Глава 11. Спаси, но не сохраняй

      Как определить, этот остов пуст,

Или у меня внутри целый сгусток чувств?

© Oxxxymiron — Чувствую

      Старый покосившийся дом — как утроба, которая не способна ничего выносить. Здесь ничто не развивается, готовясь к существованию извне: одна гниль расползается повсюду. Протекший потолок, оскаленная пасть разбитого окна, дверь, едва-едва держащаяся на петлях. Матрас в каких-то пятнах, на полу — скопище бутылок, в воздухе взвесь пыли и грибка, в ванную и заходить страшно: за полгода его отсутствия ее отвоевала себе черная плесень. Тянется, поганая, плетеным кружевом ядовитых узоров по кафелю, обтачивает до прозрачности мутноватый стеклоблок, змеится в трубах и кранах.              Ему обещали другое.              Ему обещали: вернешься с войны — и денег будет столько, что сможешь не то что бабкин дом отремонтировать, а новый себе построишь.              Ему обещали: вернешься с войны — и заживешь по-новому, никакой баланды, как было в тюрьме после того, как оступился, никакого хлеба с плесенью, как было на гражданке после того, как откинулся.              Ему обещали: вернешься с войны — и государство про тебя не забудет.              Нарекут героем, выдадут ленточку с орденом, мешок хрустящего свеженапечатанного спецом для него бабла в придачу, зауважают все, кто раньше косо смотрел. Настанет его время косо смотреть на окружающих: много ли вас отвоевало в чужих краях и вернулось?              Да, с больной спиной. Да, с вырезанной селезенкой. Да, с ебучими снами, от которых по ночам обливаешься потом и целишься в пустоту перед собой из калаша, что упрямо оставил при себе. А пустота улыбается в ответ сытно и довольно — она-то им лакомится каждую ночь, напоминая о том, как там, на чужбине, горели, взрывались, орали не своими от боли голосами обреченные на смерть пацаны и мужики.              Никто не вернулся из той мясорубки, кроме него.              И что он получил?              Орден. Сраный орден. Даже не золотой и не серебряный, а просто из дешевого сплава! Как грязь по морде размазали: в ней он жил прежде, в этой же грязи барахтался, оказавшись в одной из самых мрачных и жестоких нравами колоний за грабеж с непреднамеренным убийством, и в этой же грязи торчал в окопах.              А теперь он в нее вернулся и хлебнул сполна.              Но это ничего, ничего. Тюрьма, а следом и война научили терпению.              Шомпол заезжает в пенал верного калаша и драит, драит внутренности до блеска — так, как ему самому уже никогда не отмыться, хоть ты все кишки выскреби себе металлической губкой. В газовую камеру заливается ружейная смазка, течет густо — как кровь по лицу. Ох и напился он тогда ее против своей воли… попробовал на вкус всех, с кем служил, кажется. Как бы хуево это ни звучало.              Напоследок чистым носовым платком, кажется, единственным в этом доме, насухо обтирается гладкое дерево, прежде чем удобно и привычно ляжет в мозолистую ладонь.              В рюкзак опускается упаковка пуль, калаш упаковывается в футляр из-под виолончели, куда уже уложены несколько гранат: саму ее давно продал, еще когда от него ушла жена с сыном — до тюрьмы. Уже поди и не вспомнит, как играть, если в руки дадут инструмент.              Он теперь виртуозно владеет другим.              И готов нести справедливость в выбросивший его на обочину жизни мир.                     Одна из коллег по цеху, узнав, что Сукуна живет в деревне, презрительно сморщила нос и выдала свое очень важное «фи» — мол, че там делать можно, кроме как копаться в грязи и бегать за курами?              Почему-то, глядя на Сукуну, многие думали, что такой как он должен жить как минимум в пентхаусе и на завтрак жрать лобстеров и пить Дон Периньон.              Сам он предпочел бы любому алкоголю старый добрый нихонсю.              Впрочем, от роскошной и богатой жизни Сукуна бы не отказался. Вот только едва ли тот, кто может себе позволить Дон Периньон на завтрак, пошел бы работать на завод транспортировщиком за условный полтос плюс премия.              А еще от слов про «че там в деревне можно делать» ему неистово хотелось рассмеяться.              Потому что, блять, проще было перечислить, что там можно не делать.              Сам Сукуна уже забыл о том, что такое свободное время. Когда зима окончательно собрала манатки и свалила из Рязани, неохотно уступив место весне, работы резко навалилось столько, что только успевай. В первую очередь он скооперировался с соседями, чтобы вывезти камазом весь мусор со своих участков, а органику сжег. Вроде по закону было нельзя, но кто тут, в этой глухоперди, узнает о том, что они после обеда запалили каждый в своем дворе по добротному костру? Вот и Сукуна пришел к тому же выводу, разжигая пламя до самых небес: его участок был самым неухоженным, потому что слишком долго стоял неприкаянный и ненужный, вот и скопилось за годы. Жег долго, до вечера, а потом прискакали соседские пацаны с картошкой. Сукуна подумал, не прогнать ли охамевших пиздюков, но в итоге просто взял с них мзду в виде пяти добротных запеченных в золе картошин. Когда мальчишки разбежались довольные, сытые и чумазые от сажи, Сукуна забрался с ногами на бревно, где обычно курил, чтобы сожрать свой трофей. Лег на спину, подложив под голову руку, и уставился в подернутое первыми сизыми тучами, предвестниками скорой ночи, небо. Вторую ведь жизнь уже живет в деревне: начинал также с крохотного поселения, и жизнь там была тоже незамысловатая. Разве что без гаджетов, интернета и машин. Но люди из эпохи в эпоху и из страны в страну оставались прежними: пережидали зиму в тишине и молчаливом анабиозе — говорить украдкой и тихо, так, чтобы не громче падающего на землю снега, не считать вслух, сколько там до весны, но преданно ждать ее возвращения — а затем оживали вместе с природой, тянулись к теплу и солнцу и радовались, что перезимовали в очередной раз.              Сукуна тоже перезимовал. И это была первая деревенская весна, которая ему, пожалуй, даже нравилась.              Люди уже не косились с подозрением — приняли за своего. Поначалу Сукуна сам всех чурался, даже на пробежки выходил либо совсем рано поутру, либо поздним вечером, когда точно не заметят и не проводят недобрыми взглядами, но как-то столкнулся на площадке, где обычно разогревался, с Пашей и еще парой пацанов, и слово за слово разговорились о тренировках. С тех пор даже бегали иногда вместе — сам их никогда за собой не звал, но если те присоединялись, то зубами от злости не скрипел. Все равно за Сукуной никто угнаться не мог — бегал он быстро и музыку в наушниках неизменно предпочитал человечьему трепу ни о чем. Возможно, согласился бы терпеть в качестве собеседников на пробежке разве что Сандара или Алису, но первый жил далеко, а вторая в любви к спорту замечена не была.              Бабки же и вовсе, кажется, прикипели к нему всей душой. Еще бы — он одиноким старухам всю зиму колол дрова, теперь перешел на вскопку их драгоценных соток. Он хмыкнул, вспомнив, как на днях к одной приехал из города внук со словами «Че, бабуля, давай помогу с огородом, что ли», а та возмущенно зашамкала, тыча заскорузлым пальцем, больше похожим на иссохшую веточку, в сторону Сукуны с лопатой:              — Вот он мне поможет, а ты так, сопля недовысморканная! Вырастила, дура старая, на свою башку лободырника! А ты, внучок, копай-копай, а я тебе пойду курник испеку, — тут же ласково пропела она Сукуне и заторопилась в хату.              Курник оказался вещью. И просто от души сожрать на ужин, и с чайком на завтрак затрепать. И растерянно-обиженное лицо пацана еще долго веселило Сукуну.              Нет, все-таки смеяться над жалкими да убогими ему по-прежнему нравилось.              Просто слегка поменялись категории тех, кого он таковыми признавал. Раньше это, в общем-то, были практически все, кроме самого Сукуны.              Теперь же…              В соседнем доме стукнула дверь, и он лениво повернул голову, глядя через прорехи в штакетнике на Алису с сигаретой. На секунду мелькнула мысль присоединиться, но Сукуна не стал, даже никак не обозначил свое присутствие. За последние пару недель девчонка еще больше спала с лица — почти до призрачной дымки. На общих обедах в комнате отдыха ела через силу и в основном тогда, когда ее начинал уговаривать Сандар, спала, по ее же словам, часа по четыре даже в выходные.              Немудрено с учетом того, в какой пиздец ее занесло.              Про Волкова Алиса рассказала Сукуне на следующий день, пока они после работы ждали заводской транспорт и курили. Он помнил, как отчаянно тряслись ее руки и губы, когда она шепотом рассказывала ему про видео с расстрелом людей. Мрачно ухмылялся в сторону: знала бы, что прежде творил он, удрала бы с визгами на другой конец не то что Рязани, а вообще России, лишь бы никогда больше его не видеть. И, разумеется, винила бы себя в том, что не смогла распознать в нем такое же чудовище.              Распознать чудовище проще, если ты сам тот еще монстр. Поэтому Сукуна так легко и вычислил Влада, несмотря на улыбку от уха до уха.              Алисе до звания монстра было не то что далеко — она и это понятие даже отдаленно не лежали в одной плоскости, вот и поверила, глупая, красивому лицу и громким словам, сказанным на заводе. А теперь этот бульдозер раскатает ее в лепешку, если она хотя бы рыпнется не в ту сторону.              Впрочем, это не его, Сукуны, дело. Он не собирается решать проблемы Алисы, которые возникли по ее собственной дурости.              В конце концов, он ее предупреждал.              С другой же стороны… вон, пацан на нужных таблетках всего за несколько дней ожил. Даже за отцовскую гитару взялся и долго ругался на задеревеневшие без практики пальцы.              Ничего, пальцы быстро оклемались после пары часов игры в приставку во время очередного визита Сукуны. Он украдкой наблюдал за Витом: тот балагурил, шутил, очень активно требовал от сестры чего-нибудь вкусненького «вотпрямщас» и в целом выглядел как обычный подросток, не считая инвалидного кресла. Исчезли мешки под глазами, заторможенность речи и жестов, даже лицо округлилось — по словам Вита, к нему вернулся аппетит.              И чем радостнее и здоровее выглядел Вит, тем болезненнее на его фоне была Алиса.              Та только что обожгла пальцы о почти выкуренную сигарету и тихо выругалась, уронив ее. Затоптала бычок носком калоши, выпутала из травы и бросила в ближайший мешок с мусором — Лидвинские тоже расхламлялись после зимы. Обняла себя руками, нахохлилась, как больная птица и, привалившись спиной к стене, сползла по той вниз, плюхнувшись задом прямо на непрогретую землю.              Ну вот не идиотка ли? Кто потом по больничным будет бегать, а следом жаловаться на маленькую зарплату?              Думал уже окликнуть ее, раз все равно как раз доел последнюю картошину, как заметил, что Алису всю колотит. Она плакала беззвучно, зажав себе рот ладонями и зажмурившись, словно от боли. Немо заорала в стиснутые до побелевших костяшек пальцы, несколько раз кулаком ударила по земле. Откинула голову на стену, тяжело дыша.              Через минуту поднялась, отряхнулась, вытерла лицо, нацепила нейтрально-спокойную мину на исхудавшее бледное лицо и вернулась в дом.              Так и не узнала, что Сукуна все это время следил за ней хмурым взглядом.              И он честно, правда, без прикрас хотел бы признаться самому себе на голубом глазу (что за дебильное такое выражение вообще, а?), что ему просто любопытно посмотреть, к чему все в итоге вывернет, но где-то под ребрами укоризненно урчало… беспокойство? Тревога? Волнение за эту придурошную, которая ради семьи в любую залупу готова была залезть?              