За двойные норм платят? — отвлек Сандара от чтения его чуть хрипловатый голос.       — Угу. Особенно если в ночь выходишь. Ночные ж смены сами по себе дороже… — поднял на него голову и подозрительно прищурился, осознавая. — Так, стопэ, ты тоже хочешь записаться?       — А почему бы и нет. Мне дохера что нужно в дом купить.       — Я тебя и в свои-то смены видеть задолбался! Не порти мне хотя бы двойные своим еблом!       Сукуна снова заржал.       — Эх, а я-то думал, у тебя настолько нехватка моего ебла в организме, что ты именно поэтому меня на тренировку в выходной день позвал.       — Махаться бушь? — лениво уточнил Сандар, впрочем, даже не поднявшись со стула.       — Легко, — хмыкнул Рёмен и одним глотком допил чай. Тоже не встал. Глянул на засветившийся очередным сообщением в чатике экран телефона и вздохнул. — Но только если быстро, а то домой пора форму стирать и жрать готовить. Я уже записался на завтра в день.       — Ну и вали, — сердито ответил Сандар. — Там с тобой и встретимся с утра пораньше. Я тоже записался.       «Айрапетов» открылся всего через пару дней после случившегося. В прессе об этом написали вскользь, как будто ничего особенного и не произошло, люди даже толком не напряглись — ну подумаешь, опять эти разборки бандитские. Никто так и не узнал, что в числе погибших было двое детей. Те, кто мог об этом рассказать, понятливо молчали.       О таком и впрямь лучше не распространяться, а то народ нынче больно жалостливый до детишек.       Но это только для простого люда ничего особо не поменялось. ОПГ Рязани знатно напряглись: если до этого момента толком не было понятно, что из себя представляет Волков-младший, он же теперь единственный, то массакра в ресторане дала понять, что шутки с ним плохи. На очко присели все, и Влад получал от их страха искреннее удовольствие.       Прямо сейчас он вальяжно, как гребаный бог в ожидании подношений, развалился на диване в одном из клубов, который крышевали Шершни, и листал ленту новостей, внимательно вчитываясь во все статьи, посвященные войне в Молдавии. Там, где обычные люди видели горе, Влад видел выгоду: уж этому папочка его научил.       Под ногами, опустив лобастую голову на широкие крепкие лапы, дремал его любимый пес — Муха. Кто-то усмехался, услышав эту кличку впервые, кто-то думал, что, возможно, Влад ценитель творчества Альфонса Мухи, но на самом же деле ему просто нравилось называть себя Повелитель мух.       До этого у него было еще двое кане-корсо с такой же кличкой.       — Здоро́во, Влад, — к нему за столик присел Хмурый, но не на тот же диван, что и Влад, а чинно присел на стул и опасливо покосился на Муху. Тот проигнорировал подошедшего. — Читал уже, что на севере Приднестровья целый батальон желторотиков двухсотнули?       — Как раз читаю. Здоро́во, — Влад коротко пожал протянутую ему руку, не поднимая от телефона спрятанных под очками глаз. — Что слышно по этому поводу? Кто-нибудь заменять поедет?       — Да, щас в ЧВК «Пираньи» собирают людей. Правда, там конечно кадры те еще… Зэки, в основном, которые оружия-то толком не держали. Пожилых дофига.       — Мне плевать, кого отправляют на убой, пока мы получаем заказы на оружие и бронежилеты, — отмахнулся Влад. — Пока молот войны продолжает бить по наковальне экономики, мы будем в шоколаде.       — Это верно, шеф, — покивал Хмурый. — Там кстати это… Петрович ща приедет. Покумекать хочет с тобой.       Влад поморщился, как будто у него заныли зубы. Василий Петрович был правой рукой отца — мужик примерно его же возраста, он прошел с ним в девяностые и нулевые огонь, воду и медные трубы. В общем-то они, лучшие друзья с самого детства, вдвоем стояли у истоков Окских Шершней. Петрович помогал отцу с исполнением сложных решений, разруливал неудобные ситуации, прикрывал задницы проштрафившихся салаг, если на то была волковская воля.       Он один из немногих знал о хобби Влада.       И никогда не стеснялся выказывать свое отвращение на этот счет.       Влад ненавидел Петровича.       Избавляться от него, по крайней мере сейчас, было глупо: он только-только принял власть, еще считался совсем зеленым, и опытный наставник был в данный момент для него отличной опорой. Но однажды…       — Однажды воронье выклюет твои глаза, — пробормотал он, глядя, как в пустой зал, залитый неоновым мягким светом, вошел крепкий пожилой мужчина в простом спортивном костюме. Ничто в образе не выдавало статус Петровича: никаких тебе часов за пол-ляма, никакого пиджака, пошитого на заказ из дорогой шерсти — показухи он не понимал и не принимал. Но в его осанке, взгляде, собранности, сквозившей в каждом движении, отчетливо был виден человек, знающий цену и деньгам, и власти, и жизни. Как чужой, так и своей.       Одним словом, старая закалка.       Отцовская.       Влад снова поморщился. Тут же нацепил улыбку и поднялся навстречу с распахнутыми объятиями.       — Привет, дядя! Какими судьбами?       — Я просил меня так не называть, Владислав, — Петрович коротко хлопнул его по плечу, не ответив на фальшивые обнимашки. Сука поганая, видит как насквозь. Еще один отец, блядь.       — Я просил не называть меня Владиславом, но ты же это игнорируешь, — Влад сверкнул добродушным взглядом из-под очков. — Хмурый сказал, ты ко мне с разговором?       — Да, — и опустился за столик — тоже не на диван, а на стул. Муха угрожающе заворчал. Хмурый же, сидевший до этого тихо, тут же подскочил и резво унесся в направлении выхода: знал, что когда сцепляются Петрович и Влад, добра ждать не приходится никому из окружающих. А сейчас все было опасно близко к конфликту, потому что Волков примерно понимал, с каким именно разговором к нему пришел Василий Петрович.       — Ну я слушаю. Хотя, постой, может мы для начала выпьем? — Влад махнул официанту, почти слившемуся со стеной, но Петрович дал тут же свою отмашку — не надо, мол, стой, где стоишь. Влад растянул губы шире: вроде бы все заведения достались ему, а не Петровичу, но вел он себя здесь так вольготно, словно это он принял власть из лап старого волка, а вовсе не его волчонок.       — Никакой выпивки. Середина рабочего дня, Влад, мне еще за руль садиться. Давай без обиняков: что за херню ты устроил в ресторане? Дождался ведь, пока я уеду в Москву по делам, и выпилил за один вечер всех людей Двинова — да еще и вместе с семьями. Понимал, что я не разрешу это делать, да? — он подался вперед, пытаясь заглянуть под снова плотно надвинутые черные очки.       — Понимал, что папаша оставил все мне, а не тебе, — беззаботно ответил Влад и снова махнул официанту. — Мальчик, водочки нам принеси!       — Я не буду пить, — процедил Петрович.       — Зато я — буду, — сообщил Влад. — Слушай, ты славный мужик, через многое прошел с моим отцом и все такое, я тебя за это уважаю, но решения буду принимать сам.       — Ты сопляк безмозглый и похеришь все, что создал Гена, за считанные месяцы, — рявкнул Петрович так, что официанты и бармен нервно заозирались. Влад перестал улыбаться — уже сводило мышцы лица. Да и улыбки тут теперь были лишними.       — Василий Петрович, — на имя-отчество и обращение на «вы» в общении с этим мудаком Влад переходил лишь в моменты крайней ярости. Вот как сейчас. — Я очень не советую кричать на меня. Тем более в общественных местах. Вы подрываете мой авторитет.       — У тебя его нет, щенок, авторитета этого, — отчеканил тот. — Все, чем ты располагаешь, Влад, это громкая фамилия твоего отца. И абсолютно безумный характер, который позволяет тебе творить все, что вздумается. Считаешь, я не в курсе, чем ты занимался вчера вечером? Да я каждый твой пердеж слышу.       Влад наконец снял очки. Аккуратно сложил дужки, убрал в нагрудный карман стеклами к груди.       — Моим псам, — и, наклонившись, потрепал Муху по загривку. — требуется мясо. А наш верный зуктер знает, где я могу взять его по дешевке. Кроме того, пердеж вы мой может и слышите, а вот вопли разбегающихся по «Айрапетову» двиновских до вас не донеслись, пока вы были в Москве. Значит, не так уж вы и всесильны, а, дядь? Кстати, я могу включить пару видосов. Снимал, пока мы развлекались в ресторане.       Петрович резко сник. Почти бессильно откинулся на спинку стула и уставился на Влада полным муки взглядом старика, которому давно пора на покой.       Когда-нибудь он ему это обеспечит. Старость надо уважать, в конце концов.       — Твои люди убили детей, Владислав. Детей. Двух малявок, которые вообще ничего не сделали, просто оказались в этом чертовом ресторане по глупости их родителей, доверившихся тебе. Твой отец до такого бы никогда не опустился.       — Поправочка: малявок убил лично я, — холодно сообщил Влад. — Как и всех остальных в «Айрапетове». Мои люди просто контролировали территорию, чтобы не дать разбежаться нашим дорогим гостям. И да... мой отец обещал танатопрактику, бальзамировавшему Алексея, что если хоть что-то на похоронах с телом будет не так, ее маленький сын не вернется домой. Так далеко ли яблочко упало от яблоньки, а?       Василий Петрович побледнел и накрыл ладонью лицо. Долго молчал. Влад терпеливо ждал. Официант принес две запотевших стопки водки, и он опрокинул их одну за одной — как говорится, между первой и второй перерывчик минимальный.       — Дядя, мое время все-таки не резиновое. Как и твое, — напомнил он наконец о себе, не выдержав. Петрович вздрогнул, словно забыл вовсе о том, где и с кем находится, поднял на Влада мутный взгляд.       — Мне тебе больше нечего сказать, Владислав. Ты все равно не будешь никого слушать, включая меня. Я всегда хотел лучшего для твоего отца, для Леши, для тебя — и конечно же, для самих Шершней, но мое время, кажется, подходит к концу.       — Я вас не гоню от себя, — поспешил успокоить его Влад, но Василий Петрович покачал головой.       — Сам уйду. Еще до конца года. Дальше со всем разбираться будешь сам, сынок.       Тяжело поднялся, чуть ли не кряхтя — ну ни дать ни взять пенсионер в трениках, не хватало только безвкусной панамки на лысеющей башке. Оглянулся на Влада уже на полпути к выходу.       — Любой империи когда-нибудь придет конец. Возможно, отцовская закончится именно с тобой.       Влад проводил его злым прищуром, дождался, пока за ним закроется дверь и только тогда смог расслабиться на удобном мягком диванчике, обтянутом настоящей кожей. Та податливо скрипнула под упершимся в подлокотник локтем, и Влад скрипнул зубами в синхрон.       Его пиздец как злило, что никто не может хотя бы просто понять — уже даже не принять личность Влада. Эту жрущую его с раннего детства тьму, прорастающую корнями во всем, до чего он дотрагивался. Петрович хотя бы его не боялся… но и не уважал. И, само собой, не понимал ни на йоту.       По большому счету он просто мирился с тем, каким тот вырос.       А Влад из всех чувств мог полноценно осознать разве что одиночество. И вот оно было с ним повсеместно. Но даже чертову золотому мальчику Владиславу Волкову порой хотелось иметь родственную душу, с которой можно обсудить яды и то, как те поражают организм человека. Обсудить виды пуль и какая как раскрывается, превращая плоть в рваные резные лепестки с кровавой росой. Посмеяться над хрупкостью человеческих жизней и тем, как отчаянно люди за них цепляются.       Едва ли он хотя бы однажды встретит того, кто сможет его понять.       Удел Волкова — вечный вакуум.       Мрачные мысли убедили Влада склониться к греху хандры и печали, но ненадолго. В зал вернулся Хмурый.       — Шеф, там какие-то девка с парнем приехали, просят встречи. Вышвырнуть?       — Чего именно хотят? — зевнул Влад.       — Говорят, помощь нужна.       — М? Помощь? Ну как тут откажешь. Приглашай, — и снова нацепил очки.       Хмурый кивнул, покинул зал и вернулся через пару минут, ведя за собой высокого парня с глуповатым лицом и красноволосую коротышку, выглядевшую, как наркоманка в завязке. Первый смотрел по сторонам восхищенно, разве что не разинув рот, вторая — бросила лишь пару недоверчивых и настороженных взглядов и затем намертво вцепилась глазами в лицо Влада.       Знакомая девчонка как будто. Вспомнить ее никак не удавалось — кроме красных волос памяти толком не за что было зацепиться, слишком там был скучный и непримечательный фейс.       Влад неспешно выбрал из арсенала одну из дежурных улыбок: нейтральную, для незнакомцев, пришедших к нему за услугой.       — Ну привет! Слушаю вас. Для начала представьтесь.       — Я Олег, — парень набрал в грудь больше воздуха, будто собирался продолжить, но тут шаг вперед сделала девчонка.       — Меня зовут Алиса. Мне нужно лекарство для младшего брата.       Худшие дни в жизни Алисы всегда начинались с безупречно сваренного кофе в джезве. Если он получался таким как надо: трижды доведенным до кипения и ни разу не сбежавшим, с идеально выверенной кислинкой, с тонкой пряной ноткой корицы и кардамона, значит…       Значит, впереди по-настоящему плохой день.       Второй выходной, стартовавший почти в полдень со вкуснейшего кофе, почти сразу превратился в локальный пиздец. Сперва в их с бабушкой комнате заклинило ручку двери, и та, не сумев разобраться с механизмом и выйти, начала медленно и методично биться головой о стену рядом. Алиса, только-только сделавшая первый глоток кофе, даже еще не успевшая откусить от бутерброда, рванула к ней. С трудом убедила выпить дополнительную таблетку, наложила компресс на лоб — не разбитый, но хорошо покрасневший — и уже собралась было вернуться обратно к завтраку, как в коридор выкатился Вит, белый, как полотно. Алиса побледнела вслед за ним — уже понимала к чему все идет.       Перед очередным приступом у брата всегда возникала аура — чаще всего перед глазами вспыхивал разноцветными бликами яркий свет. Чем интенсивнее тот бил по зрению — тем меньше у них оставалось времени. Так что Алиса знала этот бегающий расфокусированный взгляд, знала побелевшие губы и посиневший носогубный треугольник. Знала, как слабо запрокидывается голова перед тем, как тело на несколько секунд закаменеет и затем вытянется в струну.       