Глава 12. Cupid carries a gun

Я сею хаос, и смерч начинает свою круговерть

Я бы хотел быть нормальным и милым

Но это скучно как смерть

© Lumen — Смерч

      Этаж от пола до потолка заполнился женским и детским визгом. Перепуганные люди с ужасом смотрели на психа, матери прикрывали собой детей, работницы замерли на местах.              Все боялись пошевелиться и привлечь к себе чужой взгляд через призму прицела.              Сукуна боковым зрением видел движение на лестнице: те, кто хотел спуститься в банк, замечали что-то неладное и быстрым шагом поднимались обратно. Он посмотрел на Сандара и Алису. Первый, казалось, вот-вот рванет к сестре, забив на здравый смысл и собственную безопасность. Вторая, к молчаливому восхищению Сукуны, не плакала и не кричала: смотрела зло и сосредоточенно исподлобья, а когда Будаев дернулся, цепко схватила его чуть выше запястья и, почти не разжимая губ, что-то шепнула. Тот чуть расслабился и едва заметно кивнул. Оба не отрывали взгляда от бледной Аюны.              — Слушай, мужик, — когда молчание затянулось, подал голос высокий полный мужчина, прикрывавший до этого жену с дочерью. — Чего ты хочешь? Денег? Бери, сколько надо, и иди, куда шел.              — Денег и гарантии выхода! — рявкнул тот, сильнее сжав шею Аюны, и та придушено застонала. — А ты молчи и не рыпайся!              — Да она даже не сотрудница банка! — не выдержал Сандар, и Алиса пнула его в щиколотку. Псих в камуфляже с сомнением покосился на Аюну, грубо повернул ее к себе лицом, поискал глазами бейджик, с которыми ходили все работники. Не нашел. Заскрипел зубами, осознав свою ошибку, но девчонку не отпустил. — Слушай, хочешь, меня в заложники возьми вместо сестры. Бабок у меня нет, но я буду твоей гарантией выхода отсюда или что там тебе нужно.              Лицо психа шло красными пятнами — видимо, уже начал понимать, какую хуйню сотворил.              — Че ты сюда вообще приперся-то? Ограбление средь бела дня в разгар выходного? Серьезно? — поинтересовался Сукуна, сунув руки в карманы. Потянуть бы время, одновременно взывая к остаткам логики этого придурка — и наверняка приедет милиция, а дальше уже это будет их дело. — Ты прославиться решил? Скорее всего, у тебя это получится, смотри только, чтобы не посмертно.              — Завались, — прорычал тот, и дуло автомата нацелилось Сукуне на грудь. Неприятное ощущение, особенно когда обратной техникой, исцеляющей практически любые раны, ты уже не владеешь. Алиса сбоку судорожно выдохнула, и теперь уже Сандар ткнул ее, чтобы молчала. — Я ради всех вас там жизнью рисковал, мне обещали, что все хорошо будет, а теперь вы, мрази, живете, как у Христа за пазухой, а я последний хуй без соли доедаю. Тыловым такие бабки платили, а я единственный выжил из своей роты и остался без гроша, без семьи, считай, без хаты!              — Так это вроде не к нам претензия, — осторожно произнесла женщина из числа сотрудниц. Судя по бейджу, кто-то из руководства отделения. — Вам бы к государству обратиться, а не отбирать силой деньги простых людей. Мы тоже, знаете ли, не спим на шелковых простынях и не едим пирожные в отсутствие хлеба.              — Вы виноваты не меньше! — заорал псих. Теперь дуло смотрело женщине прямо в голову. — Вы все! Все! Никогда никто не смотрел на меня, как на нормального человека, а теперь я для всех вас и вовсе конченый сиделец!              — Чел, да мы тебя вообще не знаем, — фыркнул прыщавый пацан, опиравшийся на стойку прямо за спинами Алисы и Сандара. — И вообще, не стыдно тебе? Взрослый мужик, а ноешь, как баба.              Rest in peace, идиот.              Сандар толкнул Алису на пол и сам рухнул следом, накрыв ей голову ладонью. Сукуна же как в слоумо наблюдал, как разлетелись ошметки мяса, чудом уцелевшее глазное яблоко, зубы, брызги серого вещества. Уши заложило от звука выстрела и людских воплей. Кого-то вырвало, кто-то зарыдал в голос.              Мужик между тем растерянно таращился то на свое оружие, то на безголовое тело, стекшее вниз по окровавленной стене, затем затрясся, побелел. Сукуна мысленно порадовался тому, что его так вовремя накрыло ПТСР. Неплохой шанс попробовать заломать психа.              Серьезно, ну не подыхать же вот так, точно псина, загнанная в угол?              Тем более, что все углы теперь были заняты Высшими, молчаливо и высокомерно наблюдающими за своим подопытным.              Аюна, напугано жмурившаяся до этого, видимо, заметила заминку в действиях своего захватчика — а может и ощутила, как того колотит — и изо всех сил вгрызлась зубами в кисть мужика, одновременно текуче выворачиваясь из его рук. Тот заорал от неожиданности и замахнулся на нее прикладом.              Будь у Сукуны как прежде четыре глаза — было бы проще наблюдать за происходящим в зале, но он и так видел, как Сандар бросился к мужику и резким движением отдернул от него подальше Аюну. Ее тут же потащила за собой подоспевшая Алиса, пригибаясь и положив ей ладонь на спину, и обе девчонки спрятались под столом.              Сукуна и Сандар почти синхронно врезались в мужика — Сандар пробил под дых, Сукуна почти выдернул автомат из вспотевших ладоней.              Почти. Блять, ну почти!              Сандар отлетел от удара ноги в живот, задохнувшись и скрючившись в запятую, Сукуна чудом увернулся от нацелившегося ему в голову приклада, и тот выбил плечо. Боль оглушила до тонкого звона в ушах и помутневшей на миг картинки перед глазами, во рту стало горько, но времени на это не было. Мужика опять колотило, он чуть не выронил автомат, но стоило сделать к нему шаг, как он снова нацелился на Сукуну, теперь уже в голову.              — Хана тебе, — рыкнул он и с силой вдавил спусковой крючок. Алиса, наблюдающая в щелку под столом, пронзительно вскрикнула, Сандар, пыхтящий от боли, рванул было в его сторону, но…              Ничего не произошло.              — Сука, — пропыхтел псих и нажал еще раз. И опять ничего. Сукуна, успевший за последние пару секунд стремительно пройти все стадии от отрицания неминуемой смерти до ее принятия, слегка расслабился и хмыкнул.              — Да ладно, ну чего ты так расстраиваешься. У мальчишек такое бывает.              — Сукуна, блять, — процедил Сандар. Алиса прерывисто вздохнула.              — Он безоружен! — крикнул кто-то из заложников, и люди загудели обрадованно, кто-то даже сделал пару неуверенных шагов в сторону выхода, надеясь убежать, но тут в руке у психа появилась граната.              — Твою мать, — выдохнул Будаев, с трудом выпрямившись и прижимая руку к животу. — Слушай, мужик, ну хорош, а.              И началось гребаное танго втроем. И вояка не решался выдернуть чеку, и Сукуна с Сандаром не рисковали пытаться его обезвредить. Тут без вариантов, все полягут. По крайней мере, они так точно.              А Сукуна в очередной раз поймал себя на мысли, что не особо-то горит желанием умирать, даже если после смерти его ждет обещанный покой.              По лицу мужика струился пот, глаза с лопнувшими капиллярами бешено дергались от одного заложника к другому, пальцы все так же дрожали. Хорошо хоть девчонки забились куда подальше. От хаотичной очереди из пуль Алису и Аюну это не спасло бы, но они хотя бы не были сейчас в поле зрения.              Блять, одно рассечение, всего одно, единственный короткий резкий штрих по кадыкастому и дряблому горлу психа — и все бы закончилось!              Где-то вдалеке на улице раздались звуки сирен. Кто-то облегченно выдохнул, кто-то зашептал благодарность господу, детский дрожащий голосок пролепетал «Мамочка, мы спасены».              Сукуна с Сандаром переглянулись.              Нет, пронзительный вой сирен не стал для них спасением. Он стал триггером для их захватчика, напоминанием о том, что ему отсюда уже не уйти, ни с деньгами, ни без них. Вернулся с военного фронта — и проебался по всем остальным.              Обливаясь по́том, с совершенно зверским и одновременно отчаянным выражением перекошенного лица он выдернул чеку, и граната тут же выскользнула из мокрых трясущихся ладоней. С мгновение все в зале рассматривали ее, а Сукуна отстраненно подумал, что стоит ближе всех к эпицентру взрыва. Куда-то вмиг пропали все отточенные годами битв рефлексы и навыки, реакция сползла к нулю.              Полный ступор.              Сандар взревел и изо всех сил толкнул захватчика локтем в грудь, лягнул гранату в угол с Высшим — лишь слегка затрепыхались и пошли маревом края балахона — и с разбегу налетел на Сукуну, роняя того на пол. Он ударился затылком об плитку и едва не отключился от мгновенно заполнившей голову боли.              — Ты долбоеб или да? — пропыхтел ему в ухо Будаев, накрыв собой. — Жить расхотелось?              Граната рванула. Разлетелись осколки кафеля, обломки стоявших близ того угла стульев, черепки цветочного горшка. С немелодичным звоном разбилось несколько стеклянных перегородок в окнах самообслуживания, что-то ужалило в ногу, зацепило и без того покалеченное плечо, чиркнуло по виску. Сандар дернулся и замычал, но не сдвинулся с места, продолжая прикрывать Сукуну. Кто-то завопил, заплакал ребенок.              — Сука, как больно, — прорычал Будаев, осторожно садясь и ощупывая спину, в которую явно что-то прилетело. Сукуна тоже сел, и провел пальцами по виску — по тому струилась кровь.              Больнички им обоим явно не избежать. Если выживут.              Псих между тем понемногу приходил в себя — поднялся с пола, куда упал, прикрывшись руками, чтобы не попасть под осколки. Потянулся ко внутреннему карману куртки, и Сукуна прикинул, что там может быть как еще одна граната, так и какой-нибудь небольшой пистолет. Сандар явно подумал о том же, и они, забив на пульсирующую во всем теле боль, толкающую наружу кровь из ран от осколков, наскочили на него, блокируя руки. Сандар выломал одну так, что раздался треск кости, и мужик дико взвыл, ударил его под коленную чашечку затянутой в армейский ботинок ногой, и тот упал. Сукуна воспользовался секундной задержкой и перехватил его покрепче, следя за его ногами и одновременно выкручивая вторую руку.              Последнюю минуту сирены верещали уже совсем близко, и наконец-то на лестнице раздался тяжелый топот. Сукуна покосился туда — двое со щитами, еще двое за ними, и сколько-то людей все еще спускались к ним. Будто бы мелькнуло знакомое лицо. Здесь явно был кто-то из отделения, где сидел Сукуна в первую неделю пребывания в России.              Точно. Этот, как его…              Миша-сан.              Тот тоже его узнал, выглядывая из-за щита и сжимая пистолет. Глаза расширились и тут же сузились до щелочек. Миша прицелился и выстрелил, пробив психу плечо и чиркнув по шее. Но Сукуну не зацепил — только оглушил. Тот заморгал, тряхнул головой, пытаясь выбить из нее снова заложивший уши тонкий противный писк, и только тут понял, что весь в чужой крови. Лицо, волосы, шея и грудь были залиты алым, густым и горячим. Как в старые добрые, когда Рёмен Сукуна купался в крови своих врагов.              Да, многое с тех пор изменилось.              Девчонки уже выбрались из-под стола, и Аюна обнимала сидящего на полу брата, доставала из мелких ранок на его лбу осколки стекла, вытирала кровь с круглых щек. Алиса молча и с самым серьезным выражением лица смотрела на Сукуну, и ее взгляд ему совершенно не нравился.              — Вот это да! — закричали на лестнице, и он оглянулся в недоумении. Там стоял парень с фотоаппаратом. Вспышка на секунду ослепила, защелкала камера, а затем его бесцеремонно вытолкали наверх милиционеры.              — Только репортеров нам тут не хватало для полного счастья, — буркнул Миша, спускаясь к ним и доставая наручники. — Неожиданная встреча, конечно… ты молодец, Рома.              — Меня зовут Сукуна, — процедил тот, вспомнив, как Алиса отстаивала его право на собственное имя.              — Точно. Сукуна. Извини, — он присел на корточки перед мужиком, вгляделся в бледное лицо. — Видимо, наручники нам уже не понадобятся, он почти уже того.              Псих что-то бубнил, слепо глядя в потолок, и по грязному лицу неровными полосками, затекая в морщины и рытвины от ветрянки, ползли к ушам слезы.              — Мамку зовет, — поморщился Миша. — Все они зовут. Сперва открывают стрельбу по мирному населению, а потом плачут и просятся на ручки.              — Не, там что-то другое, — Сукуна наклонился, вслушался. — Цифры какие-то.              Миша-сан тоже прислушался.              — А. Понял. Походу, номер военной части.              Сухие губы, на которых пузырилась темная кровь, перестали шевелиться, зрачки расширились на всю радужку.              — Все, все, не нужно тут уже ничего, — успокоил Миша подоспевших коллег, выпрямившись и устало вздохнув. — Только полиэтиленовый мешок. Два. Скорая где? Тут людей осколками зацепило и… мда, повезло, что среди мирных только один труп. Э, э, э, парень, ты-то чего? — последние слова обращались к Сукуне.              Тот последнюю минуту старался не обращать внимания на нарастающую боль в затылке, сильную тошноту и дрожь в ногах, но тело решило все за него. Последнее, что запомнил Сукуна прежде, чем потерял сознание — обхватившие его руки Алисы и едва ощутимый аромат ее духов, вытеснивший густые запахи крови, пороха и смерти.                     Алиса нервно стучала пяткой по старому выцветшему линолеуму, которым был застелен пол в больнице. В палату их с Аюной упрямо не пускали, зато обеих заставили показаться врачам, где они терпеливо отвечали на вопросы про количество пальцев и терпели яркий свет прямо в глаза. Им настойчиво предлагали психологическую помощь, и конце концов Алиса не выдержала:              — Вы бы так ее предлагали людям, которые из Молдовы возвращаются после боевых действий! Не будь этот мужик птсрнутым на всю голову — не было бы всего этого ада, через который мы сегодня прошли!              Врачи лишь развели руками, но девчонок отпустили.              Аюна сидела рядом, молчаливая, стянув с шеи злосчастный платок и спрятав руки в карманы куртки брата — он успел отдать ее, прежде чем его затолкали в машину скорой, невзирая на все протесты и убеждения, что все с ним нормально. В конце концов Сандар сдался и махнул рукой, сообщив, что поедет чисто приглядеть «вот за этой кисейной барышней» и ткнул большим пальцем в сторону уже уложенного на носилки Сукуны, который все еще был без сознания. Алиса, в ожидании скорой державшая его голову у себя на коленях, подложив под разбитый затылок аккуратно свернутую кофту, не заметила у него серьезных ран и прикинула, что скорее всего дело в стрессе или сотрясении мозга. Или и в том, и в том сразу. Врачам передала его, по-прежнему бессознательного, с неохотой, но тут же переключила свою заботу на Аюну — в больнице сразу после осмотра увела ее к вендинговому аппарату и напоила горячим и сладким чаем с парой шоколадных батончиков. И они сели ждать, пока парни придут в себя. Да, парни — как позже выяснилось, Сандар тоже плюхнулся в обморок прямо в машине скорой.              Алиса формировала в голове шутки про двух кисейных барышень на соседних кроватях, стараясь не вспоминать все, произошедшее в банке. Потому что стоило ей хоть на секунду перестать думать о чем-то отвлеченном, как перед глазами вставала стена в крови и тело с разорванной в клочья головой, ошметками шеи и торчащими оттуда позвонками. Она только сегодня утром впервые смогла вздохнуть более-менее свободно и глубоко, не думая о том видео и о Владе, не терзая себя этой памятью, которую она бы с радостью выжгла паяльником прямо из извилин. Теперь же в эту копилку добавилось еще одна окровавленная монетка.              Нога, затянутая в кед, стучала по линолеуму все быстрее, ноготь скреб костяшку, сдирая кожу и мясо до крови, когда руку Алисы накрыла ладонь Аюны.              — Все будет хорошо, — чуть подрагивающим голосом пообещала она. — Скоро мальчишки придут в себя и тогда мы их навестим.              — Ага, — Алиса слабо улыбнулась в ответ. — Ты сама-то как, Аюна? Я бы прям там и померла, в захвате этого чокнутого. А ты грызанула и была такова.              Аюна дернула уголком губ и подняла глаза к потолку, рассматривая обшарпанные светильники, висящие тут, наверное, еще с восьмидесятых.              — Я грызанула его лишь когда почувствовала, что он дал слабину. Ну, знаешь… хватка стала не такой душащей, руки вспотели и дрожали. Он мог, конечно, и разъяриться и тут же убить меня за одну только попытку спастись, но я решила рискнуть. Подумала, вот сейчас Сандар кинется на него и сам умрет… а я не готова еще и брата потерять. Мне мамы хватило.              — Ой, точно, — Алиса обняла Аюну за плечи. — Я совсем забыла, что у вас в этом году такое горе случилось. Извини.              — Да ладно, — она склонила голову ей на плечо и закрыла глаза. — Когда человек так долго и тяжело болеет, ты где-то внутри себя заранее смиряешься с тем, что однажды его не станет. Это, конечно, не избавляет тебя от боли и скорби, но к моменту смерти какая-то часть тебя уже готова отпустить, и тогда становится самую капельку, но легче.              Пожалуй, Алиса постарается вспомнить эти слова Аюны, когда для нее наступит момент отпустить бабушку.              — Девоньки, — окликнула тихонько санитарка, показавшаяся с ведром и шваброй из палаты, куда определили Сукуну и Сандара. — Очнулись ваши хлопцы, идите, поговорите с ними, пока врачи не набежали. Я вам несколько минут выиграю, а то полдня тут уже сидите, бедненькие.              Алиса с готовностью подскочила с места, потянув за собой Аюну, и они шмыгнули в приоткрытую дверь.              В палате, кроме Сукуны и Сандара, лежало еще трое мужчин. К инциденту в банке они не имели никакого отношения. По двум девчонкам скользнули незаинтересованными взглядами и тут же уткнулись кто в книгу, кто в газету.              — Как вы? — приглушенно, чтобы не тревожить остальных, спросила Алиса. Села на кровать Сукуны, Аюна — на соседнюю к брату. — Врачи сказали, у вас обоих сотряс, у Сандара гематома на полспины, а Сукуне плечо выбило. Ну там всякие мелкие ранки до кучи.              — Походу, вправили, — тот дернул плечом и тут же зашипел от боли. — Но все равно так себе.              — Не знаю, как он, а я огурчиком, завтра на работу пойду, — бодро сообщил Сандар и широко потянулся, а в следующий миг со стоном сдавил голову руками. — Ой-ой-ой…              У Алисы дернулся от вибрации телефон, и она не глядя смахнула сообщение, но снова вернулась глазами к экрану и неспешно разблокировала его. Открыла рабочий чат. И тяжело вздохнула.              — В новостях уже сообщили о случившемся, и благодаря тому парню с фотиком наши фейсы попали на снимки. В чатике смены переполох, — и повернула экран к Сукуне и Сандару. — Я так понимаю, придется сообщить Диме, что мы пока что без обоих транспортировщиков.              — Зачем? — искренне удивился Сукуна. — Я завтра в дневную выйду.              И тут же позеленел и торопливо откинулся на подушку, глубоко дыша.              — Тошнит? — сочувственно поинтересовалась Алиса и с серьезным видом сложила ладони лодочкой. Сукуна позеленел еще сильнее и торопливо отвернулся. Сандар тихо заржал.              — Куда ты там выйдешь, болезный? Лежи уж. Буду развлекать тебя бурятским стендапом ближайшие несколько дней.              — Помогите, — пробормотал Сукуна.              — Понятно все с вами, — подытожила Алиса и написала в чат, что надо срочно найти на ближайшие дни замену ребятам. Дима прислал в ответ эмодзи с жестом «окей». Посыпались пожелания скорейшего выздоровления от коллег. Оказалось, час назад написала Катя — сообщила, что приедет на следующей неделе, и Алиса на секунду прижала телефон к груди, улыбаясь скорой встрече с подругой.              — А че, вы сами-то как? — Сандар лег поудобнее, сунув под спину подушку и уставился на обеих девчонок. — А ну, сестричка, расскажи?              — Я в порядке. Это было страшно, но мы ведь все выбрались оттуда, и это главное. Но платок я на всякий случай больше не надену, — и Аюна неуверенно рассмеялась.              — А похлопайте сейчас те, кто выходил из дома с мыслью затусить на часик с друзьями в кафешке, а в итоге пережил незабываемые приключения и получил психотравму! — провозгласил Сандар, и на него недовольно покосились соседи по палате. Аюна приложила палец к губам. — Ой, сорян.              — Я этого не выдержу, — прорычал Сукуна и дернулся было, чтобы встать с кровати. Лицо исказилось от боли, и Алиса, с укоризной покачав головой, помогла ему лечь обратно и поправила съехавшее одеяло.              — А кто хочет послушать бурятские частушки? — подмигнул Сандар, и Аюна прыснула в ладонь. — Спойлер: их не существует, но мы прямо сейчас придумаем парочку, правда?              — Арису, там где-то в куче моей одежды лежат носки. Заткни ему рот сразу обоими, — попросил устало Сукуна.              — Фак ю! — вежливо обратился к нему Сандар, и Сукуна ответил длинной и сложной тирадой на английском языке. Даже неплохих знаний Алисы не хватило, чтобы понять каждое слово, но общий смысл дошел — Будаев мог идти далеко и надолго, и желательно своим ходом, наслаждаясь по пути видами.              — Вот этому, — наябедничал он, ткнув в Сукуну пальцем. — Надо запретить выебываться на государственном уровне!              — Не поможет, — с притворной грустью вздохнула Алиса и поймала на себе возмущенный взгляд красноватых глаз.              — Ну тогда я его отмудохаю! — пообещал Сандар. Сукуна презрительно фыркнул.              — Насколько я помню, ты отвел Сукуну к своему тренеру. Кто кого здесь отмудохает, теперь большой вопрос, — вставила Аюна, и Сандар притворно схватился за сердце.              — Ты на чьей стороне вообще? Сестра, называется…              — Вы оба ужасно славные, — улыбнулась Аюна, переводя взгляд с одного на другого. — Я искренне рада, Сандар, что у тебя появился друг.              Оба задохнулись от возмущения.              — Пока они придумывают, чего бы такого максимально язвительного нам ответить, пойдем отсюда, — и Алиса поднялась с кровати, поманив Аюну за собой. — А то сейчас прибегут врачи, и нам достанется на орехи, что мы мешаем покою больных.              Они махнули ребятам на прощание и успели выйти из палаты за несколько секунд до того, как из-за угла вывернули врачи, обсуждая между собой двух поступивших больных с сотрясением мозга.              — А они всегда такие, да? — уточнила Аюна, махнув головой в сторону двери. Алиса хихикнула.              — Да. И это очень забавно.              — С голубого ручейка начинается река, ну а дружба начинается с улыбки, — пропела Аюна, и Алиса, холодея, натянула на лицо неискреннюю усмешку. Добрая детская песенка теперь ассоциировалась с Владом Волковым, и перед глазами снова все заволокло кровавой пеленой.              Аюна не заметила. И хорошо. Ей и без того сегодня досталось.              Они уже вышли из больницы и спускались по обшарпанной лестнице, когда Аюна всплеснула руками.              — Я даже не подумала их обоих поблагодарить! Они ведь оба такими смелыми сегодня были и спасли нам всем жизни. И тебе я тоже не сказала спасибо, — она обняла Алису, и та растерянно моргнула, но обняла в ответ, погладила Аюну по спине. От ее волос пахло маслом и картошкой фри — неотъемлемая часть жизни того, кто работает в общепите. Алисе вот вечно казалось, что от нее пахнет овощными консервами.              — А меня-то за что? — удивленно спросила она. Только сейчас дошло, что уже вечер: они просидели в больнице несколько часов, а поскольку Вит сейчас без телефона, она ему даже позвонить или написать не могла.              Он, наверное, с ума уже сходит. Надо скорее домой!              — Ну это же ты меня спрятала под столом, — пояснила Аюна. — Моего слабоумия и отваги хватило на то, чтобы укусить этого ненормального, но направь он на меня автомат — и все, я бы застыла. Вот как Сукуна.              Алиса торопливо заверила Аюну, что это совершенно нормально — ловить ступор в таких ситуациях, и похвалила ее за смекалку с укусом, но на самом деле мысли уже унеслись туда, куда она все эти часы старалась их не пускать. Теперь перед ее внутренним взором упрямо всплывала одна и та же картина, и нет, это был не обезглавленный метким выстрелом мальчишка, хоть Алиса и подозревала, что он еще не раз явится к ней в ее кошмарах.              Простившись с Аюной и вызвав такси до Малоохтинки, Алиса уперлась невидящим взглядом в шпиль над больницей, даже не моргая и не замечая, как по щекам ползут от этого слезы.              Направленное Сукуне прямо в голову дуло автомата и спущенный курок. Алису дернуло, как от удара током, и ноги едва не подкосились, когда она представила, что ее красивый сосед со скверным характером мог пополнить коллекцию увиденных ей людей с вышибленными мозгами и раскрошенными в месиво лицами. Всего лишь исправное оружие и не заклинивший механизм — и вот милиционер отдавал бы указание не о двух мешках для тел, а о трех. Опустел бы соседний дом, на заводе бы снова открылась вакансия транспортировщика в их смену, и уже через неделю никто, кроме Алисы, Сандара и Вита, и не вспомнил бы наверное о хмуром и язвительном апатриде из Японии.              И Алисе уже не для кого было бы шерстить интернет в поисках самых интересных рецептов куличей к Пасхе — чтобы испечь, угостить и наблюдать за удивлением и удовольствием на татуированном лице.              И яблочные пирожки бы больше никто так не уписывал за обе щеки.              И не с кем было бы курить в уютном молчании на бревне, опершись спиной на старый забор и глядя на звезды в высоком небе.              Алиса шмыгнула носом, сердито смахнула рукавом слезы и проморгалась. Только сейчас заметила, что на рубашке то тут, то там пятна крови. Не ее, не Сукуны — а убитого. К ее удивлению, она не содрогнулась, осознав это. Эмоции словно выдавило, как зубную пасту из тюбика, и Алиса просто не находила на них сил.       