И ведь залезла.              Вот не просто так Сукуна всю свою прежнюю жизнь избегал подобных привязанностей эмоций. Хватило близнецов, которых он старательно вытравил из памяти. Ураумэ конечно ему мелюзгой достался, но мелюзгой талантливой, вполне автономной и умеющей о себе заботиться, поэтому с ним и хлопот толком не было. Бывало, приходилось этого дурня по юности и неопытности вытаскивать из передряг, если в дело вступали мощные маги, способные противостоять холоду, но чаще всего Ураумэ справлялся сам, и Сукуна в нем эту самостоятельность очень ценил.              Ну а больше он к себе так никого и не подпустил.              Была конечно эта припизднутая Ёродзу…              Сукуну передернуло. Любовь с первого взгляда до первого рассечения, блять. Еще и на место Ураумэ претендовала.              Так, ладно, а че с Алисой-то делать?              Тут же себя одернул: решил ведь не лезть и не помогать. К тому же от Волкова Сукуна рассчитывал держаться максимально подальше — понимал, что сейчас не в том положении, чтобы тягаться с королем этой территории. Ему бы остатки своей хоть как-то отстоять.              Как же хуево быть хрупким и беспомощным человечком.              Вибрация в кармане тонко намекнула на чей-то звонок. Сукуна достал его, глянул на экран.              Будаев.              — Здорово, заебал. Че надо?              — Завтра на тренировку приедешь?              — Если бы что-то поменялось, я бы сказал. Приду после занятий.              По ту сторону что-то зашуршало, хмыкнуло.              — Че за занятия? Пошел учиться танцевать на пилоне для своего парня?              Сукуна закатил глаза. Эти намеки на голубизну когда-нибудь закончатся?              — Да, тебя удивить решил к годовщине знакомства. Уже присматриваю эти, как их… стрипы. Как относишься к розовому латексу?              До психованных воплей в динамик три… два…              Сандар натурально заржал. Гыгыкал заразительно, падла такая, секунд десять, затем понемногу успокоился.              — Не, серьезно. Че за занятия?              Небо над головой темнело, менялось на глазах — рваными кляксами наползали тучи, скрывая под собой переливы сиреневого и бордового. Поднялся ветер, в воздухе густо запахло озоном.              Близилась гроза.              — Да в автошколу же. Буду открывать категорию А.              — О как. А медкомиссию, получается, прошел? И как тебя тогда такого ебнутого психиатр не завернул еще на подходе к кабинету, — озадаченно поцокал языком Будаев. Тут уже сожрал собственный смешок сам Сукуна. Еще чего — смеяться над шутками этого убогого. — Совсем там что ли в глаза долбятся…              — Если у тебя все, то отбой.              — Мож завтра по пиву? — выпалил Сандар прежде, чем Сукуна отключился. Тот застыл, снова чувствуя растерянность. Разве прибухивать вместе — не прерогатива друзей? Ну или хотя бы приятелей.              — Ты на солнышке перегрелся?              — Да… скучно мне. Аюнка завтра на работе до самого вечера, а тут как назло погоду хорошую обещают, и как раз неподалеку бар прикольный открылся. С крафтовым пивом и все такое. Там на террасе можно посидеть. Я уже к ним гонял.              — Не думал, что ты ходок по таким местам, — шея затекла до онемения, лопатки уже ныли от жесткого дерева, и Сукуна сел, с хрустом потянувшись. — Какая тебе крафтуха, ты ж заводское быдло.              — Ой, ну тебя нахер. От заводского быдла слышу, — обиделись по ту сторону, засопели возмущенно и отключились.              Приплыли, блять. В декабре пиздятся в заброшенном доме не на жизнь а на смерть, в феврале показательно фыркают друг на друга на работе, в преддверии апреля ходят на совместные тренировки и после пропускают по пивку. Житуха — огонь. Сукуна ж всегда о таком мечтал.              Хотя, если так подумать, а что он потеряет? Хоть какое-никакое, а разнообразие. А то от вскопанных грядок, выученной теории и двойных смен уже рябило в глазах. Словно у него вовсе нет выходных.              Длинные гудки сменились короткими, и парой минут позже Сандар перезвонил сам.              — Че? — уточнил он вежливо и явно запыхавшись.              — Дрочил там что ли? — поддел его Сукуна. — Надеюсь, хоть на меня?              Он понимал, что ходит с такими шутками по охуенно тонкому льду, но Будаев снова рассмеялся.              — Пиздец ты в себя поверил, Рёмен. Так че надо?              — Согласен.              — Выйти за меня замуж? Можно я сам выберу кольца?              — Я так и не понял, в какой момент мы от взаимной неприязни перешли к гейским шуточкам, — задумчиво почесал колючий подбородок Сукуна, мысленно отметив про себя, что пора менять станок. — Возможно, в прошлую тренировку тебе слишком понравилось быть в захвате бедра. Но если ты перестанешь хохмить почем зря, то может с задержкой, но все же дойдет, что я не против выпить с тобой завтра пива. Причем я пиво не люблю.              В динамике помолчали многозначительно, заставив нервничать — неужели уже передумал? Получится, что Сукуна навязывается.              И наконец важно произнесли:              — Тогда захвати с собой че нормальное чтобы переодеться. Неохота в модное заведение идти, как два пентюха.              — Пентю… а, неважно. Забились, — и отключился скорее, пока Сандар не навалил еще с пол-дюжины кринжовых шуток. Этот мог пошутить и про мытую жопу.              Не то чтобы он не готов был поддерживать такой сортирный уровень юмора, но не с Сандаром. Точно не после того, как его кулак оставил на фейсе Сукуны шрам. Уже побелевший, тусклый, малоприметный — но ведь сам Сукуна знал, что он там есть! Знал, что там больше никогда не будут расти эти два чертовых волоска, знал, что если с силой надавить пальцем, то почувствует бугорок неровно сросшейся кожи.              В соседнем доме вспыхнул свет, озарив небольшую уютную кухню, где Сукуна привык пить чай уже больше, чем у себя. В окне промелькнул ссутуленный силуэт Алисы, и опустилась тяжелая занавеска, отрезав ее от Сукуны. Ему на секунду стало тоскливо: завтра они с Сандаром отмутузят друг друга под надзором Карена, приведут себя в порядок и отправятся безбожно чилить, а Алиса будет все так же трястись от страха, вспоминая то видео. Сукуна уже понял, что мысль о том, что та теперь накрепко повязана с Владом свидетельством его зверств, не давала ей ни спать, ни есть, ни даже дышать полной грудью. Алиса стала тревожной и нервной и очень, очень грустной.              Грустнее обычного.              — Я ее не жалею, я ее не жалею, мне на нее абсолютно похуй, — бормотал Сукуна по дороге к собственному дому. Действительно, почему ему не должно быть похуй на какую-то девчонку              которая, блядь, упорно продолжала ему сниться!              И он точно знал, что однажды сдастся этим снам со всеми потрохами. Слишком сладко Алиса в них стонала, подавалась к нему бедрами и хваталась за его руки, оставляя на них отметины от ногтей. Сукуна уже дважды успевал проснуться буквально в последний момент.              В его жизни такого никогда не было. Чтобы он брал силой — да. Чтобы его самого захотели — нет. Поэтому в какой-то момент Сукуна даже начал малодушно радоваться этим снам: какой-никакой, а новый экспириенс.              Типа… вау, я тоже могу быть желанным.              Не наяву, правда, но и это лучше чем ничего.              — Мы и не надеялись увидеть подобное, когда решили дать тебе второй шанс.              По позвоночнику пронеслась россыпь мурашек. Не тех приятных, когда Алиса во снах стонала его имя и выгибалась под ним — а ледяных, злых, кусачих. Чур меня, чур меня, и быстро дунуть в сложенные в круг большой и указательный пальцы. Да только ж не поможет против этих.              Сукуна выбрал методику игнорирования. Уже поставил ногу на порог дома, когда на плечо опустилась тяжелая рука.              — В последнее время ты слишком осмелел, дитя. Не смей делать вид, что мы пустое место.              Он резко, до болезненного хруста в шее, обернулся и с вызовом уставился на тень в капюшоне, нависшую над ним. Для этого пришлось неудобно задрать голову — шея заныла еще сильнее.              — А то что? А?              — Проучим.              — И как же это? — он плечом подпер дверь и сунул руки в карманы, глядя исподлобья. Со стороны, небось, выглядел, как гопота какая-то — в драных домашних шмотках, в которых обычно работал на улице, с растрепанными волосами, пропахшими костром. Наверняка еще и пара пятен сажи где-нибудь на скуле притаилась — прикрывал лицо ладонью не раз, спасая глаза от дыма.              — Смотри, — и длинный бледный палец с голубоватой ногтевой пластиной вытянулся в направлении дома Лидвинских. Там, во все еще незадернутом окне общей комнаты, была видна Алиса. Расставляла подушки на диване, протирала пыль на полках. Шевелила губами — наверное, под музыку убиралась.              — Предлагаете за Арису понаблюдать? Подождите, дайте хоть за стулом сбегаю.              Рука снова опустилась на плечо и сжала так, что стало больно дышать. Еще немного — и затрещат кости.              — Смотри.              В следующую секунду Алиса охнула и согнулась пополам, держась за живот. Медленно сползла на пол и исчезла из вида.              — Вы на нее месячные что ли наслали? — фыркнул Сукуна, стараясь не поддаваться закипевшей в крови ярости.              — Цистит. Не смертельно, но больно настолько, что малютка Алиса сейчас даже выпрямиться не сможет. Ай-ай-ай, Рёмен Сукуна, она ведь даже не болела им каких-то пару минут назад. Что ты наделал?              Ужасно захотелось плюнуть туда, в черноту под капюшоном. Прям от души, с оттяжечкой. И хорошо бы ядом.              — Подумай дважды, прежде чем это делать, дитя. Мы ведь можем придумать для Алисы что-то мучительнее воспаления.              — Держу вас в курсе, что вы конченые уроды, — процедил Сукуна, оттолкнул Высшего плечом и зашагал по направлению к соседям. Вошел, даже не стучась — с этой дуры станется проползти по дому скрюченной креветкой, чтобы ему открыть. Вслед несся смех.              Самым пугающим в этом смехе было то, что он был довольным.              — Подумаешь, — пробормотал Сукуна, закрывая дверь и отрезая Лидвинских и себя от демиургов. — Когда-то и я таким был.              Нет. Таким, как Высшие, он не был. И никогда бы не смог таким стать.              А жаль. Сукуне никогда не доводилось убивать богов.              Он бы хотел узнать, каково это.              Алиса выглядела откровенно плохо, но подле нее уже крутилась бабка и Вит. Вит причем буквально крутился. От плохого каламбура в носу засвербило.              — О, Сукуна! Поможешь нам отнести ее на кровать? — спохватился Вит. Бабка лишь подозрительно уставилась на него мутноватыми глазами.              Алиса, оказавшись у него на руках, приникла виском к его плечу и закрыла глаза.              — Традиция, да? — шепотом произнесла она.              — Чего? — не понял Сукуна.              — Ну ты меня снова на руках несешь. Уже паттерн пошел.              — Могу бросить прямо тут.              — Не надо. Боюсь, станет больнее. Что это за ерунда вообще, я себя хорошо сегодня чувствовала…              За малым не ляпнул, что цистит — он-то точно это знал. Поэтому начал вслух перебирать варианты.              — Что-нибудь по-женски? Хм… че там… воспаление яичников, придатков… цистит?              — А ты неплохо разбираешься, — одобрительно глянула на него из-под ресниц Алиса. По лбу скатилась капля пота. — Последнее, кстати, подходит. Где-то в аптечке должен быть монурал, главное, чтобы не оказался просроченным.              