Она едва успела вытащить его из кресла и уложить на пол: так всегда было проще контролировать приступы. Вит сперва оцепенел, все мышцы напряглись так, словно были вырезаны из мрамора. Потом по худому телу пробежала дрожь: первая волна, вторая, глаза закатились, рот приоткрылся и тут же сжался обратно, и Вита затрясло. Алису тоже трясло, каждый раз. Пора было давно привыкнуть, но не получалось. А вдруг в этот раз не справится, не удержит? Вдруг приступ не закончится ни через минуту, ни через пять? Вдруг там уже давно проблема стала серьезнее и глубже?       Вдруг, вдруг, вдруг…       Хорошо, что Вит сейчас молчал. Бывало, от резкого спазма мышц груди и гортани он издавал сдавленный, задушенный и оттого стократно пугающий хрип, от которого Алиса всякий раз холодела. Слишком нечеловечески и мучительно это звучало — будто животное попало в капкан и глухо стонет перед тем, как отгрызть себе лапу.       Наверное, минуты, когда Вит бился в приступе, были единственными, когда Алиса по-настоящему жалела и где-то даже любила своего брата. Он, в конце концов, действительно не был виноват ни в чем — ни в том, что их родители всегда предпочитали сына никчемной дочери, ни в том, что с раннего детства страдает эпилепсией, ни в том, что до конца жизни теперь прикован к инвалидному креслу. И любовь эта Алисина всегда мешалась с огромной и давящей на плечи виной: никчемной дочерью она уже не была — впрочем, лишь потому, что больше не было родителей — но стала ужасной сестрой, и эта плашка висела над ее головой, как игровой статус, все долбаное время.       Несколько месяцев она не могла перешагнуть через «не хочу», плюнуть на гордость, залезть в копилку и вытащить на свет божий отложенную заначку на эсликарбазепин. Такая мелочь: попросить о помощи за собственные деньги. Да, чужих людей. Да, бандитов. Но неужели будет лучше кормить брата фенобарбиталом, который мало того что убивает его организм, так еще и толком не помогает?       Нихуя. Пора смириться с этой вынужденной необходимостью.       Вита постепенно перестало трясти, и теперь он просто лежал в глубоком обмороке. Иногда случалось так, что в конце приступа мышцы расслаблялись, и он обнаруживал себя в луже мочи или чего похуже, но тут Алиса могла — без шуток — гордиться собой. За все эти годы она ни разу в такие моменты не посмеялась над братом и не укорила его. Как правило, родители даже не узнавали о подобном, если их не было дома во время приступа: одежда быстро застирывалась, пятно на полу замывалось, и они оба, не сговариваясь, делали вид, что ничего не было.       Нижнее белье и штаны Вит всегда вырывал у Алисы из рук, если та собиралась пойти и замочить их. Ни разу он не подпустил ее к своей испачканной одежде.       Справедливости ради, если бы ей пришлось все-таки постирать ту своими руками, она бы тоже ни слова ему не сказала.       Алиса — ужасная сестра, это факт.       Но она совершенно точно не конченая сука.       Механически баюкая брата, как маленького, Алиса смотрела на часы, тихо злясь на себя за то, что так и не нашла для них мастера: они до сих пор похрустывали и слабо стонали, отсчитывая новый час. Как будто давно уже устали нести свою бессменную вахту и рады бы сдаться — да только кто тогда будет следить за временем? Поэтому все, что им оставалось — продолжать дышать, отсчитывая минуты.       Вдох — тик.       Выдох — так.       Алиса понимала эти часы. Иногда ей самой страшно хотелось перестать отсчитывать минуты, часы, редкие радости, привычные горести. Она колупнула ногтем по костяшке пальца. Еще и еще — пока не пошла кровь. Вит пошевелился на ее руках, замычал, потирая тыльной стороной ладони глаза.       В комнате завыла бабушка и снова забилась головой об стену.       Ее таблетки подействуют. Обязательно подействуют.       Через полчаса, через час.       Какую пилюлю выпить самой Алисе, чтобы нутро не жгло бесконечной виной перед близкими за то, что не справляется?       Получасом позже, все-таки успокоив бабушку и убедившись, что брат, которого она с грехом пополам затащила на кресло, а оттуда перевезла на кровать, заснул — после приступов он всегда был очень замученный и страшно хотел спать — Алиса, до крови прикусив губу и в очередной раз царапнув по ранке на пальце черным ногтем, подошла к окну в кухне и набрала давно знакомый номер.       — Олег, привет. Мне нужна твоя помощь. Да, та самая. Да, срочно. Жду.       И отключилась, не желая тратить ни единой лишней минуты, ни единого лишнего слова.       Постояла, всматриваясь в домик Сукуны. Кажется, его сегодня дома не было — еще ни разу не вышел покурить. Подумав, Алиса открыла диалог с ним. Там пока не было ни одного сообщения — зачем писать, если можно, выйдя во двор с сигаретой, бросить в окно крохотный камушек. Как негласный зов: пошли покурим, поболтаем, помолчим.       Пошли просто постоишь рядом.       Потом разойдемся, как будто ничего и не было, а ничего и правда ведь не было, но откуда-то взялось стойкое ощущение, что все было — просто Алиса забыла об этом наглухо.       «Привет. Ты где?»       Сукуна был в сети в половине седьмого утра. Рановато для выходного. Может, вышел по двойной?       Он не ответил ни через десять минут, ни через тридцать. Алиса успела переодеться, достать из тайника припрятанные там деньги и сбегать к бабе Стеше. Она отдала ей ключи и попросила заглядывать сегодня к бабушке и Виту — черт его знает, на сколько Алиса сейчас уедет в Рязань и вдруг она больше не вернется.       Какая глупость… хотя вот на днях только писали про расстрел людей в одном из ресторанов. Упомянули кратко, что это были разборки — бандитские, конечно же, чьи ж еще.       Олег приехал только через пару часов. Она дождалась его уже на улице, выкурив три сигареты подряд. Горло горело, першило, скручивало изнутри в тугой жгут, но она упрямо делала затяжку за затяжкой, глядя на столб пыли вдалеке, поднятый колесами девятки.       — Котен, рад тебя видеть, — Олег беззлобно потянулся к ней, когда Алиса села на переднее сиденье, но она юрко скользнула в сторону, не дав себя обнять.       — Не могу сказать того же самого, но благодарна, что ты все же приехал. Не имею понятия, где этих твоих опэгэшников искать и как вообще заходить в их хаты.       — В хаты заходят в немного другом месте, — Олег завел двигатель и выкрутил руль до упора влево. Включил какой-то репчик, и Алиса поморщилась: наушники не взяла.       — Мы вообще к кому едем? К Окским шершням, как ты до этого и предлагал?       — К ним самым. Ты же знаешь, что Влад Волков теперь их глава? Вот. И под контролем Шершней самая крупная региональная сеть аптек, так что за лекарствами — к ним.       Алиса ощутила, как жгут в глотке немного ослаб. Влад показался ей как минимум неплохим. Может, не так все будет и страшно?       Олег что-то начал рассказывать, даже не обращая внимания на то, слушает ли его Алиса, а та вздрогнула, когда телефон в руке вжикнул от сообщения.       Сукуна наконец-то ответил.       «Работаю»       Ну и не будет она тогда его отвлекать.       Телефон снова завибрировал.       «Что хотела?»       «Да просто решила узнать, где ты. Весь день тебя не видно»       «С Сандаром записались по двойным так что если намекаешь на баню то это без меня»       С запятыми у Сукуны, видимо, были проблемы. Впрочем, Алиса его понимала.       