До приезда такси оставалось еще несколько минут, и она поняла, что больше ни секунды не протянет без сигареты, но не вовремя опустевшая зажигалка выдала на короткое мгновение слабый огонек и тут же, чихнув, заглохла. Алиса выругалась. Пыталась зажечь снова и снова, но без толку, и от злости на глаза опять навернулись слезы. Такая мелочь, всего одна сраная сигарета, ну неужели и это такая роскошь?              За спиной раздались шаги, и перед носом вспыхнуло крохотное пламя. Алиса закурила и с благодарностью повернулась к своему спасителю. Им оказался тот самый милиционер, застреливший психа. Он тоже закурил.              — Спасибо вам, — хрипловато сказала Алиса, сделав пару затяжек. — И за зажигалку, и за… ну… банк. Меткий выстрел и все такое.              — Не за что, — хмуро кивнул тот. — Те мальчишки — твои друзья?              — Вроде того. Мы вместе работаем.              — Как они? Я в больницу заехал пару документов подписать в морге касательно нашего поехавшего жмурика и так понял, что их сюда и привезли.              — Оба живы, просто сотрясение. Врачи велели полежать недельку, но подозреваю, они оба самовыпишутся досрочно через пару дней.              Мужчина хмыкнул. Алиса потянула воздух, принюхалась к чужому табаку. Недорогие сигареты — когда-то она тоже курила похожие.              — Я Алиса, — она протянула руку, удивляясь собственной смелости. Впрочем, после сегодняшнего это казалось пустяковым делом.              — Михаил, — представился мужчина и пожал руку. И тут же спросил: — Какие дела тебя связывают с Владиславом Волковым? Я видел, как ты выходила днем из закрытого клуба и что-то несла в руках. Такая молодая и торчишь?              Алиса замерла с приоткрытым от неожиданности ртом. Высказанное предположение откровенно ее обидело.              — Хотите сказать, к нему только за этим обращаются? Никому не нужны, скажем, таблетки для тяжелобольных родственников? Какие-нибудь сильнодействующие препараты, назначаемые онкобольным?              — Такие таблетки наркоши жрут охотнее всего. А слова про родственников для многих из них лишь отмазка — все ведь знают, что Волковы против наркотиков и не терпят торчков.              — Я думаю, что Влад легко может проверить эту информацию, если у него возникнут сомнения в честности обратившегося к нему.              — Пожалуй, что так, — согласился Михаил. — Но все-таки?              — Младший брат эпилепсией болеет, — призналась Алиса после длинной, до одури вкусной затяжки.              — Не знал, что фенобарбитал нельзя купить в аптеке.              — Можно, — еще одной затяжкой Алиса докурила сигарету почти до фильтра и убрала бычок в коробочку из-под монпансье под удивленным взглядом милиционера. — Но он даже по взрослым сильно бьет, а детский неокрепший мозг страдает еще сильнее. А брат у меня подросток-колясочник, поэтому развитый интеллект для него практически единственный гарант будущего. Вот и приходится обходными путями искать варианты.              — Понял.              — Задерживать за это будете? — Алиса даже руки приподняла, чтобы было удобнее надевать наручники, хотя уже понимала, что этот Михаил ее не тронет. Тот отреагировал кислой усмешкой на усталом лице.              — Если я буду задерживать всех подряд с историями типа твоих, то придется пересажать половину Рязани.              Алиса бросила взгляд на телефон и от души выругалась. Михаил скосил на нее глаза.              — Впечатляющее знание обсценной лексики.              — Да гребаный водила! Мне домой надо к брату с бабушкой поскорее, а он отменил заказ!              — Куда тебе? Я довезу. Моя смена все равно уже закончилась, — и кивнул в сторону старенькой но крепкой четверки. Алиса помялась немного и махнула рукой — была не была, но ехать-то надо! Она еще даже еду не готовила, а завтра на работу.              — Малоохтинка.              — Ишь куда забралась, — усмехнулся Михаил и снял фуражку, пригладив русые волосы. — Ну садись.              В дороге они мало-помалу разговорились, и Алиса изумленно слушала рассказ Михаила о первых днях Сукуны в России. Каков был шанс, что она встретит милиционера именно из того отдела, в котором тот сидел несколько дней? Никогда не нулевой, очевидно.              — В общем, шансов отправиться обратно в Японию у него не было вообще, — подытожил Михаил. — Мы посоветовали Роме… то есть Рёмену обратиться в местный приют, и видимо, дела с того момента у него пошли как надо. Я этому, если честно, рад. Он выглядел максимально растерянным под всей своей борзотой и наглостью. Знаешь, такой невдупленыш, который в ответ на любую даже самую мирную фразу агрессивно огрызается и клацает зубами.              — О да, он такой, — рассмеялась Алиса. — Он и сейчас бывает таким. Одним словом, манул.              Они немного помолчали, вслушиваясь в хрипловатый голос Цоя — «Кино» буквально недавно выпустили новый альбом — и Михаил, когда трек закончился, спросил Алису:              — Что думаешь о Владе?              При звуках этого имени она вздрогнула так сильно, что милиционер покосился на нее. Нервно улыбнулась, заправила за уши выбившиеся из наскоро завязанной гульки волосы и постучала пальцами по коленям, покрывшимся мурашкам — отнюдь не от прохлады вечера, гулявшей по салону машины через приоткрытые окна.              — А что я должна о нем думать? — как можно спокойнее отозвалась она, ковырнув пару раз костяшку. — Он владелец завода, где я работаю, и продал мне нужные для брата таблетки. Только и всего. Помог, пусть и не бесплатно, и спасибо ему за это. Виту почти сразу стало лучше.              — Это хорошо, — покивал Михаил и спешно выкрутил руль, объезжая очередную рытвину. — Смотрю, дорога до Малоохтинского с каждым годом все хуже.              — Ну предложите Владу потратиться на латки, — хмыкнула Алиса. — Он же теперь у нас негласный мэр города, верно?              — Мэр у нас вполне себе конкретный, избранный народом, — Михаил позволил себе короткий смешок. — Но ты права, в его заднице волковская рука. Была Геннадия, теперь вот — Владислава. И непонятно, что хуже.              — Нам он сразу поднял зарплату, — зачем-то сказала Алиса, и милиционер засмеялся. — Что в этом такого забавного?              — Да он по всему городу прошелся, где с кнутом, где с пряником. В Москве у Волковых тоже свои предприятия — вот там, как мне рассказывали, он устроил массовые казни… ну, не в прямом смысле.              — А мог бы, — брякнула Алиса и снова поймала на себе внимательный взгляд.              — Мог бы. Но нет, просто снес все руководство, не дав никому второго шанса. Что-то они там какой-то косяк допустили, то ли в план не уложились, то ли тендер не выиграли, ну вот волчок и куснул их за бочок, причем простые рабочие тоже выгребли, в материальном плане так точно. Вы явно не облажались, вот он вас по головке и погладил. А как только пойдет что-то не так — так и начальству достанется, и вы останетесь с голой жопой без премий. И это в лучшем случае. Может и решить, что пора сократить количество сотрудников.              Алиса кивнула с молчаливым пониманием. Все рассказанное Михаилом очень укладывалось в сложившийся у нее в голове образ Волкова.              — Знаешь, какая про него байка ходит еще с момента, как был жив папаша? — Михаил свернул с какого-никакого, а все же асфальта на грунтовую дорогу и машина начала неуклюже переваливаться с боку на бок по разбитой земле. — Говорят, если Влад приходит к тебе домой и сходу, не здороваясь, начинает говорить о делах, то все в порядке. Если же ты открываешь ему дверь, а он улыбается и говорит «Добрый вечер» — можешь сразу лезть за черными мешками для строительного мусора, ибо в них же тебя и увезут по кусочкам. Вот такая репутация у золотого мальчика.              — А зачем вы мне это все рассказываете? — уточнила Алиса. — И… вам вообще можно?              — Это вполне себе открытая информация, — пожал плечами Михаил. — Она ведь не об убийствах и расчлененке, а о том, что якобы — якобы — вот так он приходит к своим врагам и должникам. Так, какая хатка твоя?              Минутой позже, когда Алиса уже вылезла из машины у своего дома и прощалась с Михаилом, тот спокойно, без капли угрозы, но весомо произнес:              — Подумай на досуге о том, стоит ли связываться с таким человеком. Если совсем плохо будет с лекарствами — лучше найди меня, попробуем решить эту проблему вместе. У меня кто-то из дальней родни с эпилепсией, глядишь, и решим чего. Или выбьем рецепт всеми правдами и неправдами.              — Почему вы мне решили помочь? Чужие же люди, — Алиса запахнулась плотнее в рубашку — вечера все еще были холодными.              — Чужие, но люди, — поправил ее Михаил. — А Влад человек лишь внешне, а под этой личиной — бездна с монстрами. Поэтому если я могу хоть кого-то уберечь от беды по имени «Владислав Волков», я это сделаю, потому что это единственное, что все еще в моих силах.              Михаил потянулся за пачкой сигарет и раздраженно поцокал языком.              — У вас тут магазин есть? Курево кончилось.              — Есть, но там выбор отстой. Подождите-ка… — Алиса достала портсигар и извлекла оттуда несколько сигарет. Передала их через окно Михаилу. Тот понюхал и удивленно приподнял брови.              — Отлично пахнут, хороший табак. Спасибо, Алиса. Ну, бывай. Сукуне привет! — и уехал. Она проводила его коротким взглядом и рванула в дом.              Ее ждали. Налетели на нее с вопросами, полными волнения, и бабушка громогласно отругала нерадивую внучку, которая заставила их переживать — в интернете уже несколько часов все гудели о захвате банка.              Алиса между тем пыталась придумать историю пореалистичнее про синяки Вита, но тот махнул рукой.              — Я уже сказал все как есть. Поверь, это стало нашей меньшей проблемой с того момента, как мы узнали про заложников в банке и увидели на одной из фотографий тебя.              — Так все равно к тому моменту уже все закончилось, — Алиса села в старенькое кресло, пружины под ней натужно и противно заскрипели.              — Внучка, и что? Вот и что? Нам от этого спокойнее должно было стать? Ты все не возвращалась и не возвращалась, что мы должны были подумать? — всплеснула руками бабушка. — Мы уже думали начинать обзванивать сперва больницы, затем морги.              — Это я должна была подумать… подумать и взять у кого-нибудь из соседей номер телефона на такой вот случай, — вздохнула Алиса. — Простите, я сглупила. Не могла уехать, не убедившись, что с Сукуной и Сандаром все будет хорошо.              — А Сукуна и твой коллега правда обезвредили этого чокнутого? — в глазах Вита разве что не заблестели звезды восхищения, и Алиса усмехнулась себе под нос.              — Правда, правда. Ладно, пойду я думать над ужином… хотя больше всего хочется спать, — и с трудом подавила зевок.              Звезды в глазах Вита заблестели еще ярче.              — Макароны по-флотски тебя устроят?              — Вполне, но их еще надо сделать, — не поняла намека Алиса и встала из кресла. В голове нарастала боль, оплетала череп, ввинчивалась в темечко. Упасть бы в кровать и проспать до утра.              — Я сделал их еще днем. Выспался, выпил свои таблетки, почитал немного и решил, что надо бы и домашними делами заняться, раз я все равно один и времени полно. В контейнер тебе на завтра порцию уже положил, если что.              — Вит, ты чудо-брат, — Алиса испытала такое облегчение от отвалившейся необходимости стоять у плиты, что едва не расплакалась. — Спасибо огромное! И вот… ну… держи.              Чуть не забыла про купленный телефон. Вит заверещал от восторга, затараторил слова благодарности, рассматривая здоровенный яркий экран и пробуя камеру. Алиса слабо, но искренне улыбнулась, поймав такую же улыбку на лице наблюдавшей за ними бабушки.              Какой бы жизненный шторм ни бился в окна их маленького и старого домика, но внутри неизменно было вдосталь тепла и света.                     Стены особняка сегодня казались Владу чересчур тесными: слишком много людей, слишком мало места. Охранники, кухарки, члены Шершней, еще и мать что-то без конца зудела зудела зудела на ухо, как докучливый москит. С той лишь разницей, что москита можно прихлопнуть, а вот с матерью так уже не поступишь. Можно, конечно, и от нее избавиться, и остаться единственным Волковым, но, в конце концов, эта женщина хотя бы была всего лишь безобидным питомцем.              Влад спрятался в Лешиной комнате — знал, что здесь его точно никто не станет искать. К тому же, он заперся изнутри, а единственный экземпляр ключа сейчас был в его кармане — о том, чтобы не осталось дубликатов, он позаботился сразу после смерти близнеца.              Ярость и агрессия давили многотонным грузом, и добивало то, что все эти люди в особняке что-то от него хотели, никак не давая ему остаться наедине со своими мыслями и решить наконец, как сбросить скопившуюся внутри тьму. От Влада требовалось утвердить меню для предстоящего званого ужина, решить, что делать с одним из ресторанов, который давно перестал приносить достаточную прибыль, разобраться с недобросовестными поставщиками сырья для консервов и написать извинения заказчикам за то, что партия продукта вздулась еще в пути. Выслушать мать, которая сегодня была необычайно словоохотлива и все хотела поговорить о том, какой счастливой семьей они были прежде. Такой болтливой она становилась лишь в одном случае — когда бурбон и коньяк напрочь заспиртовывали ее стареющие мозги. На трезвую голову она предпочитала с момента похорон Леши избегать своего второго сына.              Надев огромные студийные наушники брата (что за снобизм — тратить профаппаратуру на прослушивание пендосского репчика?), Влад загрузил на телефоне шутер и принялся с ожесточением рубиться, периодически гася по своим же и всякий раз погано улыбаясь, когда соратники матерились на него и писали в админский чат, что «этого пидораса надо в Сибирь сослать».              Завалив очередного недовольного им однокомандника, Влад смачно потибэгал его и побежал было дальше, когда сверху экрана всплыло уведомление о захвате банковского отделения в одном из местных ТЦ. Влад изогнул бровь: такого на его памяти еще не происходило. Закрыв игру, он открыл новостное приложение и быстро пробежал глазами статью. Ничего особенного по сути, всего лишь дурику окончательно снесло крышу после возвращения с фронта. Таких историй было полно, просто конкретно в Рязани подобное случилось впервые. Владу от этого не было ни холодно ни жарко, и он уже собрался закрыть приложение, но взгляд зацепился за снимки, сделанные на месте происшествия. Узнать Алису после того, как он битый час просидел с ней на одном диване, оказалось несложно: вот она, почти в центре зала, напряженная, испуганная и все такая же невзрачная. Хотя ляхи ничего такие, сочные — не зря девка сегодня надела юбку, там было что рассматривать. Глаза с нее соскользнули на высокого черноволосого парня, стоявшего прямо возле трупа. Влад пальцами увеличил изображение, всмотрелся в лицо, очерченное линиями татуировок. Точно-точно… он его запомнил. Запомнил еще тогда холодный, злой и недоверчивый взгляд, которым парень наградил его, Влада Волкова, на заводе. Пока все вокруг смотрели кто с восхищением, кто с подобострастием, кто с почтительной опаской — этот пялился с подозрением, долго втягивая воздух через раздувающиеся ноздри, будто чуял от него запах близкой крови, которая всего через час после посещения завода украсила полы пиджака Влада в «Айрапетове». Никто не имел права так на него смотреть, поэтому он тщательно выжег в своей памяти это красивое и наглое лицо.              Когда-нибудь он разобьет его. Выдавит пальцами глазные яблоки. Вырвет острый кадык, об который занозился тогда взгляд. Сдерет ногтями татуировки, упиваясь чужими воплями о пощаде. Пересчитает все зубы — у себя на ладони, разумеется — а затем изо всех сил дернет за язык, как за бивень колокола, и вопли захлебнутся, превратятся в хрипы. Влад будет ждать, пока и они заглохнут, и грудная клетка перестанет вздыматься, и вот тогда настанет момент его торжества.              Никто.              Никто.              Ни. Блядь. Кто. Не смеет. Так. На него. Смотреть.              Влад еще увеличил снимок, до максимума, разглядывая парня. Что-то в выражении его лица не давало ему покоя.              Ладно, похуй. С этим он разберется чуть позже, а сейчас есть дела поважнее.              Он пролистал список контактов и тапнул по одному. Ответили после первого же гудка.              — Наталья Петровна? Добрый вечер. Нужна информация про одного сотрудника. Такой, с татуировками на лице, очень эффектный статный юноша, словно демон сошел с одной из картин Врубеля. Да-да, я понимаю, выходной день и вы не на работе, но уверен, вам не составит труда узнать, кто это. Что-что о нем помните? Что он из Японии? Уже хорошо. Имя бы еще, Наталья Петровна, и-меч-ко. Благодарю заранее, жду вашего звонка.              