Сукуна ногой толкнул дверь в спальню Алисы и бабки и положил ее на постель, стену над которой украшала гирлянда в виде звезд. Оказался он здесь впервые, и теперь с любопытством водил глазами по сторонам. Половина, принадлежавшая Алисе, выглядела скромно, почти по-спартански: узкая кровать, заправленная стареньким вязаным пледом, подле нее — табуретка с расположившимся на ней настольным зеркалом. Тут же лежали тюбики с кремами, стояла бутылочка лака для ногтей и гигиеничка.              Даже шкафа у Алисы не было: только расшатанная и явно уже отжившая свой век напольная вешалка в углу за кроватью. Единственным украшением этой части спальни была та самая гирлянда, по которой Сукуна определил, кому какая постель принадлежит. Он воткнул вилку в розетку — гирлянда засветилась теплым желтым светом, подарила комнате немного жизни.              Этой самой жизни гораздо больше было там, где спала бабка. Тут был платяной шкаф — небольшой, но все же. Кровать была помассивнее и украшена резьбой по подголовнику. В углу стояло трюмо, на столбиках которого висели бусы.              У Алисы он не увидел ни одного украшения.              — Сестрен, держи, — через порожек с заносом влево вкатился Вит, едва не расплескав воду в стакане, который сжимал в руке. — Ты вроде сказала про монурал — я уже нашел его. Еще пару месяцев будет годен, так что пей давай.              — Спасибо, — выдохнула та. Выпила таблетку и отвернулась от всех, съежившись на боку. — Идите, а. Терпеть не могу, когда меня такую видят.              — Лисунь, а бабуля там тебе уже кисель варит.              — Я посплю пока. Разбудите, как он будет готов и немного остынет.              Вит поманил за собой Сукуну, и они покинули комнату, прикрыв за собой дверь.              — А ты чего приходил-то? Это, если что, не попытка тебя отсюда выставить, — Вит явно успел за долю секунды считать на лице Сукуны растерянность, переплавившуюся в раздражение. — Просто ты примчался сразу же, как Алисе стало плохо.              — Я уже собирался зайти в дом, но увидел, как она упала, — даже врать не пришлось. Просто немного умолчал.              — Понял, — кивнул Вит. — Пойдешь со мной на кухню, или не хочешь, пока там бабушка?              — Я вашей бабки не боюсь, — окрысился тот, и пацан засмеялся.              — Знаю! Ты просто ее избегаешь.              — Прямо как твоя сестра избегает нормального шкафа, зачем-то храня шмотки на турнике-недоросли.              Вит недоуменно моргнул, затем понимающе хмыкнул.              — Ты про то, что она не вешает свою одежду в платяной шкаф бабули? Сукуна, ты… хм… знаешь, что такое «Красная Москва»?              — Нет.              — Что ж, считай, что тебе повезло. Мы вот знаем эти духи, и знаем любовь к ним нашей бабушки. Поверь, худшее, что может случиться с вещами — это оказаться в замкнутом пространстве тет-а-тет с открытым и почти — но только почти! — пустым флакончиком «Красной Москвы».              — Как-нибудь понюхаю. Слишком заинтриговал.              — Земля пухом твоему обонянию, — скорбно сложил ладони на груди Вит.              Они помолчали с минуту. Сукуне было интересно, поговорили ли за это время брат с сестрой, потому что визуально в их отношениях как будто все осталось прежним — ни тепла не прибавилось, ни холода. Но лезть в это не хотелось.              Во-первых: кто он нахер такой, чтобы о подобном спрашивать?              Во-вторых: в какой момент ему перестало быть насрать?              В последние дни Сукуне самому становилось страшно от того, как на самом деле он изменился. Ему решительно не нравилось то, что он нормально взаимодействует с Сандаром, изрядно сблизился с Алисой, играет бок о бок с Витом — даже чертов попкорн наконец распробовал! — и вполне себе влился и в коллектив на работе, и в деревенскую жизнь. Это все для нормальных людей, которые были рождены правильными, подходящими, с обточенными и гладкими каемками своих деталей пазла, которые легко подойдут к деталям других людей. Вот у них точно получится какой-нибудь рисунок.              А Сукуна — ебучий шестигранник с зазубренными краями. Всегда таким был. Таким и должен остаться.              Правда, спрашивается, зачем тогда ему второй шанс, если он собирается прожить новую жизнь таким же бобылем, как и до этого?              Вит оборвал его поток самокопания. Тронул за руку и аккуратно спросил:              — У тебя все хорошо?              — Че за вопросы, — тот отдернул ладонь и потер место прикосновения мальчишеских пальцев. — У меня всегда все хорошо.              — Ну и хорошо, — улыбнулся Вит.              Не поверил, засранец. Наверняка увидел внутренний раздрай.              — А у тебя с сестрой? — вот сука, язык его враг его. Отрежет нахер! Лучше быть немым, чем тупым.              Вит вопросительно склонил голову набок, и Сукуна с неохотой уточнил:              — Вы ведь тогда поговорили?              — Неа. Алиса была тогда такая расстроенная и замученная… захочет — поговорит. Я сам эту тему поднимать не буду.              — То есть тебе норм жить с ненавистью с ее стороны?              — Слушай, — Вит задумчиво потер щеку и поморщился, обнаружив под пальцами назревающий прыщик. — Я правда сам думал, что она меня ненавидит. Уверен, даже и Алиса того же мнения. Но тут есть загвоздка, до которой я не сразу дошел. Только недавно понял.              — Виталя, Алисушка! — раздался голос бабки из кухни. — Почти готово!              — Алиса спит пока, а я скоро буду, — отозвался Вит, повысив голос на тон, чтобы старуха его услышала, и снова глянул на Сукуну. — Ты ж сто процентов знаешь ситуацию, да?              — Что твоя дура-сестрица поперлась к Волкову? Ага.              Вит потемнел лицом.              — Еще раз назовешь Алису дурой — и больше можешь сюда не приходить. Да, она пошла на отчаянный шаг. Наверняка влезла в огромные проблемы.              — Ты не представляешь, в какие, — буркнул Сукуна.              — Такое делают только по огромной любви — зачастую болезненной, неприглядной и в целом такой, какую не покажут в семейных комедиях. Если бы сестра меня ненавидела по-настоящему и держалась только на чувстве ответственности, она просто продолжала бы кормить меня фенобарбиталом. Этого было бы достаточно — выполнять указания врача, помогать мне пережить приступы, которые не смог купировать препарат, смотреть на то, как я угасаю. Без шуток, многие бы так все и оставили. Но не Алиса. Поэтому мне не нужны ее извинения и объяснения, что она на самом деле меня не винит в смерти родителей. Ее поступок говорит лучше любых слов. Понимаешь?              Сукуна, помедлив, кивнул.              Весь вечер, придя к себе, думал о том, что слишком изменился: готовя ужин, пытаясь сосредоточиться на книге, засыпая под ставшим слишком тяжелым и жарким одеялом.              Думал, пока ехал в Рязань утром. Думал, пока сидел на теории вождения и фиксировал объяснения преподавателя где-то в уголке памяти — все равно знал, что когда потребуется, он точно сможет оттуда эти знания извлечь.              Думал, пока они с Сандаром тренили под надзором Карена. Пока ел домашнюю брынзу, которой тот их угостил после занятия. Пока они вместе кормили Жульку — раза с третьего Сукуна смог побороть неприязнь к тощей псине. Правда, чуть не сдался ей снова, когда та облизала ему всю ладонь, перемазав слюнями и крошками пережеванной до этого булки. Сандар долго ржал над его лицом.              — Че такой квелый, а, — толкнул Будаев его в плечо, пока они шли в общагу купаться и переодеваться. — Норм же позанимались.              Сукуна лишь отмахнулся. Объяснять не хотелось. Да и че он скажет?              «Короче, тут такое дело. Я на самом деле древний злобный дух, терроризировавший Японию тысячу лет назад. Никого не любил, всех презирал, уважал только магию, которая была в моем мире в избытке. Меня выволокли из посмертия в эту страну, заставив жить жизнь по-новому, и все то, во что я до этого верил, оказалось какой-то абсолютно нерабочей хренью, не применимой к этой реальности. Я стал испытывать слишком много непривычных эмоций, запутался в них, и мне это пиздец как не нравится»              В принципе, перед таким монологом можно заранее позвонить в городскую дурку и вызвать санитаров. Просто чтобы сэкономить Сандару время.              В баре они оказались через час. Время было послеобеденным, но ранним, офисники еще не покинули бизнес-центры и не отправились заливать рабочие печали горечью «Гиннесса», поэтому в зале было вполне свободно. Терраса и вовсе была совершенно пустой, так что они расположились там.              — Ты вообще никакое пиво не любишь? Тут прикольная крафтуха есть. Мне нравится эль со вкусом клубничной жвачки, сладенький такой, — Сандар ткнул пальцем с обкусанным ногтем в свеженькое, похрустывающее новизной ламинированное меню, и тут же стушевался, сообразив, что ляпнул лишку.              — Чел, мне казалось, что такие как ты должны разве что Балтику девятку пить, — оскалился Сукуна. Будаев оскалился в ответ. — А ты, видимо, из тех, кто всем прочим коктейлям предпочитает Космополитен?              — Че за намеки такие пошли… пидорские, — набычился тот, но до ссоры они так и не успели дойти. К столику подошел официант, и Сандар под насмешливым взглядом Сукуны заказал тот самый клубничный эль, а потом сообщил: — Я тебя угощу, но выберу на свое усмотрение.              — Рискни здоровьем, — сложил он руки на груди, откидываясь на плетеную спинку стула.       — Вот это, по-братски, — Сукуна так и не увидел, в какое из наименований ткнул Сандар. Да и ему в целом было без разницы — пиво и в Африке пиво, хоть томатный гозе, хоть молочный стаут.              Как выяснилось через пару минут, он заказал для Сукуны настоящее японское пиво, которое привозили сюда крошечными партиями: кому повезло, тот попробовал.              Им повезло.              — Мне самому оно в прошлый раз не особо зашло, — пояснил он, пока бармен откупоривал со звучным «пшш» обе банки и выливал в высокие начищенные бокалы пенящийся напиток — у Сандара с розовинкой, у Сукуны классического пшеничного оттенка. — Но я подумал, что тебе может понравиться.              — Думаешь, мне нравится все, что связано с Японией, только потому что это моя родина? — фыркнул тот и сделал глоток. Пиво как пиво… но и впрямь прокатилось по пищеводу каким-то особенным теплом.              Прикрыть глаза и представить, что вокруг — совсем другая страна, другая культура, другие люди.              — Ну я подумал, ты может скучаешь по ней, — просто пожал плечами Сандар и отпил свое пиво, жмурясь от удовольствия.              — Думать явно не твое.              Что угодно, только бы не палиться позорно тем, что он действительно скучает. И любые джинсы и рубашки с радостью бы променял на хакама и кимоно.              — Че, за встречу? — пропустил Сандар грубость мимо ушей и поднял бокал.              — Ты идиот? Мы встретились еще два с лишним часа назад, — но поднял свой. Звякнуло стекло о стекло, в воздухе сильнее запахло пивом — то плеснулось на деревянный стол. Сандар прыснул, потянувшись за салфеткой. За оградой террасы пробежали дети с воздушным змеем, пронесся курьер на самокате, на крыше бара неистово загулили голуби, шелестя крыльями. Весна набирала обороты — сегодня солнце по-настоящему грело, а не светило. Сукуна стянул куртку, повесил на спинку стула, сделал еще пару глотков и снова закрыл глаза, уже не пытаясь мысленно оказаться в Японии.              