И… ух ты. Они с Сандаром — и вышли работать вместе? Глядишь, перестанут рычать друг на друга и начнут издавать более осмысленные звуки. Эволюция, все дела…       Баня. Точно. Алиса и думать про это забыла.       «Сегодня без бани в любом случае. Я еду в Рязань, не знаю, на сколько»       «?»       «У Вита был приступ. Фенобарбитал не справляется. Я поехала за таблетками для него»       Подумав, дописала вдогонку:       «Придется обратиться к Волкову. У него своя ОПГ, и через них можно достать нужное лекарство. Но получится дорого»       Сукуна печатал долго. Алиса чуть дыру в телефоне не просмотрела в ожидании ответа. Интересно, чем ему тогда так не понравился Влад?       «Ты ебнулась»       Стало обидно до горечи. Вот так, значит?       «Это вопрос или утверждение?»       «Это факт. Ты ебнулась. А факт самая упрямая в мире вещь»       Здорово конечно, что ее сосед-японец так свободно цитирует Булгакова, но обиды от его слов это ни капли не умаляло.       «Ну так придумай что-то получше!»       «Да вломиться в аптеку среди ночи и украсть эти таблетки или капсулы или что там тебе нужно лучший вариант чем та хуйня в которую ты влезла»       Злобно стиснув зубы до желваков, она убрала телефон в карман, так ничего и не ответив. Олег все трындел и трындел, подпевал очередному треку, рассказывал Алисе, какую темку они тут с пацанами намутили — вот-вот пойдут большие денежки, лавэшечки, бабосики, и тогда Олег станет не последним человеком в городе, глядишь, и с Волковым закорешится.       Слушать его не хотелось, да и не было сил. Алиса разбито смотрела в окно: каким же днищем оказался этот день.       Сраный идеальный кофе.       Олег вел машину уверенно, петляя по улочкам Рязани — явно хорошо знал, куда им надо. Остановились они под стильной вывеской в темных тонах.       — Казино рояль? Элитный ночной клуб? — подняла брови Алиса, повернувшись к Владу. — Уверен, что не ошибся?       — Это одно из мест Шершней. Здесь можно найти если не Влада, то хотя бы инфу о том, где он.       — А он разве сейчас не закрыт?       — Для простых людей — закрыт, но посмотри на количество дорогих тачек на парковке. Там точно кто-то есть… может даже сам Волков на месте.       Они вышли из машины, но прежде чем успели сделать хоть пару шагов по направлению к двери, Олег повернулся к Алисе.       — Котен, некрасиво вышло зимой. Столько были вместе и так вот глупо все закончилось.       Она задержала дыхание. Неужели он наконец извинится за все свое мудачество?       — Я че подумал. Ты ж наверняка с тех пор одна? Я щас как раз тоже один. Может, снова сойдемся? Ты, смотрю, схуднула, почти как мне всегда и нравилось. Глядишь, опять трахаться будем, как прежде. Ты с новым цветом волос просто огонь, детка. Во всех смыслах!       Пузырь надежды лопнул, даже не успев толком надуться.       Зато надулась сама Алиса. И еще ей стало мерзко.       — Что такое, Олеж, с блондой не срослось?       Тот удивленно моргнул, открыл и закрыл рот, видимо, не придумав, что на это ответить.       «Ага, не ожидал, что я знаю?»       — Да че-то она… ну… после тебя, короч…       — После меня? — Алиса криво ухмыльнулась. Остро захотелось курить. Желательно в тишине и бок о бок с Сукуной. — Олег, ты изменял мне… сколько? Года полтора из трех? Какое нахер «после меня»? Я для тебя всегда была запасным вариантом, удобным и доступным. Все, друг мой, лавочка прикрыта.       — Малыш, ну ты чего, — тот попытался вернуть на лицо подобие прежней сладкой улыбки, но уголки губ теперь упорно ползли вниз. — Я ж так, телом одним, не душой! Душа моя всегда была с тобой. Тебе одной принадлежала, коть! — и схватил ее за ладонь, прижал ту к своей груди, обтянутой дутой весенней курткой. Ткань неприятно зашуршала.       Алиса же смотрела на Олега с оторопением. То есть серьезно? Он будет разгонять ей дичь про то что изменял телом, а не душой? Олег что, правда ожидает, что она это проглотит, не подавится и попросит добавки?       В голове раздалось язвительно и бархатисто:       «Голос!»       — Гав, блять, — буркнула Алиса. Олег непонимающе на нее уставился, и она лишь отмахнулась. — Забей. И нет, ничего у нас не будет. А похудела я потому что заебалась жить в стрессе, а не потому что у тебя фетиш на худобу.       — До худобы тебе как раком до Парижа, — тут же оскалился Олег. Алиса снова засмеялась. Как же легко его задеть! Не человек, а ходячая обидка.       — Пошли уже. Я не лясы тут точить с тобой приехала.       На входе их довольно грубо остановили со словами «Фейс-контроль не пройден, пшли вон». Алиса коротко объяснила ситуацию неприятного вида парню с прыщавой щекой, и тот, выслушав ее с явным недоверием, пожал плечами.       — Ща спрошу шефа, че он скажет.       — Влад здесь? — встрепенулась Алиса.       — Ага. Но не факт что вас примет. Так что готовьтесь идти нахер.       Но Влад оказался благосклонен к ним, так что парой минут позже обоих уже впустили в сам клуб. Алисе тут было неуютно, она коротко обвела взглядом обстановку, и тот выцепил что-то отчетливо выделяющееся на фоне остального — за столиком прямо по центру, у самой стены.       Влад. В черном костюме и черных круглых очках. Белые волосы были растрепаны в художественном порядке — вроде бы просто рандомно взбитые пряди, но по факту каждая была на своем месте. Подойдя ближе, Алиса почувствовала ненавязчивый прохладный запах дорогого парфюма, на запястье блеснули часы — явно что-то фирменное, брендовое, явно то, чего Алиса не сможет позволить себе никогда в жизни.       Но ей много и не надо. Всего лишь упаковку эсликарбазепина.       Под длинными ногами притаился огромный пес. Недобро глянул на них с Олегом, но больше никак не отреагировал — отвернулся и задремал.       — Ну привет! Слушаю вас. Представьтесь для начала.       Олег явно готов был завести свою шарманку про «Хочу к вам в ОПГ аж кушать не могу», но Алиса прервала его — у нее не было никаких сил ждать, пока закончатся эти ненужные расшаркивания. Все коротко и по делу: зовут так-то, дело такое-то.       — Ты мне кажешься знакомой, — задумчиво произнес Влад. — Где-то встречались?       — Я работаю на консервном. Ты как раз приходил в мою смену.       На красивом лице проступила широкая улыбка.       — Точно-точно! Да, теперь вспоминаю. Столько людей тогда увидел, все смылось перед глазами. Не обижаешься за мою короткую память?       Алиса покачала головой. Влад снова улыбнулся и подвинулся на диванчике, постучал ладонью по сиденью.       — Садись, в ногах правды нет. А тебя не приглашали сесть. И вообще, подожди снаружи, — это уже обращалось к Олегу, только что собравшемуся присесть на стул. Тот весь сжался, но лишь бросил завистливый взгляд на опустившуюся подле Влада Алису. К нему подошел все тот же неприятный парень и подтолкнул в сторону выхода. Влад проводил его глазами и удовлетворенно кивнул, когда дверь закрылась. Алиса же заерзала на диване: знакомое лицо рядом это все-таки какая-никакая, а иллюзия защищенности. — Ну рассказывай. Что за болезнь? Смертельное что-то? Лекарство трудно найти?       В его голосе было столько теплоты и заинтересованности, что Алиса невольно задумалась: он правда настолько искренен и открыт? Или этот образ — всего лишь грамотно собранная капсула, где каждая вещь идеально подходит к другой?       — Смешно, но нет. Болезнь не смертельная, хоть и очень неприятная. Эпилепсия. И таблетки есть — их завозят с перебоями и цена взлетела, но проблема не в этом. Брату всего тринадцать, а их теперь выписывают лишь совершеннолетним. Нужен эсликарбазепин.       — Ага, — Влад потер скулу большим пальцем. Сверкнул взглядом из-под очков, но так их и не снял. От этого практически отсутствующего зрительного контакта ей стало неуютно. — Понял. Сейчас все узнаем.       Он позвонил кому-то, задал несколько вопросов, довольно улыбнулся. Алиса все слышала через нарастающий стук в ушах — это от волнения бешено билось сердце. Раз Влад улыбается, значит, все хорошо и препарат есть?       О том, сколько ей предстоит за него заплатить, она старалась не думать.       — Ну что, отличные новости! Немного эсликарбазепина имеется в наших аптеках, ближайшая отсюда всего в нескольких кварталах.       — Где? — она уже начала подниматься, но Влад цепко схватил ее за запястье. Заметил рану на пальце и осторожно, почти бережно ее коснулся. Алиса внутренне содрогнулась — после сарая на чужие мужские руки, тянувшиеся к ней, она могла реагировать только так.       — Не спеши. Сейчас все доставят. Я Хмурого отправлю, раз он тут сегодня трется. Ну, парнишка, который впускать вас не хотел.       — А… спасибо, — Алиса нервно расправила ткань старых джинсов и облизнула губы. — А что по стоимости?       — В розницу он стоит сейчас почти двадцать пять тысяч. Мы продаем его с сорокапроцентной наценкой. Одна упаковка обойдется тебе в тридцать пять тыщ. Потянешь, малыш?       Это панибратство гадко царапнуло Алису по горлу. Больнее, чем цена — к дороговизне она была морально готова, и денег ей хватало — пусть и всего на одну пачку. На вторую уже недоставало части суммы… но она скопит, соберет, заработает. Отказывать себе ради других Алиса всегда умела.       Между тем это гребаное «малыш» продолжало раздаваться эхом в опустевшей голове.       «Малыш» — когда тебя не воспринимают всерьез.       «Малыш» — когда ты настолько ничтожна, что можно раздавить тебя каблуком начищенного до зеркального блеска кожаного ботинка.       «Малыш» — когда ты дешевка, и твоя цена со скидкой видна всем окружающим.       Она молча полезла в рюкзак и достала оттуда конверт. Отсчитала нужную сумму пятитысячными купюрами и подвинула по столу к Владу. Тот следил за ней с нескрываемым интересом. Даже очки спустил на нос, чтобы лучше видеть.       — А ты хорошо подготовилась. Кем работаешь на заводе?       — На конвейере стою.       — И там так хорошо платят? Возможно, мне стоило повременить с решением поднять вам оклад…       — Я откладывала эти деньги с ноября. С тех пор, как узнала о резком повышении цены. Знала, что придется искать способы купить именно этот препарат.       — Знаешь, ты очень большая молодец. Взяла и сразу заплатила всю сумму целиком. Я обычно даю людям фору. Неделю-другую, потом начинает капать пеня. Довольно внушительная. И не всегда это деньги, — Влад больно надавил на исцарапанную костяшку. Алисе очень захотелось заскулить — от боли и от отвращения, которое начало в ней прорастать к себе и к этому человеку.       — Не всегда деньги? — повторила она, чувствуя себя идиоткой. А еще — загнанной в угол кошкой, к которой медленно шел ощерившийся пес. Влад решительно нравился ей все меньше, с каждой сказанной им фразой и с каждым его новым действием.       Кажется, Сукуна был прав.       Телефон в кармане джинс издал короткую вибрацию.       — Если вкратце, то я не люблю, когда меня пытаются наебать, — и губы растянулись в широкой улыбке. Почти доброй, почти настоящей. По шее вдоль позвоночника прокатилась капля пота. — Садись ближе, Алис, покажу тебе кое-что занятное.       Он, не дожидаясь, по-хозяйски притянул ее к себе за бедра, и она немного захотела то ли провалиться сквозь землю, то ли сразу умереть, чтобы больше никогда не чувствовать этой властности, против которой у нее не было права возражать, чтобы никогда больше эти руки не касались ее так развязно, словно она не человек, а вещь, и ее можно переложить, подвинуть, убрать с глаз.       Выкинуть.       Влад придвинулся вплотную и поставил телефон на подставку, встроенную в чехол. Включил видео, и Алисе захотелось умереть еще больше.       Бегущие и кричащие люди.       Дорого обставленный ресторан.       Выстрелы. Кровь.       Выстрелы. Кровь.       Выстрелы. Кровь.       Когда в кадр попало тело девочки без головы, Алиса на миг зажмурилась, протолкнула языком в горло скопившуюся слюну, отдающую кислотой близкой тошноты, и представила себе, что это просто игра от первого лица.       Даже в морге ей было не так отчаянно, до запертого в глотке визга, страшно. Хотелось проблеваться, но она знала, что не посмеет — скорее будет глотать собственную рвоту, пока не захлебнется ей.       Для Влада, кажется, это все и впрямь было не больше чем игрой. Он просто шел по ресторану и расстреливал людей. А потом об этом написали в прессе абсолютно безликим языком, без каких-либо имен, будто там действительно были одни статисты и никого живого и стоящего.       — Познакомься с последними, кто пытался обвести меня вокруг пальца. Там, конечно, дело было не в деньгах, но суть одна и та же. Пока ты платишь мне по счетам и делаешь это вовремя и аккуратно — ты в безопасности. Ну, чего трясешься? Ты ведь уже заплатила! Приедешь домой, накормишь брата вкусными колесиками — и ему станет лучше. Правда же? — и обнял ее за плечи, потряс почти-что-ласково. Широкая улыбка стала еще шире, безумнее, превратилась в оскал. — Только чур, малыш, это, — и он кивнул на телефон. — наш с тобой секретик. Тссс.       Алиса сидела ни жива ни мертва, как застывшая статуя.       Море волнуется раз. Море волнуется два. Море волнуется три.       Алиса, уж лучше умри.       Куда вообще полезла, тупая ты девочка?       Телефон Влада зазвонил, и он подхватил его со стола, смахнул в сторону блокировку.       — Да. Ну. Верно, да. Какой срок годности? Понял. Алис, — он погладил ее по руке, и ей немедленно захотелось оттяпать ту топором. Рвущуюся по коже ледяными мурашками дрожь удалось сдержать разве что чудом. — У твоего препарата срок годности до июля, кажется. Тебя устроит?       Сил хватило лишь на то, чтобы слабо кивнуть.       — Мы тебе его тогда со скидкой продадим, раз там такое дело, мало ли, побочки какие всплывут… Двадцать девять тысяч, скажем. Устроит?       Мозг механически подсчитал все с учетом изменившейся стоимости, и Алиса едва слышно прошептала:       — Тогда давайте две пачки. Мне хватит…       — Ай классно как! Две пачки везите. Ага. Ну все, ждем, — и отключился. Снаружи зала раздалась какая-то возня. — Эй там, за дверью! Уши греешь? Заходи уже.       