В советской России ему было вынужденно-привычно, по-чужому знакомо, и… не так плохо, как он поначалу думал?              Как-то далековато зашла его симуляция нормального члена общества. Ведь собирался просто притвориться, чтобы не потерять прежнего себя, но прежний Сукуна так отчаянно никуда не вписывался и при этом не мог больше ломать под себя неудобные рамки, что пришлось стать              соседом              коллегой              дру… нет, ну это уже перебор.              Вот Сандар ему кто? Ну помимо того что коллега и бесячий хуй, который сегодня ему такого поджопника отвесил, что Сукуна украдкой старался сидеть на самом краешке стула. Явно же они не друзья?              Хотя всплывает вчерашний вопрос — какого хрена они тогда сидят тут в будний день в два часа дня пополудни и пьют пиво, наслаждаясь почти апрельским теплом?              — Че, как там Алиска? Какая-то она невеселая стала, — бесцеремонно выволокли Сукуну из омута мыслей. Тот пару раз моргнул и прикинул, что надо бы себе купить очки с поляризацией, чтобы не слепнуть на солнце, как крот.              — Я что, ее бодигард? С чего ты взял, что я знаю, как у нее дела?              — «Бодигард», — передразнил его Сандар. — Рашн, мазафака, ду ю спик ит? Ну епта, а кто с ней живет чуть ли не в соседней хате?              — Не чуть ли, а в соседней, — Сукуна сунулся в карман куртки за сигаретами. На днях наконец-то закупился табаком, фильтрами и папиросной бумагой — прикинул, что не готов возиться с капризными машинками, зависящими от степени влажности и размера нарезки листа, и просто решил делать все сам. Глядишь, и Алису научит.              Опять, блядь, про Алису! Да что ж такое-то?!              — О, ты теперь в портсигаре, как Алиска, сигареты свои хранишь?              Опять. Чертова. Алиса!              — Угу. Делаю дома самокрутки сразу на весь день, — Сукуна сунул сигарету в зубы, крутанул колесико новой зажигалки — раз уж решил обстоятельно тратиться на это дело, то сразу купил себе Зиппо, как у…              Блять.              — У Алисы проблемы? Я в ночную видел ее с покрасневшими глазами.              Блять!              — Проблемы, но пока она сама тебе об этом не расскажет, это не твое собачье дело.              — А может, я помочь чем смогу.              — Сомневаюсь, чувак.              В синее небо взлетело колечко дыма, следом сразу же — поменьше. Магия. Единственная подвластная ему теперь, видимо.              Гэндальф с АлиЭкспресс, чтоб его. Единственный посох — и тот только в штанах.              — Ну ты хоть вкратце ситуацию обрисуй, — попросил Сандар, и Сукуна недоверчиво на него покосился. Телефон на столе дернулся, и он тапнул по экрану, снимая блокировку.              «Спасибо, что вчера помог. Снова»              — О, как раз она пишет, — пальцы быстро забегали по сенсорной клавиатуре.              «Делов-то»              Подумал, вздохнул, написал еще одно сообщение вдогонку:              «Лучше?»              «Да. Тебя снова дома нет? Работаешь?»              «Нет. Утром автошкола, в обед тренировка, после обеда пиво с Сандаром»              В ответ пришло три ошарашенных эмодзи.              «Я не знаю, от чего больше в афиге. От того что ты пошел в автошколу, или от того что ты тусишь с Сандаром. Не верю, кароч. Скинь селфи!»              Сукуна хмыкнул.              — Требует от нас селфи.              — Ну епта, давай.              Блять, увидел бы это Юдзи — выдал бы писк на ультразвуке и помер от восторга. Злейшее из созданий Нихон делает себяшку с парнем, который его отпиздил пару месяцев назад, а теперь набухивает посреди бела дня.              Паноптикум какой-то.              Кажется, Сукуне это нравится.              В этот раз от Алисы пришло сердечко.              «Это так круто, что вы наконец нормально общаетесь! Надо будет Димке сказал, что он мне косарь проспорил. Он месяц назад сделал ставку что вы с Сандаром друг друга поубиваете, а я сказала, что подружитесь»              «Мы не друзья»              «Пока что»              И чертов подмигивающий смайлик. Вот же бестия.              «Кстати раз ты в Рязани, купи плиз пару йогуртов Виту! Я тебе щас фотку скину, чтоб знал, какие брать»              Сукуна дернул плечом. Можно конечно завыебываться и отказаться, но… нахера? Ему реально не трудно зайти в ближайший супермаркет. Вон, на углу как раз вывеска.              Не переломится же? Не переломится.              «Лады»              Тут же прилетела фотография этикетки — и небольшая сумма от Алисы. Сукуна чуть пивом не подавился. Не позорилась бы, а. Он с нее все равно ни копейки не возьмет.              Может, Сукуна богатеем и не был, но становиться таким никчемным крохобором в его планы точно не входило.              Деньги отправились обратно на счет Алисы.              — Так че, не расскажешь?              — Неа. Спроси у нее сам, если так интересно.              И одним большим глотком допил остатки пива.                     Алиса растерянно вертела в руках банку газировки, пока брат с довольной моськой уписывал свой йогурт. Заходить Сукуна не стал — сунул ей в руки небольшой бумажный пакет, махнул Виту и был таков. В пакете оказались йогурты, причем больше двух штук, ее любимая газировка без сахара, которую она иногда брала в ночную смену вместо энергетика в качестве плацебо, чтобы казалось, что совсем не хочется спать, и — внезапно — упаковка обезболов. Хороших, недешевых. Алиса себе такие обычно не брала.              — Вот так я когда-нибудь моргну, выморгну, а вы уже женаты, и у вас трое детей, — облизывая ложку, произнес Вит. — Сестрен, таблетки — это тебе не цветы, тут уже другой уровень заботы.              Алиса что-то невнятно пробурчала. Сама не поняла даже, что сказать-то собиралась.              — А вообще, Сукуна вроде парень неплохой, но какой-то он холодный. А об холод тоже можно обжечься.              — Это что за экстракт ванили тут разлился по кухне? — кисло спросила она. — И что значит «холодный»? Холодными бывают зимы, напитки и трупы. Сукуна ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим не относится.              — Холодными бывают еще и люди. Такие понятия не имеют, как любить, а если и влюбляются, то не знают, что с этим делать, и в итоге ранят и себя, и другого человека, и еще немножко окружающим достается.              — Олег, получается, тоже был холодным? — она не помнила, чтобы прежде они обсуждали ее личную жизнь вот так открыто, но остановиться уже не получалось. А еще очень хотелось ввернуть, что ничего между ней и Сукуной нет и быть не может, но отчего-то никак не получалось это озвучить.              Вит посмотрел на нее с самым серьезным видом.              — Нет, Лисунь. Олег был долбоеб.              Алиса ржала так, что не нашла в себе сил отругать брата за обсценную лексику.              Лежа в постели поздним вечером того же дня, она прокручивала в голове все, что свалилось на нее за последние недели. Воспоминания сплетались в длинную спираль. В глазах двоилось, дышать стало нечем — легли невидимой удавкой. Алиса заморгала часто-часто, прогоняя навернувшиеся слезы.              Хорошо, что Вит не знает всей глубины задницы, в которой она оказалась. Ему и не нужно — пусть живет и радуется, а она уж справится как-нибудь с остальным. Об истинном положении дел она рассказала только Сукуне. Не хотела до последнего — перед глазами каждый раз вставало приторно-доброе лицо Влада и его шепот про их общий «секретик», но очередная тяжелая смена выбила Алису из колеи, и она, затащив Сукуну в укромный закуток, пока они ждали автобус, выдала как на духу все, что произошло в клубе. Ей необходимо было с кем-то поделиться, кому-то признаться в том, что видела, услышать, что она все это придумала и такого не могло быть…              Сукуна ей этого, само собой, не сказал. Затянулся глубоко, дослушав ее рассказ, и выдохнул:              — А я говорил. Бешеный зверь.              — Как под такими монстрами земля не разверзается? — подняла она глаза на него. Сукуна вдруг потускнел и отвернулся. Алисе отчего-то стало неловко.              Позже пришел стыд.              Стыд перед Витом: за то, что накричала и так потом и не извинилась нормально, за то, что сгоряча рубанула по нему больным и несправедливым, за то, что не придумала чего-то получше и подставилась сама и брата, считай, тоже подвела под монастырь. Да что там, и бабулю тоже. Едва ли те двое малышей, чьи трупы ей показывал в видео Волков, были напрямую в чем-то перед ним виноваты — вина лежала на родителях, а детей так, зацепило взрывной волной.              Только бы этого не произошло с ее семьей…              Тщетно Алиса пыталась себя успокоить, мол, буду просто ему своевременно платить, и все будет хорошо. В глотке стоял ком от понимания, что в любой момент Влад мог припомнить ей то, что она все знает. Из прихоти ли, или еще из каких-то садистических побуждений — но он мог сделать с ней все, что захочет. И от этого бросало в холод.              Как противостоять несущейся на тебя лавине?              Помимо стыда перед Витом Алисе было стыдно перед бабушкой. Перед доброй, милой, славной бабулей, жившей в благом неведении перед тем, что вытворила ее внучка, каких слов наговорила брату, и каким оказалась человеком.              Конченой сукой. И плевать, что раньше Алиса себя таковой не считала.              Вина мазалась на нее слой за слоем: не желаете ли отведать десерт из Алисы Лидвинской? Чувствуете легкую горчинку, отдающую пеплом? Это отвращение к себе. Вот эти темные пятна лучше обходите стороной, это вовсе не шоколад, это приступы селфхарма. Палец уже который день был заклеен пластырем — просто чтобы Алиса не добралась до измученной кожи и не расковыряла корочку из засохшей крови.              Короче, говно, а не десерт.              Как и жизнь Алисы.              Как и сама она.              Перед Сукуной тоже было стыдно. Рассказала ему это дерьмо, да еще и тогда херни всякой наговорила, пока она ее на руках домой нес…              Причем в глубине души Алиса понимала, что вот он ее точно не осудит, слишком он был специфичный человек в плане морали. Но все равно рушить устоявшийся образ доброй девочки, к которому тот наверняка привык, было страшно.              А еще…              Алиса свернулась в комочек под одеялом, натянула то до самых ушей, словно боялась, что кто-то прочитает ее мысли. Словно одеяло убережет от этого. Как в фильмах ужасов: заберешься с головой, и ты в домике.              А еще…              Алиса упрямо думала о чем угодно, кроме этого. Думала о том, что пора бы поменять подушку, ну или хотя бы набить ее новыми перьями, но лучше — все-таки подобрать ортопедическую. Думала о том, что приготовленная сегодня в кокосовом молоке курица оказалась чертовски вкусной. Думала о том, что завтра очередная рабочая смена, где она встретится с Сандаром и Сукуной.              А еще как же это до одури приятно когда красивый сосед со скверным характером несет тебя на руках              Алису скрутило от этой мысли почти так же сильно, как от приступа цистита накануне. Ну нет, нет-нет-нет.              Она не будет вспоминать его руки              теплые, надежные, с проступающими венами и шероховатыми мозолистыми пальцами              Она не будет вспоминать его грудь              широкую, к которой так удобно прижаться и слушать, как в клетке из ребер, увитой сетью из мышц и вен, бьется могучее сердце              Она не будет вспоминать его ключицы              единственное хрупкое, что было в Рёмене Сукуне — беззащитно-тонкое, нежное, водить бы и водить по их очертаниям кончиками пальцев, наблюдая за тем, как кожа покрывается мурашками              Так ну-ка стоп.              