Олег шел прямой, как жердь и, кажется, тоже нервничал. Бросил короткий взгляд на Алису и вытер явно взмокшие ладони о рубашку на животе.       — Чего хотел-то? Я тебя помню, ты еще к бате наведывался. Что, все еще хочешь стать одним из нас?       — Очень хочу! — закивал Олег, глаза алчно заблестели. — Вы только возьмите, а я…       Влад расхохотался. Алиса чувствовала бедром и плечом, как он вздрагивает при каждом раскатистом «ха», и с каждой секундой сжималась в комок все сильнее.       — А нахуя ты нам нужен? Тебя тогда уже пробили ребятки наши — нигде не работаешь, живешь у мамки как у Христа за пазухой, бухаешь с дружками-обрыганами и ездишь на гнилой девятке. Что ты такого ценного умеешь, чтобы мне пригодиться?       Олег растерялся. Пару раз порывался что-то сказать, но так и не решился, или даже просто не нашел нужных слов. Пожал плечами, почесал затылок, посмотрел на Влада жалко, как пес, которого вышвырнули из дома в ливень.       — Ну вот и разобрались. Уж не знаю, почему отец все яйца мял, а не послал тебя нахуй сразу, но я говорю «нет» — раз и навсегда. К слову, про яйца — у твоей девчонки они побольше будут, чем у тебя.       — Я не его девчонка, — хрипло выдохнула Алиса, и Влад восторженно хлопнул в ладоши.       — А! Так даже лучше. Тебе и со мной ничего не светит, дружок, и с этой прекрасной и сильной женщиной. Так что топай давай отсюда.       Олег замялся, словно хотел что-то сказать, и Влад снял очки — впервые за все это время. Выстрелил холодом голубых глаз, изогнул презрительно губы:       — Пошел. Вон. Клоун ебаный.       Спотыкаясь и оглядываясь то на Влада, то на Алису, Олег ушел.       Хмурого ждали недолго, но на это время Волков словно забыл о существовании Алисы напрочь: листал видео, слушал чьи-то голосовые, отвечал на них своими голосовыми, мурлыкал себе под нос что-то незатейливое. Невольно прислушавшись, она поняла, что тот напевает песенку про дружбу, что начинается с улыбки.       Пожалуй, единственная дружба, которая была знакома Владиславу Волкову — это бензопила.       Алиса вышла из клуба через четверть часа, прижимая к груди две заветных коробочки. Олега уже нигде не было: уехал, не дождавшись. Лишь машина милиции стояла неподалеку, и оттуда на Алису удивленно и с толикой подозрения посмотрел молодой мужчина в форме.       Часы показывали половину пятого, и через час от автовокзала должен был отойти рейсовый автобус, на котором можно было добраться до Малоохтинки. Алиса шла туда, как в тумане, глядя лишь себе под ноги и трижды став причиной злости водителей. Ей орали, что она слепошарая идиотка, безмозглая дура и кто-то там еще, и она отстраненно слушала чужие вопли, молчаливо с ними соглашаясь. Перед глазами упрямо прыгали кадры из видео, и Алиса мотала головой, пытаясь прогнать их, но они возвращались снова и снова.       Автовокзал. Неудобная деревянная лавочка с изогнутой спинкой. Большой старый автобус, утробно фырчащий дымом из закопченных ноздрей. Найдя себе свободное место, Алиса растеклась по сидению, словно из нее вытащили все кости. И вспомнила, что ей кто-то писал еще в клубе.       Это оказался Сукуна.       «Надеюсь ты еще не натворила хуйни»       Алиса убрала телефон в карман, так и не ответив. Автобус тронулся, палец обожгло болью. Она подняла ладонь к глазам и уставилась на блестящую красную дорожку.       Только тогда она поняла, что расковыряла костяшку до кровавой раны.       Сукуна не стал больше писать Алисе. Она прочитала и промолчала — значит, уже облажалась. Оставалось только узнать, насколько сильно, но это он сделает в личном разговоре.       Приехав с работы, он пнул рюкзак в угол, переоделся в домашнее и тут же отправился к Лидвинским. На пороге, собравшись постучать, прислушался.       Внутри явно ссорились.       Он вошел без стука. Беззвучно стянул ботинки и крадучись пошел по коридору: крики доносились из спальни Вита.       На стене висело зеркало, и он принялся через него наблюдать за происходящим в комнате — спасибо Алисе за открытую дверь.       Та стояла перед братом, съежившимся на постели и трясла перед ним какими-то коробочками. Видимо, то самое лекарство, за которым она пошла на поклон к Волкову. Вит рассматривал сестру, как будто видел ее впервые, беспомощно открыв рот и обиженно изогнув брови.       — Я вляпалась во все это дерьмо из-за тебя! А ты теперь мне говоришь, что этого не надо было делать? Ты это вообще серьезно?!       — Я бы в жизни не попросил тебя добыть эти таблетки такой ценой! — заорал в ответ Вит, и Сукуна изогнул бровь. Вот оно. Вооот оно. Ярость пацана была абсолютно прекрасна. — Алиса, почему ты даже не поговорила со мной, прежде чем принимать такое решение? Какого хрена ты меня игнорируешь в такие моменты? Даже нет, не так: какого хрена ты практически всегда меня игнорируешь? Я не стена, в конце концов! Разговаривай со мной, твою мать, разговаривай!       — И очень жаль, что ты не стена! — рявкнула в ответ Алиса и размахнулась. Упаковки с лекарством влетели как раз в стену — прямо над головой Вита, и тот на секунду втянул голову в плечи. — Ее хотя бы можно разрушить — а пока что только ты разрушаешь всю мою жизнь! Разрушил мои отношения с родителями, разрушил мои мечты, все сломал, что только можно! И знаешь что? Даже мама с папой погибли именно по твоей вине, потому что в больницу они тогда поехали из-за тебя!       Она выпалила это, резко подавшись к брату, а затем сразу обмякла, словно в ней закончился завод. Лишь продолжала тяжело и яростно дышать.       Вит молчал долго, разглядывая сестру — снова все тем же взглядом, словно перед ним оказалась незнакомка. Затем взял с подушки телефон, разблокировал и с минуту что-то там делал. Отложил — и тут же пиликнул телефон Алисы.       — Что… что это? Пособие твое? Нет, точно не пособие… Вит, что за деньги ты мне перевел?       — Я заработал их сам в этом году, делая всякие сайты и боты знакомым. Денег пока не очень много, и я вообще думал скинуть их тебе попозже, когда сумма будет повнушительнее, но… Черт с ними, они твои. Распоряжайся как хочешь, я все равно делал это для тебя, — Вит отвел взгляд и дотянулся до полки с мангой. Снял оттуда томик, с невозмутимым видом улегся поудобнее и начал читать. Сукуна усмехнулся.       А мальчишка-то молодец.       Но Алиса так, кажется, не считала.       — Вит, ты перегрелся у печки? Какие сайты? Какие боты? Откуда эти деньги? Не держи меня за дуру!       — За дуру себя здесь держишь лишь ты. Я правда эти деньги заработал сам. Изучаю языки программирования с момента переезда — вот и применяю это все на практике.       — Я тебе не ве…       — Пацан правду говорит, — встрял Сукуна, шагнув в комнату. Лидвинские дружно вздрогнули и уставились на него. — Он мне про это рассказывал.       Алиса уперлась потерянным взглядом на телефон в руках, словно ждала от того подтверждения слов Сукуны. Телефон, разумеется, ничего не ответил.       — Я знаю, что если бы меня не было, ты была бы счастлива, — ровно и спокойно произнес Вит, не отрывая взгляда от книги. — Но так уж вышло, что я существую. Не то, чтобы я это выбирал, Алис. Быть инвалидом до конца дней, да еще и с эпилепсией — скучно, трудно и не особо весело. Возможно, небытие действительно неплохой вариант, но я все-таки здесь, и было бы славно, если бы моя собственная сестра, практически последнее что осталось от моей семьи, не считала меня врагом. Я не напрашиваюсь тебе в друзья, не прошу перестать меня ненавидеть — просто помни, что в твоей жизни все еще есть брат, которому на тебя не плевать. И он в меру своих сил очень, очень старается.       Вит всего на секунду посмотрел на сестру, прежде чем снова вернуться к чтению, а та уже сломалась. Всхлипнула жалобно и жалко и бросилась прочь из дома — даже куртку не надела, хорошо хоть тапочки на калоши сменила.       — Сукуна, пожалуйста, не дай Алисе натворить какой-нибудь дичи. А то с этой дурынды станется заплутать на ночь глядя. Она сейчас на эмоциях умчится в чащу, а потом дороги назад не найдет.       И Сукуне послать бы его — еще чего, искать эту бешеную в черноте под елями — но он просто кивнул. Прямо сейчас Вит был единственным взрослым и здравомыслящим человеком в этом доме.       Тот снова окликнул его, когда он уже вышел в коридор, и Сукуна вопросительно оглянулся через плечо.       Пацан смотрел на него так измученно и устало, словно под личиной подростка скрывался глубокий старик.       — Мне жаль, что ты стал свидетелем этой… беседы. Мы очень редко ругаемся с Алисой вот так, и никогда раньше до такого не доходили. Хорошо хоть бабуля сегодня в забытье и не понимает, чего мы тут друг другу наговорили, — и губы расплавились в горькой ухмылке.       Тот лишь пожал плечами. Этой семье давно нездоровилось, и иногда сковырнуть гнойник бывает лучшим способом избавиться от застарелой раны.       Выйдя на улицу, он потянул носом прохладный чистый воздух, задумчиво покосился на стену деревьев. Затем глянул под ноги — там отчетливо виднелся рисунок подошв. Алиса явно бежала, тяжело утапливая калоши в по-весеннему мягкой земле, да и смятая трава выдавала ее. Сукуна шел за ней след в след.       — Эй, отенба, — позвал он, дойдя до границы деревни с лесом. Где-то в его густом мраке под неосторожной ногой хрустнула ветка и следом глубоко и судорожно вздохнули. — Выйдешь по-хорошему, или оттащить тебя домой, как мешок с картошкой?       Алиса брела неровно, спотыкаясь. Вся растрепанная, с царапиной на лбу — видимо, в темноте напоролась на ветку — она привалилась плечом к сосне на самой кромке леса и закрыла глаза. Из-под ресниц покатились крупные слезы.       — Ненавижу.       — О, твой брат это знает. Ты довольно доходчиво донесла свою мысль.       — Да жизнь я свою ненавижу, — устало произнесла она. — Что бы я ни попыталась наладить, все рассыпается прямо в руках. Берешь комочек глины, мнешь, придаешь нужную форму, думаешь, что вот-вот все получится — а потом как в кошмарном сне глина превращается в прах и пачкает пальцы, одежду, лицо. Оседает в легких, мешает дышать. Превращает все вокруг в монохром.       Сукуна молчал, спрятав руки в карманы. Мог, конечно, угостить ее стандартной отповедью про то, что Алиса слабая и ничтожная и заслужила все, что с ней происходит, но слова застряли в глотке, отказываясь быть произнесенными.       Люди в этой безумной семейке были какими угодно, но только не слабыми. Даже бабка упрямо цеплялась за жизнь и остатки памяти артритными пальцами, делая это ради своих внуков и подспудно понимая, кажется, что она — то немногое, что держит эти два кусочка бракованной мозаики вместе. Вит так и вовсе, несмотря на свою увечность, оказался тем еще атлантом, расправившим плечи — духовной крепости пацана и его несгибаемому духу могли позавидовать лучшие воины.       Сукуна, честно говоря, завидовал.       Долго гнал это осознание, напоминал себе, что грубая физическая сила превалирует над всем остальным, но потом волей-неволей задумался о том, что не будь он в детстве таким упрямым и упертым и не хватайся за подобие жизни изо всех сил, так и не дожил бы до момента обретения нового себя. Физической силы в маленьком Сукуне было всего ничего, а вот упрямства и желания жить — столько, что хватило бы на весь Нихон.       И сейчас он видел то же самое в пацане. Поначалу это злило, отталкивало, раздражало, теперь — заставляло проникнуться невольным уважением.       А еще Вит своим добрым и простым характером все больше напоминал Сукуне Юдзи. Эти двое могли бы быть отличными друзьями.       Алиса же…       Чертова Алиса, которая прямо сейчас хлюпает носом и походу готовится полноценно разреветься.       Но она лишь сердито вытерла рукавом домашней толстовки лицо и двинулась в сторону деревни, обняв себя ладонями и трясясь от холода.       Вот заболеет идиотка — и поделом ей.       Нечего пацана кошмарить. Он не заслужил.       — На, — Сукуна скинул куртку ей на плечи. Алиса удивленно подняла на него глаза, казавшиеся сейчас совсем огромными и черными. Он вспомнил, как эта девчонка поначалу, всего каких-то пять месяцев назад, казалась ему невзрачной и дешевой, а еще — тупой. Ну какой умный человек будет плясать на цирлах вокруг калеки и сумасшедшей? А эта такую чечетку вытанцовывала, что блевать тянуло от этого добровольно-принудительного альтруизма.       А потом еще и за него взялась.       Сукуна так и не позволил себе развить эту мысль дальше — сейчас его крыло раздражением от поступка Алисы. Пусть вон идет домой и там объясняется с братом. Или маринуется в чувстве вины и обиды на весь мир.       Ему-то что, верно?       И он двинулся вперед — не маленькая, найдет дорогу, вон дома в нескольких десятках метров отсюда. Но Алиса за его спиной в очередной раз споткнулась и айкнула, зашипела болезненно.       Сукуна закатил глаза и оглянулся, готовый прошипеть ей убийственную тираду про неуклюжесть, и обнаружил, что на девчонке сейчас только одна калоша. Вторую ногу, босую, даже без носка, Алиса почти держала на весу, поджимая пальцы.       — Я калошу потеряла. В лесу. Она за какой-то корешок зацепилась и лежит там теперь, — виновато пояснила она и переступила с ноги на ногу, снова зашипев от боли. — И я немного поранилась.       Это «немного» оказалось действительно небольшой кровоточащей ранкой, но зато прямо на пятке. Сукуна еще в древние времена благодаря варадзи, разваливавшимся на ногах всего за несколько дней, знал, что раны на пятках — самые болючие, словно туда напихали конского волоса.       — Не дойдешь, — заключил он обреченно. Алиса грустно улыбнулась.       — Брось меня, оставь здесь, я уже не жилец. Передай моей семье, что я их люблю.       Он едва не заржал. Серьезно, говорить киношными клише?       Ладно, в эту игру можно играть вдвоем.       — Ты сама им об этом скажешь, — и закинул ее на плечо — как и обещал, все-таки домой он ее оттащит как мешок с картошкой.       Алиса взвизгнула.       — Поставь, больно!       — Теперь-то что не так? — он уже начал злиться. А еще — мерзнуть.       — Живот перед месячными болит, — пояснила та с явной неохотой. — А твое плечо давит.       — И что с тобой делать…       — Я дойду сама, правда, — и Алиса сделала пару шагов, стараясь наступать только на носок раненой ноги.       — Угу. К утру. Сразу тогда ползи в сторону остановки, а то пропустишь рабочий автобус.       Она неопределенно хмыкнула и сделала еще один шаг. Сукуна понаблюдал за ней и затем махнул рукой — да ну ее, в самом-то деле. Ему предстояло передать эту взбалмошную девицу в руки брата и пойти наконец поесть, потому что в животе голодно бурчало еще с конца смены.       А потом завалиться спать. В конце концов, Сукуна банально устал.       Оказавшись на руках, а не на плече, Алиса показалась ему удивительно легкой — ну или просто он привык таскать тяжести за последние несколько недель. Она вцепилась в его плечи мертвой хваткой, растерянно глядя в глаза. Сукуна отвел взгляд — тот то и дело соскальзывал к нижним ресницам, на которых заблестели крошечные капли слез.       Как роса на траве теплым летним утром.       — Хорош реветь.       — Нога болит.       — Угу. Конечно, нога.       — Но правда болит.       — Верю.       Алиса замолчала, продолжая его разглядывать, и от этого Сукуне стало неуютно. Мало того что дышит прямо в лицо — он чувствовал теплое дыхание на подбородке и скуле — так еще и таращится, совершенно открыто и очень нагло!       — Я ужасный человек, — наконец выдала эта дуреха. Сукуна издал короткий ядовитый смешок.       — Худший. Я на втором месте сразу за тобой.       — Я такого Виту наговорила… что мне теперь делать?       — Не того спрашиваешь. Я в душе не ебу. Но есть у меня слабое подозрение, что, возможно, исправить ситуацию можно так же, как ты довела ее до критической точки.       — Еще разок наорать?       Сукуна хмыкнул. Фыркнул. Подавился хихиканьем и прокашлялся.       — Ну попробуй, че. Вдруг поможет. Но вообще я имел в виду обычный разговор.       Алиса вымотанно уткнулась ему лбом в ключицы, и от нее слабо потянуло духами.       И снова, снова, снова домом.       Сукуна сцепил зубы: так хорошо спалось последние пару дней без этих идиотских снов про нее… видимо, эпоха благоденствия оказалась совсем короткой.       — Я ведь и впрямь ужасный человек, — пробормотала она, не отрывая лица от его груди. Слабая вибрация от ее голоса пробежала по его коже, превратилась в щекочущие мурашки. — Помнишь, ты спас моего брата? Выхватил из кресла, когда на него несся мотоцикл?       — Было дело. Ты тогда мне впервые начала затирать про социальный контракт и хорошие дела в угоду обществу.       — А ты сказал, что спас Вита просто чтобы не приехала милиция и скорая. И я тогда… — Алиса принялась нервно вычерчивать пальцем круги по его груди. Сукуне захотелось позорно бросить ее прямо тут и смыться в дом.       И смыть с себя и ее прикосновения, и ее запах.       — Я тогда на секунду — всего на секунду, но ведь позволила себе это! — подумала, что лучше бы ты не играл там в нахер никому не нужное благородство, а просто остался в стороне. Слушал бы потом вопли перепуганных детей, давал показания милиции. Смотрел бы через пару дней из окна, как к нашему погосту идет крохотная процессия со мной и бабушкой во главе. Как тащат гроб, как тот опускается в мерзлую землю, а с деревьев разлетается воронье от бабушкиного пронзительного плача. А я, наконец, получаю почти полную свободу. И впервые за долгое время — тайком, конечно же — по-настоящему радостно улыбаюсь.       Сукуна помнил, как болезненно тогда скривилась Алиса, но в ту минуту он не придал этому значения. Вот, оказывается, о чем она подумала.       — Если Вит об этом узнает, то никогда меня не простит.       — Ты недооцениваешь этого пацана, — помолчав, сообщил он. Шел медленно — ноги под двойным весом засасывало в землю, напитавшуюся вчерашним дождем. Бесился про себя: это ж сколько ему теперь отмывать ботинки? — Он не дурак и понимает, что ты видишь его как обузу. Он тебе сам сегодня сказал, что такое существование ему не в радость — хер его знает, может, когда я его спас, он потом и сам думал о том, что сдохнуть под колесами мотоцикла было бы лучшим исходом для всех, включая самого Вита.       — Я бы не хотела, чтобы он так думал, — пробормотала Алиса. Сукуна скосил глаза на ее пальцы, продолжавшие танцевать по ткани кофты, и заметил на костяшке запекшуюся кровь. Уже пару раз обращал внимание, что эта идиотка любит себя корябать в моменты стресса — а раз она настолько разодрала все в мясо, значит, день и впрямь был говно. Хорошо бы выспросить про поездку к Волкову… но, пожалуй, в следующий раз.       «Что это такое? Король проклятий настолько смягчился, что испытывает жалость?»       Заткнитесь.       «Неужели пытаешься беречь ее?»       Заткнитесь!       «Едва ли справишься. Разрушать ты умеешь лучше всего — и когда-нибудь малютка Алиса ощутит это на себе»       ЗАТКНИТЕСЬ!!!       Чего Сукуне стоило не рявкнуть это, повернувшись к видимым лишь ему теням, неотрывно следовавшим за ними вот уже пару минут, Алисе лучше не знать.       — Да, пусть он лучше думает, что ваши родители погибли из-за него, — съязвил он в запале злости, и тут же об этом пожалел: Алиса вся съежилась у него в руках, словно он на нее замахнулся. — В смысле… ты конечно это зря ляпнула и все такое, но едва ли Вит это принял как чистую монету. Повторюсь — он не дурак.       — Я знаю. Должен же хоть кто-то из нас двоих быть с мозгами. Я так, рабочая лошадка.       Сукуна мрачно хмыкнул. Его страшно раздражало это ее покорное самоуничижение. Вот в нем-то и была, пожалуй, настоящая слабость Алисы.       Больше никто из них не произнес ни слова, пока Сукуна не добрался до дома Лидвинских. Вит уже ждал их — открыл дверь навстречу, замер на пороге, уложив ладони на подлокотники.       — Пыталась сбежать и ты решил ее стреножить? — улыбнулся он, когда Сукуна опустил Алису на пол, и она тут же перенесла весь свой вес на здоровую ногу. — А. Понял. Сестрен, мне это надо комментировать?       Алиса молча помотала головой, ни на кого из них не глядя. Сняла куртку и протянула Сукуне нервным, рваным жестом.       — Я там чай заварил, — как ни в чем ни бывало произнес Вит. — Бабуля уснула, таблетки наконец подействовали. Сукуна, ты с нами?       — Не, — отмахнулся он. — Я так устал, что щас свалюсь мордой в подушку и просплю до самого утра.       — Тогда сладких снов тебе и все такое. И спасибо, что сестру при… нес, — в карих глазах заплясали смешливые огоньки, но под ними пряталось серьезное, растревоженное, печальное.       Сукуна молча кивнул и развернулся, чтобы уйти. В конце концов, хоть он и не отказался бы от чая с чем-нибудь сладким — дома из сладкого был только сахар, который ему в общем-то и не особо был нужен — но этим двоим требовался разговор.       Реально, когда он успел настолько размякнуть, что его стала волновать подобная херня?       В последнюю минуту Алиса схватила его за руку — тем же самым коротким, но почти что отчаянным движением, которым он поймал ее пальцы в кирхе — и, казалось, была уже готова что-то сказать, но видимо решила не портить идеальную тишину, установившуюся наконец-то в этом доме. Просто провела большим пальцем по костяшке запястья и тут же отпустила.       — Спокойной ночи, Сукуна.