Алиса повернулась с боку на бок, ткнулась лбом в стену, прислушалась к ровному дыханию бабушки.              Давно она так сильно не жалела, что у нее больше нет своей собственной комнаты.              Это все просто от нехватки секса. Гормоны, ничего больше. Упрямое либидо, становящееся в периоды стресса лишь сильнее.              Но господи, как же хотелось прямо сейчас себя коснуться.              «Спи, Алиса, спи. Падай в кроличью нору», — приказала она себе и зажмурилась.              Самообман про гормоны сработал в эту ночь. И в следующую. В следующую за ней даже времени о чем-то таком подумать не было — рабочая смена, как-никак.              Но вот когда Алиса проснулась после нее дома в одиночестве и прочитала сообщение от Вита, что он укатил в гости и бабушку тоже с собой взял, эти самые гормоны бескомпромиссно уложили ее на лопатки.              Еще как назло Сукуна этой ночью постоянно крутился в цеху где-то неподалеку, ненамеренно находясь в поле зрения. А, блин, работа ведь у него такая…              Тренировки и пробежки явно шли ему на пользу — тело молодое, сильное, легко откликалось на любые физические нагрузки и позволяло лепить из себя необходимую форму. Алиса заметила, насколько крепче и мускулистее стали его руки, как соблазнительно на них проступили тугие вены, натягивавшиеся до предела, когда Сукуна подхватывал очередную коробку. Вчера еще и успела зацепиться взглядом за задравшуюся почти до самой груди футболку, когда Сукуна на глазах Алисы залез на небоскреб из ящиков за инфой на стикерах, и парой минут позже спрыгнул оттуда, проигнорировав заботливо приставленную Сандаром лестницу. Низ живота прошибло судорогой при виде широких черных полос (не соврал, значит, что татуировки у него по всему телу) уже заметных кубиков пресса, впадины пупка и уходящей от него под пояс рабочих штанов тонкой дорожки волос. Алиса даже не могла вспомнить, как работала следующие полчаса — очевидно, на чистом автомате.       И казалось бы, ей не привыкать к красивому мужскому телу, ведь у Олега были на месте все восемь кубиков пресса, зад был безупречно подтянут, а ширина плеч была такой, что Алиса легко могла спрятаться за ними сама, да еще и бабушку с братом там укрыть. Но Сукуна... Жилистый, с отточенными движениями, с неуловимо хищной грацией, он не был похож на Олега совершенно ничем. Да и сравнивать их Алисе не хотелось.              Вот какого хрена он весь такой… такой… сукунистый?              Алиса шумно выдохнула и свела ноги.              — Не буду я на тебя дрочить, Рёмен Сукуна, — буркнула она. Села, запустив пятерню в растрепавшиеся во сне волосы, взъерошила их еще больше. Завела ступню под кровать и пальцами ног нашла и подтянула к себе небольшую коробочку. Там лежал тонометр — Алиса еще накануне почувствовала, как шарашит давление, и решила узнать, насколько все плохо.              Но почему-то в руке минутой позже оказался совсем не тонометр, а чертов сатисфайер, прятавшийся все в той же коробке.              — Да блин, — обреченно вздохнула Алиса, разглядывая джентльмена в бабочке, как она уважительно называла свою игрушку. — Дружочек, ты хоть заряжен?              Дружочек приветливо откликнулся на нажатие глухой и низкой вибрацией, становящейся все тоньше и интенсивнее с каждым прикосновением пальца к кнопке смены режима. Алиса выбрала чуть выше среднего — самый любимый — и забралась обратно под одеяло. Даже в полном одиночестве и с задернутыми шторами ей было неловко делать это вот так открыто: словно у кровати стояли невидимые наблюдатели и ждали, пока свершится ее грехопадение.              А потом еще и оценки ей выставят.              Выше среднего, в лучшем случае. Как режим на сатисфайере.              Собственный вздох, когда она себя наконец коснулась, показался Алисе неприлично громким — свободной рукой она поспешно зажала себе рот. Она в целом-то была довольно тихой и стеснительной, и всегда обижала этим Олега. Поэтому если они трахались в машине или на пустой хате кого-нибудь из его друзей, приходилось стонать, как в дешевой порнухе, делая вид, что каждый толчок равен микрооргазму, и приводя Олега этим в дикий восторг. Он не замечал ни фальши в ее неестественно высоком голосе, ни блуждающего по комнате взгляда в ожидании, когда же он сам кончит.              Алиса потом сама все в соло доделывала. Так было проще.              Да о чем она вообще думает, какой Олег?              Когда перед глазами…              Странно, но вовсе не голый пресс Сукуны и не попытки представить его без одежды. Совершенно внезапно оказалось, что даже волосы он зачесывает чертовски сексуально: пястные косточки красиво плавили гладкость кожи, добавляя резкости и теней его рукам, сильнее проступали синеватые вены. Даже ровные, правильной формы и чуть длинноватые ногти черного цвета казались до одури прекрасными, вызывая ассоциации с рок-музыкантами. О да, рукам Сукуны бы пошла гитара.              Или тело самой Алисы.              Она судорожно дернулась, чувствуя близкий оргазм, согнула ноги в коленях и широко их развела. Уже не замечала, что стонет — тихо, почти застенчиво, прикусив нижнюю губу и запрокинув голову.              Вместе с вереницей образов перед глазами — резкая линия кадыка, татуировки, обтекающие точеные скулы и острый подбородок, хищная белозубая улыбка и красивые, красивые, чертовски блять красивые глаза почти что красного цвета, когда на них попадало солнце — его запах. Алиса глубоко вдохнула: так же она дышала, пока он нес ее на руках и в первый раз и во второй. Никакого парфюма, и обычно ей казалось это скучным, но сейчас — простреливало виски диким возбуждением. Запах табака, знакомый ей и привычный, на Сукуне сидел, как дорогой моноаромат, и через него пробивался естественный запах тела. Терпкий, острый, резковатый, как и сам Рёмен, он не отталкивал, а напротив вызывал настойчивое и совершенно непристойное желание ткнуться носом в мужскую шею и дышать так долго и жадно, пока весь он не останется с ней.              Под закрытыми веками на секунду стало совсем темно, как будто Алису вышвырнуло в открытый космос, а затем в этом мраке распахнулись красные глаза.              Сразу четыре красных глаза. Смотрели пристально, не мигая, выворачивая душу.              Странно, неестественно, пугающе — но откуда-то она знала, что это точно Сукуна. И от одного этого непонятного осознания стало спокойно и тепло и…              Оргазм бахнул так, что Алиса чуть свое имя не забыла. Широко распахнув рот и зажмурившись, она скребанула ногтями по простыни, зацепившись заусенцем. Тонкая противная боль прокатилась по пальцу к запястью, но в ту секунду ей было оглушительно плевать. В висках бешено бился пульс, сердце радостно скакало вдоль ребер, как Дикий Билл в своей клетке, внизу живота по влажным бедрам лениво расползалась сытая, довольная истома.              В опустевшей голове осталось ровно одно слово. Экзотичное, нездешнее имя из шести букв: строгое, но смягчающееся на последнем слоге и ставшее слишком, слишком привычным. Алиса едва слышно прошептала его, глядя в потолок: перед взглядом все еще стояли четыре глаза с длинными ресницами и внимательным прищуром.              Сукуна Сукуна Сукуна Сукуна              Она смогла отскрести себя от кровати далеко не сразу, и то поднялась лишь из-за того, что боялась — а вдруг домой вернутся брат или бабушка, а тут она… ну… такая…              Как будто только что ласкала себя, думая о том, какие красивые у Сукуны пальцы и как приятно он пахнет.              Твою ж мать. Катер бы живот надорвала со смеху, если бы узнала, что Алиса кончила не то что не от порно, и даже не от образа голого парня, а от мысли о его запахе. Запахе!              Алису снова ошпарило внезапным стыдом перед Сукуной. Стыдно за свои мысли о нем, стыдно за то, чем тут занималась, стыдно за каждый мазок липкой влаги на внутренней поверхности бедер — стыдно за собственную слабость. Закрыв глаза, отчетливо представила насмешливо вздернутую бровь и размазанную по красивому лицу ухмылку: вот как, значит? Мечтаешь обо мне? Ну мечтай, мечтай, другого ведь тебе не светит.              Приведя себя в порядок и плеснув в лицо холодной воды, Алиса поползла в кухню сварить кофе в джезве. Бросила взгляд в окно и не сдержала теплой, искренней улыбки. Стыд, стягивающий грудь колючими объятиями, немного отпустил.              У двора Сукуны стояла грузовая машина, и оттуда они вдвоем с Пашкой как раз вытаскивали стиральную машину.              Кажется, жизнь у соседа налаживается полным ходом.              Алису согревало видеть это. Она помнила, каким озлобленным и замкнутым Сукуна был поначалу. В глаза смотрел редко, чаще — искоса или исподлобья, недовольно и сердито, а если и глядел прямо, то всегда с вызовом, вымазывая лицо собеседника презрением.              Не то чтобы он сильно оттаял, конечно — все еще нелюдимо обходил сборища молодежи в центре деревни, которые те по старинке называли вечерницами, общался с ними скупо и только по необходимости, но прогресс был очевиден. Алиса не раз видела, как он ранним утром или ближе к ночи выходил из дома на пробежку, а за ним увязывались местные пацаны.              Думала как-нибудь тоже присоединиться, но спортсменка из нее была никакущая, а этот длинноножка с самого начала втапливал так, что пыль стояла столбом.              Перелив готовый кофе в кружку, Алиса выцепила сигарету из портсигара, сунула за ухо и отправилась на улицу. Завтракать не стала: ее воротило от одного вида еды. Недавно пришлось выкинуть любимый чеддер, на который она разорилась через силу, пытаясь убедить саму себя в необходимости нормально питаться. В итоге едва-едва распакованный сыр провалялся в холодильнике почти две недели и успешно там подорожал.              К сожалению, не всякая плесень является благородной.              — Давай так: я тебе помогу с покупкой мотика и, если захочешь, научу перебирать его, но ты взамен сходишь хоть на одну службу в церковь, — влился в уши Алисы диалог между Пашкой и Сукуной.              — Далась тебе эта служба…              — Он сходит, — Алиса подошла ближе. Сукуна ответил ей таким злым взглядом, что внутри все покрылось коркой льда: это о нем она мечтала каких-то двадцать минут назад, лаская себя?              — Ничего себе заявление. Не пояснишь, с чего ты взяла, что можешь решать за меня вопросы веры?              — Просто скоро Пасха, — она оперлась локтями о забор. Сообразила, что не надела куртку, и дернула плечами: утро хоть и было солнечным, а все ж обнимало прохладой. — В этом году она у нас в конце апреля. Даже я пойду на службу, а ведь я агностик. Тихо, Паша, тихо, — засмеялась она, когда тот уже открыл рот, явно собираясь начать ей проповедовать. — Сукуна, я не отбираю у тебя ни в коем случае твою веру. Это просто способ лучше узнать людей, бок о бок с которыми ты живешь. А еще на Пасху вкусная еда, и все идут на кладбище поминать близких, которых уже нет.              — Правильно вообще-то ходить на Красную горку, но ладно, — отмахнулся Паша. — Ром… Рёмен, небось, даже куличей ни разу еще не ел. Моя бабушка такие вкусные делает, на настоящей закваске! Не то что дрожжи эти, которые бродят в животе потом. Алиска, учись закваску делать, не страдай вот этой фигней.              — Я не страдаю, — спокойно ответила она, отпив кофе и затянувшись. — Закваска требует времени и сил, а у меня нет ни того ни того, чтобы ее пестовать. Так что сорян, но дрожжи — мой выбор.              — Из-за этого я не могу есть твою выпечку, — пожаловался Паша, и Алиса едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. К ее удивлению, ответил ему Сукуна:              — Славно. Мне больше достанется, меня абсолютно устраивает то, как готовит Арису. А ты ешь куличи своей бабки.              — Мой хороший, я тебе за это пирожков с яблоками напеку, — пробормотала Алиса, преисполнившись какой-то совершенно внезапной нежности и не замечая, с каким удивлением на нее уставились оба парня. — Вы разобрались с установкой машинки? Моя помощь нужна?              — А ты что, умеешь? — какой же Паша наивный! Алисе пришлось научиться все это делать после переезда, потому что чувствовать себя девой в беде она не любила. Вот и приходилось с помощью интернета, набора отцовских инструментов и такой-то матери налаживать непривычную деревенскую житуху.              — Я и без вас справлюсь, — Сукуна забрал из ее пальцев кружку с недопитым кофе и сделал большой глоток. — Фу.              — Сам ты фу, а это — стопроцентная арабика, — оскорбилась Алиса и выдернула кружку обратно.              — Про пирожки с яблоками ты не пошутила, отенба?              — Неа. Сегодня сделаю.              — Ладно, мне тогда парочку отложи, — встрял Паша. — Раз уж ты все равно будешь печь…              — Обойдешься, — голос Алисы слился в унисон с голосом Сукуны.                     — Расскажи.              Сукуна нехотя оторвался от земляничного чая, который Алиса ему заварила. К коричным улиткам, между прочим. И это всего через пару дней после того, как она лично для него напекла целый противень яблочных пирожков.              Вот дурная же девка, но до чего вкусно готовит!              — Как космические корабли бороздят просторы Большого театра?              Алиса покосилась на Вита, сосредоточенно что-то читавшего с телефона. Тот, почувствовав ее взгляд, посмотрел в ответ и широко улыбнулся, сделав знак «пис».              — Решил приобщить нашего соседа к классике кино. Сосед, к слову, местами ржал, как мерин.              — И где я была в этот момент… — пробормотала Алиса. — Упустила такое зрелище.              — Грядки засевала, которые тебе вскопал Сукуна.              — Так что ты хотела узнать? Попросила рассказать и замолчала, — обратился тот к Алисе.              — Да… подумала, как-то это несправедливо: ты живешь в России уже несколько месяцев, изучаешь нашу историю, нашу культуру, язык знаешь получше многих носителей, но я сама ничего о твоей стране не знаю. Ну знаю, что были самураи, которые делали сэппуку при каждом чихе. Знаю, что у вас было очень затянувшееся средневековье, а потом двадцатый век подарил Японии стремительный прогресс. Знаю, что были две атомные бомбы, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки. А теперь Япония — передовая страна, ставшая олицетворением технического прогресса. Импланты, киборги, полностью роботизированное производство и все такое. Токио, который поглотил ближайшие города и стал громадным агломератом. Круто, должно быть, — Алиса вздохнула, бросив короткий взгляд за окно, где сегодня передавали слякоть и обложной дождь. Малоохтинка тонула в тумане и выглядела почти что заброшенной.              Сукуна тем временем судорожно придумывал, как выкрутиться. Конечно, он, узнав от Вита, что этот мир пошел по альтернативному пути развития в связи с отсутствием взрыва на Чернобыле, начал искать, какие еще есть отличия, помимо все еще существующего СССР, и с удивлением обнаружил, что здесь Япония — оплот киберпанка. Конечно, он листал снимки нынешнего Токио, смотрел видео оттуда и изумленно разглядывал чудовищный то ли муравейник, то ли улей, усеянный голограммами и тонущий по ночам в переливах неонового света. Конечно, он не узнавал эту страну, сравнивая ее то с Нихон тысячелетней давности — дело привычки, что уж тут скажешь — то с Японией, где он недолго, но все-таки жил и успел немного изучить.              Об этой Японии Сукуна не знал ровным счетом ни-че-го.              Он решительно не представлял, что именно сейчас будет рассказывать.              — Да я так-то… жил в довольно глухой деревне, — выкрутился он. — Помнишь, я упоминал довольно странные обычаи, оммёдо… то есть, экзорцизм, и всякое такое? Ну вот, это оно.              Вит и Алиса переглянулись и облегченно выдохнули.              — Вы чего? — нахмурился Сукуна.              — То есть, ты не из якудза, — улыбнулась Алиса.              — А что, похож?              — Сандар как-то спросил меня об этом, типа, может, я что-то знаю о твоем прошлом, и не сын ли ты какого-нибудь крутого кибер-самурая, который потом приедет в СССР в поисках своего отпрыска и устроит тут беспредел. Я отшутилась, но на самом деле призадумалась. Ну и Вит тоже как-то предположил, может, что-то такое было… кгхм… криминальное в твоей прежней жизни, о чем ты не стал бы рассказывать.              От ответной улыбки Сукуны, должно быть, прокисло молоко в вымени соседской коровы.              Если бы Лидвинские знали о его настоящей прежней жизни, то давно утопили бы в Оке. Причем Алиса первая бы привязала Сукуне на шею камень потяжелее, чтобы такой как он больше никогда не приблизился бы к ее семье.              В том, что эта девчонка ради своих близких готова буквально на что угодно, Сукуна уже убедился.              — Для Японии я теперь не существую, гражданином не являюсь. У меня нет там ни дома, ни семьи, да и просто некуда возвращаться. Поэтому про нынешний Токио, его киберкультуру и киберсвятилища мне вам поведать нечего. Я там, честно говоря, и не был.              Алиса и Вит снова переглянулись. От этого стало неуютно. Будто у брата с сестрой на двоих одни и те же мысли, а делиться ими с Сукуной они не спешили.              Ну точно: они согласно кивнули друг другу и повернулись к нему, словно о чем-то немо между собой договорившись.              — Ну и хрен с ней, с Японией этой. Зато у тебя есть мы, — Вит широко развел руки, словно намеревался обнять Сукуну, и тот на всякий случай отодвинулся подальше.              — Трогательно, — процедил он.              — А то! Я старался, — и сложил пальцами обеих рук сердечко. — Но вообще ты ж явно шаришь за культуру древней Японии например. Так что… ну… можешь рассказать не о киберсвятилищах, а об обычных. Я помню, как ты во все глаза разглядывал тот храм, который мы нашли на картах возле Киото — это был явно взгляд человека, который там не раз был.              Алиса молчала, подперев голову ладонью, и просто ждала. Не отводила взгляда ни пока Сукуна собирал воедино разбежавшиеся по закоулкам памяти воспоминания, ни пока сосредоточенно пытался увязать их в целостный рассказ.              Смотрела, выворачивая ему душу, пока он рассказывал.              О, Сукуне было о чем поведать. И про синтоизм, и про буддизм, и про их странный симбиоз, в котором в конечном итоге пришлая религия одержала верх: когда он жил в Японии, там уже вовсю читали сутры. Не то чтобы сам Сукуна тогда особо верил в Будду, ему больше были по душе более древние боги, порой мстительные и всеразрушающие, и Ураумэ поддерживал в этом своего господина, но все-таки это было немалой частью его жизни.              Неспешные ритуалы, сложенные в молитве ладони, шероховатое дерево пола под босыми ногами, шорох раздвигаемых перегородок и влажный, прохладный — или же напротив, душный и жаркий — воздух, смешивающийся с горьковатыми благовониями, от которых почти сразу начинала тяжелеть голова.              Сукуне не было понятно, что такое красота, но в храмах ему всегда нравилось. Не только потому, что здесь на него смотрели с подобострастием, как на воплощенного ками, а еще и потому, что здесь было тише, где бы то ни было. Бо́льшей тишиной его мог встретить разве что собственный дом, выстроенный в лесу, подальше от людских глаз.              Ну или очередное сожженное Сукуной поселение, где не осталось в живых ни одного мужчины, ни одной женщины, ни одного ребенка и старика.              «Может, стоит и об этом рассказать твоим слушателям? Как думаешь, оценят ли они такого тебя?»              Сукуна, как раз объясняющий значение торий, споткнулся о собственные слова. Язык словно превратился в наждак и распух, отказываясь шевелиться. Во рту стало сухо, зубы по ощущениям напоминали заточенный частокол, губы онемели.              «Они так трогательно обрадовались, что ты не из японской мафии! Знали бы Алиса и Вит… знали бы они»              Не узнают.              «Почему же? Боишься, что они после этого отвернутся от тебя?»              Не боится.              «Может, ты слишком к ним привязался?»              Не привязался.              «То есть, если сейчас мы отправим тебя в другой город или даже другую страну — разумеется, любую, кроме Японии — и ты больше никогда с семьей Лидвинских не встретишься, то не будешь возражать?»              Не смейте.              «О, милое дитя»              И снова этот смех.              «Не смейте, — подумал Сукуна, зная, что Высшие это все равно услышат. — Я только наладил свою жизнь тут»              «То есть дело совсем не в людях — а лишь в твоем удобстве?»              «Само собой»              «Дитя, ты лжешь — не только нам, но и себе»              И замолчали, больше никак не проявляя свое присутствие.              — Сукуна? — настороженно позвал Вит, заглядывая ему в глаза. — Тебе плохо? Ты побледнел.              — И молчишь уже битую минуту, — подхватила Алиса. Налила воды в стакан и протянула ему. — Вот, держи.              — Нормально все, — резко ответил он, но воду выпил. — Просто задумался.              — Опять эта нехристь у нас? Вы хоть ему половичок постелите у двери, раз он уже считай не уходит отсюда. Или будку сколотите, путь хату охраняет!              Приперлась, карга старая.              — Ба, ну не надо, — Алиса старательно прятала улыбку в уголках губ, но смешинки во взгляде выдавали ее с головой. — Мы сами его зовем.              — А вот неча! Он жрет как саранча!              — И копает грядки как крот, — под смех сестры провозгласил Вит. — Бабуль, ну правда, чего ты так на Сукуну взъелась?              — Пошел я отсюда, — тот поднялся, даже не пытаясь скрыть раздражение. — А то здесь какое-то «В мире животных» уже началось.              — Ну что за лев этот тигр, — донеслось в спину от Алисы, и теперь расхохотался уже Вит.              Дурдом.              Еще и Высшие вечно приходят в неназначенное время. Сукуна уже заебался видеть их в тенях густого подлеска, когда бегал по вечерам, в углах собственного дома, даже на чертовом рабочем складе за несущими колоннами. Высшие услужливо и немо напоминали, что они всегда где-то неподалеку и готовы выбить его из колеи одним словом, одним жестом, одним действием.              И самое сучное — он ничем не мог ответить. Буквально ничем. Они могли сжечь его дом, лишив жилья, взорвать завод, лишив работы, сделать что-то с Алисой, лишив его человека, с которым он уже привык находиться рядом.              С ней было одинаково легко как говорить — почти обо всем, кроме его прошлого, само собой — так и молчать. Иногда Алиса сама к нему наведывалась, и они просто сидели в комфортной тишине. Порой пересекались взглядами, и она всякий раз ему коротко, но тепло улыбалась.              Сукуна не улыбался в ответ. Просто быстро отводил глаза.              Раньше молчать ему нравилось только с Ураумэ. Слуга знал цену словам, знал переменчивый характер своего господина и понимал, когда лучше его не трогать и не путаться под ногами.              Алиса… тоже это понимала. Заходила, обводила взглядом его жилище — и в том сразу же становилось светлее, будто огоньки гирлянды зажглись под потолком — и по лицу Сукуны каким-то образом читала буквально все. Бывало, шутила с порога, ненавязчиво втягивала в беседу — если видела, что он готов говорить. А бывало, не произносила ни слова. Просто заваривала чай, резала им обоим бутерброды — не то чтобы Сукуна давал ей добро хозяйничать в своем недавно купленном холодильнике, но это по крайней мере было справедливо, ведь в их доме он вел себя так же бесцеремонно — и через несколько минут ставила перед ним тарелку с перекусом и кружку, полную до краев.              Лимон никогда не добавляла, даже если тот был в холодильнике.              Запомнила же.              Так проходил час или два. А потом кто-нибудь из них тянулся за портсигаром, ловил взгляд напротив и кивал головой в сторону двери — пойдем-ка покурим-ка.              Выходили во двор, садились на бревно плечом к плечу, курили. Разглядывали клыкасто ощерившийся в небо лес, следили за лениво плывущими в небе облаками, щурились от слишком яркого и высокого солнца, до слез выжигающего свой оттиск на сетчатке глаз.              Иногда цеплялись взглядами друг за друга, и опять Сукуна проигрывал в этих гляделках, отворачиваясь первым.              А потом, ночью, уже привычно приходили гребаные сны, и все чаще Алиса в них упрямо пыталась развернуться в его руках, посмотреть в лицо, а Сукуна лишь зло поворачивал ее обратно, вдавливал грудью в кровать — всегда его, неудобную, с матрасом, больше похожим на доску садху — и прижимал ладонью голову к подушке, не позволяя ей ни одного лишнего движения.              Стоит ли говорить, что он уже забыл, когда в последний раз нормально спал?              В следующие выходные Алиса потащила его в Рязань. Сукуна как раз собирался расслабиться: ни тренировки в этот раз, ни занятий в автошколе, только пробежка с утра пораньше. Но Алиса ворвалась к нему миниатюрной бурей и с порога провозгласила:              — Мы с тобой сейчас поедем в город смотреть на странные тории!              — Тории? В Рязани? Не смеши.              Стиральная машинка выдала похожий на тоненькое и ехидное хихиканье писк, сигнализирующий о том, что можно доставать вещи, и Сукуна выгреб из распахнутого металлического жерла влажную рабочую форму, пару футболок и нижнее белье с носками.              Запоздало подумал, что надо было и постельное сразу постирать. Отличный повод остаться дома, между прочим.              — Я клянусь тебе! — Алиса чуть ли не с разбегу пронеслась в его спальню и плюхнулась, судя по звукам, аккурат на его кровать. — Ай. А что у тебя с матрасом?              — Он тебе не рад, — хмыкнул Сукуна. — Не помню, чтобы приглашал тебя в свою постель.              — Ты всякий раз заваливаешься на кровать Вита, когда приходишь в гости, так что это моя месть тебе. Кстати, он сегодня как раз в Рязани, там какая-то олимпиада очередная городская, и Вит поехал от своей школы участвовать в одну из гимназий. Сам, прикинь! Я хотела проводить, но он заявил, что ему нужна самостоятельность и сепарация. Давай его там потом встретим? Тур закончится часа через два. Как раз успеем собраться, приехать туда, я покажу тебе эти тории и потом пойдем к гимназии. Она там относительно недалеко, пару остановок проехать и мы на месте.              — Вот это тебя прорвало на треп, — фыркнул Сукуна. Выругался сквозь зубы, обнаружив, что забыл достать из кармана рабочих штанов пропуск. — Слушай, ты когда-нибудь стирала пропуск?              — Естественно. Я после ночных не соображаю ни черта, поэтому раз семь уже было такое. Ты лоханулся, да? Не переживай, он будет работать. Проверено мной лично, — и в дверном проеме показалась сперва растрепанная башка, а затем и сама Алиса. — Ну так что, ты поедешь? Сегодня такая погода классная!              Сукуна скосил глаза за окно. И впрямь — тепло, даже жарковато немного. Можно поехать в футболке, а сверху накинуть, не застегивая, рубашку.       Но самым главным было то, что сегодня Алиса выглядела живой, словно ее наконец отпустило перманентное чувство страха и тревоги.              — Ладно, хрен с тобой. По машинам.              Алиса удивленно на него уставилась.              — Ну в смысле собирайся иди. Я шмотки развешу, переоденусь и можно вызывать такси.              Лидвинская с торжествующим воплем унеслась к себе. Сукуна покачал головой, глядя ей вслед через грязное стекло.              И пришел к неутешительному выводу, что окно надо помыть.              Соседка вернулась чертовски быстро — Сукуна едва успел повесить сушиться одежду на улице, сменить спортивные штаны на джинсы-бананы и надеть вместо растянутой огромной кофты, которую ему отдала еще настоятельница Наталья в храме, простую черную футболку. Принты не любил — слишком кричаще, так что его гардероб в основном состоял из базовых вещей.              Зато все отлично между собой сочетались.              Эх, сюда бы хоть одно кимоно… ну хотя бы хаори.              — Ну что, ты готов? — Алиса топталась на пороге, явно не желая разуваться. Сукуна бросил на нее короткий взгляд.              Затем еще один, подлиннее.              И еще один, уже совсем неспешный.              — Не знал, что ты умеешь носить юбки, — сообщил он ей, пряча кошелек в один карман джинс, а телефон — во второй. Дом позволял себе не замыкать, ну или замыкал и оставлял ключи здесь же, под трухлявым порожком: если в каком качестве местных жителей Сукуна и был уверен, так это в абсолютной неворовливости. — Ба, так ты что, девчонка, получается?              — Иди ты, — хмыкнула Алиса, убирая непослушную прядь за ухо. — Я вызываю такси.              По Рязани расплескалась совсем еще молодая, только проклюнувшаяся зелень. Почки на деревьях набухли и отяжелели, под ноги дорогой из желтого кирпича стелились первые одуванчики. Сукуна не был здесь четыре дня — а казалось, прошли недели, так изменился за это короткое время город.              — Итак, — пропела Алиса, уверенно шагая вперед, к огромному парашюту и двум самолетам, построенным из металлических конструкций. — Здесь у нас символ ВДВ! Рязань — столица воздушно-десантных войск, поэтому тут стоит вот такая инсталляция. На самом деле это опора ЛЭП, и по вечерам она красиво светится.              — Увлекательный экскурс, спасибо, — Сукуна сунул руки в карманы, зацепившись большими пальцами за края. — Но ты, вроде бы, обещала тории. А, даже не так. Странные тории.              — Все верно, — кивнула она. Широко улыбнулась, чуть подавшись к Сукуне.              А затем схватила его за руку и потащила за собой.              — Эй, — он дернул ладонь, но тонкие пальцы сжались лишь крепче. — Арису!              — Вот они! — и Алиса ткнула пальцем в какую-то непонятную конструкцию. Сукуна прищурился, пытаясь рассмотреть в этом тории.              — Это же… Ты в своем уме? Это просто прожекторы, направленные в противоположные друг от друга стороны и выставленные в три яруса.              — Ага. И это похоже на тории.              Они встретились взглядами, и Алиса лучезарно улыбнулась ему.              — Странные тории.              Ему было совершенно нечего на это сказать.              А еще ладонь до сих пор жгло прикосновением пальцев Алисы. Опустив глаза, он обнаружил, что она все еще сжимает его руку.              Нервным движением выдернул ее, и поймал короткий всплеск горечи на лице девчонки.              И вдруг заметил, что веснушек на носу и щеках стало гораздо больше. А ведь до этого и не обращал внимания.              — Ну что, — Алиса снова улыбнулась, но уже куда менее искренне, и заговорила нарочито бодро: — Теперь за Витом?              Гимназия, где проходила олимпиада, вытянулась по улице неприступной серой стеной с обшарпанными дверьми и фасадом, не знавшим ремонта с момента постройки. Сукуна насмешливо разглядывал эту обитель скорби — поверить в то, что здесь делают лоботомию, было проще, чем в то, что в этих стенах подрастает будущее поколение.              Пустили внутрь их с неохотой: Алисе пришлось предъявить паспорт, подтверждающий родство с участником олимпиады. Сукуну и вовсе не хотели пропускать, но она убедила сварливую старуху с багряной прорезью рта и жидким пучком седых волос на макушке, что он с ней, и вахтерша, почмокав губами, махнула рукой, давая добро. Уткнулась было в дешевую околомагическую газетенку «Вестник с той стороны» — Сукуна не раз видел такие, шатаясь по Рязани зимой в поисках работы — но тут же снова уставилась на них.              — У вас этот… калека?              Алиса на секунду окаменела, но гордо вздернула голову и кивнула.              — Ох и проблем тут с ним было. По лестнице в школу подняться не может, пандус ему, видите ли, неудобный, а олимпиада вообще на втором этаже. Ему тут уже сказали, что никто на ручках его нести не собирается, так он, представляете что, потребовал, чтобы олимпиаду перенесли на первый этаж в свободный кабинет! Сказал, нет никакой разницы, в каком из кабинетов заполнять тесты и отвечать на вопросы, а о том, что среди участников будет калека, организаторы, видите ли, знали и должны были позаботиться заранее об условиях. И ведь добился своего!              — И, — в голосе Алисы треснул и разбился лед. — Что не так сказал мой брат?              — Брат ваш, милочка, ремня явно не знал. Передайте родителям, что они плохо воспитали сына!              Сукуна привалился лопатками к стене, наблюдая. Ему было искренне, почти по-детски любопытно, чем эта мизансцена закончится. Пока что он сам испытывал огромное желание наподдать старухе так, чтобы ей самой потом до конца жизни приходилось кататься в кресле, матеря неудобные пандусы.              — Передам, как в следующий раз приду к ним на кладбище, — ласково улыбнулась Алиса. Подошла, наклонилась и почти прошептала вахтерше прямо в лицо, коротко кивнув на разложенную на столе газету: — Веришь в сверхъестественное, да? Так вот знай, что я хожу туда не только повидаться с духами умерших мамы и папы, но и набрать землицы кладбищенской. Знаешь, небось, для чего такую используют, а?              — П-п-погостная п-п-порча, — затряслась от страха старуха. Сукуна тоже затрясся. От сдерживаемого ржача.              Алиса провела по странице газеты черным коготком, коснулась коротко сперва руки бабки, усыпанной печеночными бляшками, затем ткнула прямо в морщинистый лоб. Ту затрясло еще сильнее.              — Сегодня же съезжу за порцией для одной старой мрази. Наколдую недельный понос и сделаю так, чтобы ты даже с постели встать не могла и сралась прямо под себя. Хорошего дня!              Еще раз улыбнулась ослепительно напоследок и пошла по коридору в сторону крыла, где проводилась олимпиада. Сукуна коротко зыркнул на вахтершу — по его лицу как раз полоснул прорвавшийся из-за жалюзи солнечный свет, и старуха взвизгнула от ужаса, закрывшись руками.              — Красные глаза! Красные глаза! Чур меня, чур меня, изыди, бес!              — Приснюсь тебе сегодня, красавица, — сладко пообещал Сукуна, и визг перешел в разряд ультразвука. С довольной ухмылкой он зашагал за Алисой, меряя обутыми в кеды ногами разбитую шахматную плитку на полу. Школа казалась совсем вымершей — суббота, нерабочий день, никакие дети, кроме чокнутых олимпиадников, сюда по своей воле в такое время не пойдут.              — Сейчас я как потолкую с организаторами, — пробормотала Алиса, свернув в очередной проход, и тут же затормозила. — Ты это слышал?              В закутке, где располагались туалеты, из-за двери с буквой «М» доносились звуки ударов.              — Ну бьют кого-то, — зевнул Сукуна. — Школа же. Подозреваю, что это обычное дело.              Тут же мысленно осадил себя: а кого бьют-то, раз выходной? Олимпиадники друг друга мочат в сортирах?              — Буллинг — говно ебаное, — отрезала Алиса. — Пойду посмотрю.              — Это мужской туалет, — попытался он ее урезонить.              — Со мной ты, — просто ответила она, и Сукуна со вздохом поплелся следом.              Дверь они толкнули одновременно, и картина им предстала не из веселых.              Инвалидное кресло развалилось на боку у раковин, расстегнутый рюкзак блеванул содержимым прямо на грязный пол: ручки, карандаши, блокнот и пара книг были залиты водой — очевидно, специально.              Самого Вита трое пацанов зажали в углу. Его одежда была измарана следами чужих ботинок, на щеке фиалково расцветал синяк, губа была разбита.              На вошедших даже никто не обратил внимания. Один из мальчишек — по возрасту чуть старше Вита — взял замах, чтобы пнуть его в живот.              — Э бля, — у Сукуны ноги длиннее и реакция лучше. Пацан улетел в сторону писсуаров. — А вы знаете, молодняк, что ваше место возле параши?              Это тебе не охреневшая от безнаказанности погань из числа наемников на заводе. Хулиганье тут же отшатнулось от Вита, жалко захныкало.              — Мы че, мы ниче такого не хотели, он сам сюда сунулся, мы к этой олимпиаде готовились полгода, а тут прикатил этот убогий из другой школы и за полчаса нас всех уделал, — прогундосил белобрысый шкет, делая шаг в сторону, подальше от избитого Вита. Тот лишь молча водил глазами то по лицу Сукуны, то по лицу Алисы.              Алиса же наконец пришла в себя и без промедления выбрала язык насилия. В три больших шага подошла к пацанам и отвесила каждому по такой пощечине, что у Сукуны в ушах зазвенело. Третий, только-только поднявшийся на ноги, тоже не избежал этого и заойкал, держась за покрасневшую от удара щеку.              — Мы родителей позовем! — возмутился белобрысый. Алиса оскалилась, как безумная, глаза загорелись недобрым огнем.              — А зови! Заодно покажем им, что вы тут с моим братом делали. Я и запись твоих слов включу, и видео покажу, — и помахала в воздухе телефоном. Сукуна хмыкнул — знал, что она ничего не записывала и не снимала.              Но пацаны-то не знали. Заревели в три голоса и шесть ручьев соплей и слез — только успевай от потоков уворачиваться. Алиса не слушала: сфотографировала перевернутое кресло, залитые водой вещи Вита, вздохнула тяжело, обнаружив под одной из тетрадей его разбитый телефон, и его засняла тоже. Засняла и пацанов — каждого по отдельности. Не стала фотографировать только самого Вита.              — Еще раз моего брата тронете — каждого разыщу и освежую заживо, — прошипела она, убрав телефон в карман. И злобно рявкнула: — А ну съебались отсюда!              Пацанов как ветров сдуло. Сукуна поставил кресло на колеса, Алиса помогла перебраться туда Виту, и тот внезапно обхватил ручонками сестру за шею. Она вздрогнула от неожиданности, но осторожно погладила его по спине.              — Ты как? — Алиса отстранилась, встревоженно разглядывая потрепанный мальчишеский фейс. — Голова не болит? Тебе не плохо? У меня с собой твои таблетки на всякий случай…              — Биться в судорогах не планирую, — успокоил ее Вит и радостно заулыбался, вертя растрепанной башкой то на нее, то на Сукуну. — Ну вы видели, видели? Как я этих придурков, ух! Правый коронный — левый похоронный!              — Че ты несешь? — вздернул бровь Сукуна. — Какой коронный, какой похоронный? Арису, у твоего брательника походу сотряс.              — Ничего подобного, — отмахнулся Вит. — Я абсолютно богоподобно ушатал вон тому, который потом валялся в луже мочи у писсуаров. Прямо носом по его коленке!                     Вита отправили домой на такси: серьезных травм не было, в больницу ехать он отказался наотрез, и Алиса, тяжело вздохнув, согласилась вызвать ему машину. Все фотографии показала директору гимназии и классной руководительнице Вита, а чуть позже — родителям пацанов, пришедшим забрать своих детей с олимпиады. Папаша белобрысого начал было возмущаться, но быстро заткнулся: Алиса, как выяснилось, умела очень внушительно смотреть и аргументированно доносить свою позицию. Сукуна делал вид, что не вслушивался, сливаясь со стеной чуть поодаль, но на деле ловил каждое слово и ухмылялся все шире. Девчонка и про детскую комнату милиции не забыла, и про гениальный и светлый ум своего брата, и про его ценность для школы. Закончилось извинениями… и не только.              — Ваши оболтусы разбили моему брату не только лицо, но и телефон, — процедила Алиса, поднимая тот повыше. — Экран вдребезги, корпус помят. Не скажу, что модель дорогая, но на новый у меня денег нет. Так что, раз это их рук дело, — и кивнула в сторону сжавшейся под ее взглядом троицы. — вам и платить за поступки своих детей.              И ведь родители реально раскошелились. Разделили требуемую сумму натрое и перевели каждый свою часть.              — Прямо сейчас пойду и куплю тебе новый телефон, — пообещала Алиса, сажая брата в такси. — Бабушка сейчас у бабы Стеши, и лучше на глаза ей пока не показывайся, а то вопросов будет много. Поешь дома, поспи, компресс сделай холодный на щеку, пока фингал окончательно не вздулся. А я приеду и сама все объясню бабуле, чтобы та поменьше волновалась.              — Спасибо, — кивнул Вит. — Спасибо вам обоим!              — Завались, — отмахнулся Сукуна. — Езжай уже.              — И с победой тебя! — напоследок потрепала брата по каштановым волосам Алиса. Вит просиял.              Когда такси скрылось за поворотом, Алиса подняла глаза от телефона, где следила за движением машины.              — Ну что, пошли в ближайший ТЦ.              Вибрация в кармане — как сигнал к очередной виртуальной болтовне с Сандаром.              «Го по пиву?»              «Я в Рязани с Алисой, но пиво отпадает. Идем покупать новый телефон ее младшему брату»              «О! А вы где? Мы щас с Аюнкой подскочим»              — Сандар с сестрой хотят присоединиться, — сообщил Сукуна. Алиса задумчиво склонила голову.              — Я думала побыстрее все сделать, но Вит пока доедет, пока поспит… можно ненадолго встретиться. Но только прям реально ненадолго. По кофейку — и домой. Ну и заодно брату вкусного чего куплю.              Будаевы приехали к торговому центру почти одновременно с тем, как к нему подошли Сукуна и Алиса. Аюна застенчиво улыбнулась и ойкнула, когда Алиса от души обняла ее. Сандару отбила пятюню. Сам Сандар протянул Сукуне ладонь — впервые за все это время, неуверенным подрагивающим жестом. Сукуна пару секунд размышлял, не проигнорировать ли это, чтобы тому неповадно было набиваться ему в друзья, но в конце концов быстро пожал пальцы со сбитыми костяшками.              — Где уже успел? — кивнул на ссадины, и Сандар отмахнулся.              — Пока ты там утром пролежни зарабатывал в своей деревне на удобной кроватке под пение птичек, я у Карена грушу мутузил. А мог тебя, между прочим!              — Ты как-то очень неправильно представляешь себе деревенскую жизнь. Там нет времени плевать в потолок. И у Сукуны очень неудобная постель, — вмешалась Алиса. Тут же отчаянно покраснела и торопливо сменила тему: — Так, ребят, план у нас следующий…              Телефон был куплен быстро. Алиса помялась немного у более современной модели с большим экраном и более быстрой производительностью, и купила ее, добавив часть суммы из своей заначки.              — Это чтобы ему манхвы было удобнее читать, — пояснила она.              Все-таки пацан был прав — Алиса его действительно любила. Правда, скорее всего, даже себе бы в этом никогда не призналась.              — Тут есть отличное кафе с вкусными десертами, давайте там немного посидим? — предложила Аюна. Тут же засмущалась: — Мы с коллегами несколько раз после смен выбирались… я сама не…              — Себя любимую надо баловать и водить на свидания, — важно сообщила Алиса, ища глазами указатель. — Нет ничего страшного в том, чтобы и одной куда-нибудь сходить.              — И как давно ты в последний раз себя на свидания водила, а? — подколол ее Сукуна. Первый заметил вывеску и свернул туда, остальные заторопились следом. Сандар что-то пробубнил про всяких мудаков с ногами-ходулями.              — Я сапожница без сапог, — честно призналась Алиса.              — Вот и все. Так что свой совет себе для начала посоветуй.              В кафе их огорчили: навернулся терминал, оплата принималась только наличными. Бумажных денег ни у кого из них не оказалось, но на нулевом этаже было отделение банка. Спускаясь туда по широким ступеням, Сукуна лениво, почти не вслушиваясь в треп Алисы и Сандара и редкие замечания Аюны, скользил глазами по сторонам. Внимание привлек высокий широкоплечий мужик в камуфляже со здоровенным футляром — то ли от виолончели, то ли от контрабаса, Сукуна не шарил. Это выглядело гротескно: военная форма, морда кирпичом — и футляр от музыкального инструмента за спиной. Да и сам мужик казался слишком сосредоточенным, словно шел не деньги снимать или класть на счет, а грабить банк.              Или убивать.              Когда Сукуна в древние времена еще только постигал техники и суть проклятой энергии, на битвы против других магов выходил именно с таким лицом: взвешивая каждый свой шаг и каждый шаг противника, и оценивая ситуацию до самых незначительных, казалось бы, мелочей.              Алиса сбоку расхохоталась, что-то взахлеб рассказывая Аюне и Сандару. Тот в ответ гулко громыхнул низким басовитым смехом, и некоторые из посетителей недовольно скосили на него глаза.              — Ой, Аюна, а ты можешь тут за работницу банка сойти, — заметила добродушно Алиса, мечась взглядом между сотрудницами в белых рубашках и нежно-голубых шейных платках. Сестра Сандара улыбнулась: и впрямь было похоже, только немного другой фасон рубашки и другой оттенок платка.              А Сукуну все никак не отпускало чувство неправильности происходящего.              Вокруг люди — берут кредиты, заключают договора по ипотеке, открывают и закрывают счета, ждут, пока банкоматы отрыгнут в руки их деньги. Консультанты помогают старикам, провожают тех к нужным окошкам, вежливо-вышколенно улыбаются, каблуки на шпильках цокают по плиточному полу, шелестят узкие юбки-карандаши.              Мужик замирает в середине зала и исподлобья оглядывает каждый угол, каждое окно обслуживания, обшаривает взглядом каждого из присутствующих. Сукуна таращится в ответ — мрачно, тяжело, так, как умеет только он, и мужик быстро отворачивается.              Делает пару шагов вперед и хватается за лямку футляра, и в эту минуту в ноги Сукуне врезается пацан, убегающий по залу от своего брата. Мать возмущенно кричит на сыновей, концентрация утеряна, время тоже.              В углу зала за стендом с изображением неестественно оскалившейся семьи и подписью «Сделай своих близких счастливыми с семейной ипотекой 24,2%» стоит Высший.              От этого Сукуну дергает сильнее, чем от всего остального — там, где эти мудаки, добра ждать не приходится.              За спиной тонкий писк Аюны, всхлип Алисы и рев Сандара — и не разобрать, чего в его голосе сейчас больше, бешенства или страха.              В принципе, можно и не оборачиваться. И так понятно, что случилось.              Но Сукуна оборачивается. Вымученно трет глаза пальцами.              Спустились, блять, на пару минут.              В футляре у психа была нихрена не виолончель, а гребаный огнестрел.              И теперь он, держа его в одной руке и намертво стиснув пальцы второй на девичьей шее с голубым платком, прижимал к себе перепуганную насмерть Аюну.