Влад отложил телефон в сторону и вытянулся на полу, устроив голову на ковре с пушистым ворсом. Над ним нависало мультяшное небо — как в двенадцать лет Леша попросил поклеить на потолок темно-синие обои со звездами, светящимися в темноте, так за десять лет никому и не позволил их переклеить или закрасить ровным нейтральным цветом. Влада это страшно раздражало, а вот мать умилялась. Курица, блять. Как только она закончит ремонт в доставшейся после отца ей двушке, он ее туда отселит. Его заебал этот призрак прошлого Рождества, гремящий цепями и серьгами из золота и стенающий о прекрасных ушедших днях.              Никогда они не были счастливой семьей. Алкоголь совсем осыпал матери мозги, как рощу в сентябре. Влад с первого осознанного им дня чувствовал себя здесь лишним и будто бы не родным. Кто-то говорил: близнецы — две половины единого целого, без одного второй не будет ощущать себя полноценным человеком. Какая невообразимая поебень. Владу никогда не был нужен Леша, он всегда был сам себе опора, брат-близнец и злобный доппельгангер. Поначалу, ощущая свою чуждость этой семье, он расстраивался и больно кусал себя за самые уязвимые места, добивал, как мог. Но постепенно, наблюдая за отстраненностью брата, холодностью отца и амебностью матери, запомнил, что это не он тут плохой, а они. Позиция жертвы оказалась удобной и, казалось бы, подходящей, но Влад быстро из нее вырос и стал хищником и вершиной пищевой цепочки.              И тогда он окончательно убедился, что ему не нужна семья, не нужны друзья, не нужна духовная близость и любовь. Это все для лошков, которые больше ничего не могут добиться и уговаривают себя, что человеку нужен человек.              Homo homini lupus est. Незыблемая истина. Влад — мастерский оборотень, умеет менять личину с человечьей на волчью, даже не перекатываясь через ножи. Быть зверем его призвание, и он в этом по-настоящему хорош.              Пусть человечки жмутся к другим таким же человечкам — от волчьих зубов их не спасет ни любовь, ни тепло.              Телефон запел старым джазом, и Влад ответил на вызов. Губы разъехались в стороны, когда он услышал короткое резюме от Натальи Петровны. Поблагодарил, отключился, снова уперся затылком в пушистый ворс и закрыл глаза, чтобы не видеть бесячие звезды.              Рёмен Сукуна из Японии, значит. Любопытная страна, любопытное имя, и можно запомнить с первого раза — очень звучное.              И чужое, прямо как сам Влад собственной семье.              Что-то обожгло в груди, словно кипятком плеснули изнутри на ребра, и Влад резко сел, потирая их и чувствуя под пальцами хрупкий каркас: можно пересчитать каждое, так туго натянута кожа на хрупком, но жилистом теле.              Он понял. Он наконец понял.              Судорожно схватил телефон, разблокировал не с первого раза дрожащими от волнения пальцами, нашел новость про захват банка и снова увеличил до предела снимок, на котором было хорошо видно этого Рёмена.              Вот оно.              Вот что не давало Владу покоя.              Рёмен Сукуна стоял, спрятав руки в карманы и хмуро, вздернув подбородок, смотрел на тело, распростершееся перед ним. Правая половина лица была в крови убитого — наверняка она попала даже в рот, липкими каплями набрякла на ресницах, зацепилась за кончики растрепанных волос, и те отяжелели, поникли безжизненными прядями, как увядшие цветы. Влад видел в этом свою поэтику, Влад видел в этом тонкую красоту, Влад видел       

      абсолютное, восхитительное, ледяное равнодушие убийцы к чужой смерти, почти распятой у длинных ног в простых кедах.

             Он сглотнул, мечась взглядом от темных глаз к тонким поджатым губам, от губ к острым высоким скулам, от скул к длинному прямому носу, от носа — снова к глазам. Увеличить бы еще чуть-чуть, посмотреть на размер зрачков, на каемку радужки — будто бы красноватая, но слишком мыльно, слишком непонятно, слишком…              Слишком захотелось заглянуть в эти глаза поближе. Вживую. Еще раз.              Злоба на наглость Рёмена никуда не ушла, но она подвинулась, давая место восторгу, распирающему грудь и радостно скачущему в горле.              Едва ли у них будет что-то общее, кроме равнодушия к чужой смерти. Едва ли этот Рёмен Сукуна по сути своей тоже волк, как и Влад, но все равно было интересно.              — Судьба, будь так добра, сведи нас с ним еще разок, — пробормотал он, обводя пальцами линию татуировки на подбородке, отчего края дисплея то вспыхивали, то снова гасли. — Я могу конечно и сам его разыскать, но ведь так будет веселее, правда?              Влад сел, и на секунду ему показалось, что в окне отразилась темная фигура в балахоне, но стоило моргнуть, как наваждение рассеялось. Он тряхнул головой, рассеянно провел пальцами по волосам и решил записаться назавтра к своему мастеру и наконец подстричься.              Любопытство, разгоревшееся в нем, подстегивало, заставляло кровь бурлить, а тело — жаждать действий. Откуда-то взялись силы разобраться с накопившимися делами, и Влад, нацепив лучшую из своих улыбок, вышел из комнаты брата, тут же замкнув ее на ключ и спрятав тот в карман джинс.              — Ну, кому тут нужна моя помощь с составлением меню? — громко позвал Влад. Его переполнял интерес и странное, неясное торжество. Он не понимал, откуда оно взялось, но был уверен в одном.              Впереди его ждет что-то интересное, и это что-то совершенно точно будет связано с Рёменом Сукуной.                     Сандар шумно сопел, уткнувшись лицом в подушку — лишь бы не услышали соседи, и, главное, Сукуна. А то ж будет потом ржать и подкалывать, что гордый бурят страдает от дикой головной боли.              — Как же ты задолбал, — легок на помине. Вроде ж он дремал, разве нет? Неужели Сандар громче, чем думал? — На, блять, только не ной.              Сандар поднял лицо, стараясь не думать о том, насколько то сейчас помято. На ткани еще и влажные следы остались — слюни. Мерзость. Но башка реально раскалывалась настолько, что было как-то насрать.              — Это че? — тупо спросил он, разглядывая белый кругляш таблетки на чужой ладони с черными ногтями.              — Цианид, разумеется. Жри давай.              Сандар хотел было съязвить, поупираться, завыебываться, выбесить Сукуну посильнее, но виски снова взорвались болью, и он взвыл, рухнув обратно на подушку.              — Я ее тебе щас в глотку затолкаю, — пообещал этот мудак, поднеся руку к самому носу Сандара. — Видел, как котов кормят невкусными лекарствами? Пихают прямо в пасть и эту самую пасть зажимают и держат, пока те не проглотят. Вот тут то же самое будет.              Скривившись, Сандар кое-как сел и подцепил пальцами таблетку, отметив, что на ладони Сукуны такие же мозоли, как и на его собственных — от ручки рохли, от тяжелых ящиков, от постоянной тяжелой физической работы.              Сукуна сунул в руку стакан с водой, едва не выплеснув ему на колени добрую половину.              — Нежнее будь, да. Я все-таки больной человек, — буркнул Сандар. — И котов еще по горлу гладят, чтобы вызвать глотательный инстинкт.              — Рефлекс, долбоеб, — щелкнул его по лбу Сукуна, забирая опустевший стакан. — Я и так предельно нежен. Видишь, даже ногами тебя не бью.              Сандар не ответил — лег набок и укрылся тонким одеялом, которое совершенно не согрело прошлой ночью. Врачи требовали, чтобы они провели тут еще неделю, но черта с два — этот внеплановый больничный и без того аукнется заметно поредевшей зарплатой, придется нагонять двойными. Сукуна, судя по его лицу, пока врачи затирали им про неделю отдыха, был солидарен с Сандаром.              — Курить хочу пиздец, а сигареты кончились еще перед походом в ТЦ, — признался тот парой часов позже, когда Сандара попустило. Теперь бледным и в каплях пота был уже Сукуна, и его мелко трясло. Сандар подозревал, что едва ли дело в нехватке никотина в легких — просто ему тоже было херово. Прошлой ночью раза три проблевался точно. Сандара больше спина мучила — каждое движение, даже осторожное, отзывалось тупой и сильной болью, прокатываясь от шейных позвонков к копчику.              — А у меня телефон разрядился, — посетовал Сандар, проверив зачем-то: тот отключился еще утром. Сандар из дома-то вышел, даже не зарядив его толком. Думал ведь, что ушел на час.              — Так и у меня тоже. Это еще Арису мне отдала, там аккум плохо держит.              — А новый чего не купишь? Ты щас нормально зарабатываешь. Я видел по графику, сколько у тебя двойных — ты скоро как мастера получать начнешь.              — Угу. За автошколу заплати, на мотоцикл отложи, соседям магарыч какой-никакой поставь — печку перекладывали недавно и крышу латали понадежнее. Холодильник, стиралка, еще всякое по мелочи для дома. Колодец почистить. Мусор вывезти. Немного уличной магии: были деньги и испарились.              — А нахера ты в эту хату вкладываешься? — честно удивился Сандар. — Алиска как-то сказала, что ты домик в деревне сам занял, потому что надо было где-то жить, а бабок на съем тогда не было. Если ты сейчас оттуда уедешь и снимешь какую-нибудь однушку в районе типа моего, у тебя сразу столько денег освободится, что ты и мобилу сможешь поменять, и комп себе купишь посовременнее какой-нибудь, и Урал возьмешь не с рук, а новенький и блестящий. А, и сральник будет в квартире, а не на улице! И вода горячая. Прямо в доме, прикинь! Купаться сможешь каждый день, а не корячиться под еле теплым душем на работе и ждать баню раз в неделю.              Сукуна что-то пробубнил и отвернулся, скрестив на груди руки.              — Не понял. Че, игноришь меня?               Рёмен не ответил, провел по лбу ладонью, вытирая пот, и откинулся на изголовье кровати — металлическое, с облупившейся краской, старше Сандара раза в два точно.              — Слушай, тебе мож водички, а? Ты совсем выглядишь херово, — забеспокоился он.              — Да тошнит снова. Отвали, скоро прой… — резко побледнев, Сукуна зажал рот ладонью. Кто-то из соседей недовольно покосился и махнул рукой в сторону двери.              — Парень, там туалет через две палаты, иди блюй туда.              — А ты сходи нахуй туда, — отрезал Сандар, указав на окно, и ловко извлек из-под кровати утку, опустив ее перед Сукуной ровно в ту секунду, как того стошнило. — Видал вот эту красивую железную штуку? Она тут в том числе для того, чтобы туда блевать. Вот он ее и использует по прямому назначению. Еще вопросы?              Мужчина поджал губы, но продолжать полемику не стал, уткнулся в потрепанный том Шолохова и больше не возникал. Сукуну за спиной Сандара снова вырвало.              — Никуда не уходи отсюда, я к медсестре, — сообщил тот, устав слушать однообразные неприятные звуки. Запах не смущал — он застал начало болезни матери и первые курсы химиотерапии. Правда, брезгливости тогда в нем было все-таки побольше.              Снова подумал об Аюне — сколько же в ней было силы! Сандар бы так не сумел. Однажды тупо сдался бы, когда завод в усталом теле окончательно закончился. А Аюна тащила бы эту лямку еще долгие годы, если бы мама продолжала держаться, и даже не подумала бы не то что бросить, а даже просто пожаловаться на свою незавидную долю.              О матери в свою очередь думать не стал. Все еще было больно, что так и не поговорили. Бессмысленные сожаления, но оставлять Сандара они даже не думали, кружили над головой исполинскими грифами и ждали, когда он им все-таки сдастся.              — Куда я отсюда, по-твоему, могу уйти, придурок, — слабо выговорил Рёмен. — Не надо никуда идти, мне не нужна ничья помощь.              Сандар даже не обратил внимания на его протесты и шагнул во внешний мир за стенами палаты.              — Бабуль, там соседа, с которым я поступил, полощет шибко, есть что от этого? — поинтересовался он, плюхнувшись на стул около пожилой дежурной медсестры. — И это вообще нормально?              — Конечно нормально, хоть и неприятно. Это у него последствия травмы головы. Через несколько дней попустит. Вот, церукал ему передай, полегчает. И приходи через час в столовую пить кисель!              — Обязательно, баб Вер, — лукаво подмигнул Сандар, и медсестра расцвела улыбкой.              Вернувшись в палату, он ткнул Сукуне в забитую рожу две таблетки.              — Лови ответочку. Это противорвотное. Э, э, э, че ты сразу позеленел-то? Струганешь на меня — ручками пойдешь все застирывать!              Сукуна что-то проскрежетал, но лекарство все-таки выпил и неловко устроился на боку, накрывшись одеялом. Сандар подумал немного, стоит оно того или нет, но подцепил утку за ручку и отправился в туалет, чтобы вылить в унитаз — Рёмен явно сейчас был не в состоянии это сделать, а где искать санитарок, было непонятно. Промывая судно под струей отдающей хлором воды, Сандар глянул в замызганное зеркало в отпечатках пальцев и потеках и скривился — надо было побриться еще вчера утром, как и думал изначально, а теперь на щеках и подбородке неровно пробивалась щетина, как разбросанные по бесплодной пустыне то тут, то там колючки. Чмошная картина, ничего не скажешь. То ли дело этот блюющий красавец — даже с парой дней небритости выглядел как сраная топ-модель. Неудивительно, что Алиска на него запала.              Тут же отмахнулся от этой обидной мысли. Нехорошо это как-то — получается, что Лидвинская для него одна из тех тупоголовых чикс, которые ведутся чисто на внешку и не обращают внимания на богатый внутренний мир? Сандар не мог похвастаться тем, что хорошо знает Алису — вон, так до сих пор и не решился спросить, почему она последние недели грустная ходит — но был уверен, что она точно не такой человек.              А еще Сандар не мог похвастаться богатым внутренним миром. Книжки он читал в последний раз, кажется, еще в школе, когда их задавали на лето, и то из-под палки и уже к середине произведения, отчаявшись, искал краткое изложение. Писал с ошибками и дико злился, когда Сукуна, закатывая глаза, тыкал пальцем в его отчеты в конце смены и исправлял Сандара. А потом тайком переписывал все набело, вспоминая, где и что надо изменить.              Вот же хуй бесячий. И че Сандар вчера так резко кинулся спасать его от взрыва гранаты?              Сукуна задал ему тот же вопрос, когда таблетки подействовали и ему полегчало.              — Ладно Арису ты спас, это я еще могу понять, ты на нее запал давно походу. Меня-то зачем толкнул на пол? Еще и так херово, что я теперь тут с сотрясом лежу.              — Ну ты посмотри на эту скотину! Я ему жизнь сохранил, а он еще возмущается, что как-то не так я это сделал, видите ли! — фыркнул Сандар, потягивая прихваченный с собой из столовой кисель. Сукуна пить это отказался наотрез, поэтому он присвоил себе обе порции и теперь довольный прихлебывал то из одного стакана, то из другого. — Да блин, ты бы там сдох, а мне потом нового человека обучать, привыкать к нему, а если еще дебил какой попадется, так и совсем жопа. С тобой мы хотя бы сработались более-менее. А, и это… Алиса бы потом изревелась, если бы ты там коньки откинул. Бродила бы на работе еще унылее, чем щас.              — С чего бы она изревелась-то, — фыркнул Сукуна, осторожно садясь на кровати. — Ходила бы на перекуры с кем-нибудь другим, подумаешь.              Сандар допил кисель одним большим глотком и скосил глаза в сторону Рёмена. Тот все еще был бледным и с темными кругами под глазами, но в целом выглядел терпимо.              — Ты — сказочный долбоеб, — сообщил он ему с самым доверительным видом. Сукуна не понял.              Мда. Сандар может и не обладатель богатого внутреннего мира, но хотя бы разбирался в людских чувствах. И то, что Алиса очень хреново пережила бы смерть Сукуны, ему было ясно как день.              Ближе к вечеру их соседи отправились в комнату отдыха поиграть то ли в шахматы, то ли в нарды, и они остались в палате вдвоем. Это отдавало неловкостью — ладно работа, ладно тренировки, да даже эпизод в баре, когда они сидели за столиком, неспешно потягивая каждый свое пиво, но вот так… на обоих были простые больничные пижамы, хлопковые, застиранные, в едва заметную полосочку и с потертыми манжетами и воротниками, оба чувствовали себя не лучшим образом, потрепанные, уязвимые и язвительно отвечающие на любые попытки в заботу. В палату через тонкие желтоватые шторы заглянуло вечернее солнце, потанцевало на сочных листьях фиалок, стоявших на подоконнике, проползло крадучись по давно не крашеному полу и прирученно и послушно легло поверх одеял. Сандар даже провел пальцами по подсвеченной золотом ткани, собравшейся в складки у него на коленях.              — Так почему ты все-таки не переедешь в город? — он вспомнил, что Сукуна ему так и не ответил. А тот решил придерживаться прежней политики игнорирования и продолжал молчать, партизан хренов. — Неужели так нравится вставать на работу в несусветную рань? Во сколько там автобус мимо вас проходит? А потом после смены бегом-бегом туда, ни в бар не забежать, ни по вечерней Рязани не погулять. И снова торчать в деревеньке? Тухло просто пиздец. В чем смысл?              — Отвали, а, — попросил Сукуна и потер виски. — И без тебя голова раскалывается. Сука, еще и плечо так ноет…              — А у меня спина болит, теперь только на животе и спать, — пожаловался Сандар. — Как будто на меня плита с потолка грохнулась во время взрыва. Хорошо, что девчонки не пострадали.              — Ага, особенно Аюна, которая побывала в заложниках, — проронил Сукуна, осторожно разминая плечо. — Увлекательный аттракцион, называется «Передай ПТСР другому».              — Че такое ПТСР… — почесал голову Сандар, и Сукуна отмахнулся, тут же схватившись за плечо и кляня все на свете, включая самого Будаева. Его — в первую очередь. — Ладно, хрен с тобой. Но с сестрой поговорю. Типа… может, к психологу записать ее?              — Типа запиши. Я не знаю. Мне-то насрать было, даже когда этот ебанат на меня автомат направил.              — Ага, решил стоять до последнего, даже когда он чеку из гранаты выдернул. Это называется «оцепенел от страха».              — Да не боялся я, — огрызнулся Сукуна. — Просто не ожидал.              Они препирались еще несколько минут, пока Сандар не решился применить запрещенный прием. Сам не знал, сработает ли тот, поэтому спросил наугад:              — Короче, ты не хочешь переезжать из-за Алисы, да?              Опа. Вот оно. Удивление на лице Сукуны сменилось замешательством, затем он будто весь посветлел от осознания и тут же замкнулся, у губ появились жесткие складки, переносица сморщилась. Кажется, он сам до этого не задумывался о том, почему все еще остается в Малоохтинке, а теперь до него дошло.              — Иди нахуй, — рыкнул он, а Сандар услышал отчетливое «да».              — Понял тебя, братиш, — показал он ему большой палец и увернулся от полетевшей в него подушки. — О, пасяб. Так спать будет удобнее.              И без капли смущения запихал единственную подушку Сукуны себе под голову, игнорируя злобный взгляд красных глаз.              После ужина, когда в палате уже кто дремал, кто читал газету, кто копался в телефоне, а они с Сукуной тихо и почти беззлобно переругивались, в коридоре раздались голоса.              — Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Ну мы тихонечко и быстро, ладно?              — Нет же, говорю! Часы посещения до пяти вечера, а уже половина восьмого! Завтра приходите!              — Бабулечка, ну миленькая, ну пожалуйста! Мы же только после работы и сразу сюда… Хотите вот, шоколадку вам оставим? Или… — голоса сменились невнятным шуршанием, и затем донесся приглушенный голос дежурной медсестры.              — Уберите, а. Не позорьтесь. И проходите уже, но только быстро, понятно вам? Там люди уже отдыхают.              В палату ввалилась целая толпа, и взгляды всех устремились на них. Сандар хмыкнул и спрыгнул с кровати им навстречу, но тут же заскрипел зубами: мозг словно замотылялся по пустой черепушке и забился о его своды, и от этого к горлу подскочила тошнота.              — Вы чего тут делаете, — ровным голосом поинтересовался Сукуна, хотя Сандар успел заметить растерянность, промелькнувшую на его лице.              Перед ними стояли ребята из их смены: мастер Дима, механики Гриша и Коля и девчонки с конвейера — Оля и Лена. Из-за их спин смущенно выглянула Алиса.              — Привет, ребят. Мы вот решили вас навестить и немного поддержать, — Оля протянула Сандару пакет со снедью и раскрыла объятия. — А то лежат тут невоспетые герои…              — Герои лежат, а производство стоит! — подал голос Гриша и кинулся пожимать Сандару руку. К Сукуне никто близко не подходил. Его нетактильность и закрытость уже стала мемом в их смене. — Димка сегодня по старой памяти сам транспортировщиком работал, прикиньте?              — Да, вернулся к корням, так сказать, — засмеялся тот. — Начинал-то как раз с этой должности. Ничего, вывозим потихоньку.              — Я в следующую дневную уже выйду, — пообещал Сукуна. Сандар закивал.              — И я, и я. Че тут разлеживаться, скучно капец! Еще и телефоны сели у обоих.              — Ой, точно. Держите, — Алиса подошла ближе и после коротких, но теплых объятий протянула Сандару зарядку. — Одна на двоих сгодится на пару дней?              — Вполне, — обрадовался он и обернулся к Сукуне. — Чел, мы спасены!              Тот не ответил и отвернулся к окну. Алиса замялась, прикусив губу и пытаясь поймать его взгляд, но без толку. Вздохнув, она сама подошла к его кровати.              — Привет.              — Угу, — Сукуна даже на нее не посмотрел.              — Да не будь ты мудаком! — не выдержал Сандар. — А то я ей все расскажу.              — О как, — оживилась сплетница Лена. — А нам, а нам?              — Только попробуй, — прорычал Сукуна. Резко поднялся, шатнувшись в сторону, и тут же шарахнулся от подставленных рук Алисы, как от огня. Из палаты вылетел так, словно за ним гнался рой ос, и Сандар покачал головой — опять теперь полночи будет канючить, что башка раскалывается.              Алиса выглядела такой растерянной, что Сандару стало ее искренне жаль. Это ж надо, как ее угораздило вляпаться именно в эту чернильную кляксу с колючками…              «Да чтоб эту кляксу понос прохватил», — сердито подумал он и окликнул Алису.              — Ты не обращай внимания, он уже второй день как пыльным мешком притрушенный. Голова болит, тошнит, плохо. Эта капризуля даже не ест ничего толком.              — Пирожки ему предложи, — улыбнулась Алиса. — Я для вас обоих напекла, надеюсь, понравится.              Дверь в палату скрипнула, и Сандар уже приготовил плеснуть в сторону Сукуны какой-нибудь едкой остротой, но на пороге показалась смущенная Аюна.              — Ой… привет всем. Я не вовремя, наверное, — и попятилась было, но Сандар оказался проворнее. Подскочил к сестре и обнял ее, стараясь не думать о том, как в висках сразу тяжело забилось давление. Алиса радостно ей помахала и тоже обняла.              Соседи уже недовольно косились, не сдерживая раздражения, и ребята всей компанией переместились в холл. Там обнаружился и Сукуна. Нервно крутя на пальце выбившуюся из шва штанины нитку, он ни на кого не смотрел. Алиса подошла к нему и положила на подлокотник кресла, в котором тот устроился, пачку сигарет, почти вплотную к его пальцам.              — У меня нет запасного портсигара, пришлось попросить у мужиков в деревне пустую пачку, — пояснила она, когда Сукуна удивленно уставился на ту.              — Спасибо, — явно через силу выдавил он из себя, а когда Алиса отошла обратно к ребятам, взял пачку, открыл и понюхал. Слабо усмехнулся и прикрыл глаза. В беседу так и не стал вступать, но и без него удалось отлично пообщаться — Сандар всем представил Аюну, они вкратце обсудили случившееся в банке, девчонки восхищались их выдержкой и действиями, парни рассказывали, что уже опубликовали информацию о захватчике — отслужил в горячей точке, был единственным выжившим из своей роты, не получил от государства ни денег, ни помощи, вернувшись контуженным, жил в какой-то хибаре на выселках, и, видать, от всего пережитого у него фляга и засвистела. Аюну всю передернуло, когда Коля спросил ее, каково ей там было, и Сандар нахмурился, наблюдая за сестрой. Видимо, действительно придется поискать ей психолога.              Алиска больше молчала, чем говорила, и выглядела подавленной и разбитой не меньше Аюны. Сандар сделал себе еще одну мысленную пометку — попробовать разговорить ее и узнать, что же все-таки происходит.              Медсестра разогнала их минут через сорок, и Сукуна, дождавшись, пока все распрощаются друг с другом и уйдут, поплелся в палату.              — Вот без шуток, ты хуле мудак-то такой? — толкнул Сандар его в здоровое плечо, опередив по пути. — Зачем ведешь себя как конч с людьми, которые о тебе заботятся?              — Потому что мне нахуй эта забота не упала, — огрызнулся тот.              — А. Понял. Базар-вокзал, договорились, — кивнул Сандар. — Подыхать ночью будешь — даже бровью не поведу.              Сукуна не ответил, а часом позже улизнул в туалет, чтобы покурить в форточку. Не возвращался он долго, и Сандар начал потихоньку продумывать сортирный стенд-ап, которым обязательно вознаградит шепотом своего соседа, когда тот вернется. Но Сукуны все не было и не было, и он начал беспокоиться. Вдруг реально подох? Ну типа потерял сознание, ударился башкой и теперь потихоньку равняется температурой с кафелем?              Каким бы мудаком он ни был, а Алиса все равно изревется.              Сукуна оказался на эвакуационной лестнице. Выбрался туда через окно, и теперь курил, опершись на поеденные ржавчиной перила и глядя на раскинувшуюся перед ним улицу, будто плывущую в дымке от тусклых фонарей. Заметив выбирающегося к нему Сандара, зашипел потревоженным котом.              — Странно, что ты в сортире со мной вместе не стал сидеть на соседнем толчке, — буркнул он, затушил о перила окурок и тут же достал следующую сигарету.              Сандар оставил его слова без внимания, просто протянул руку. Сукуна смерил его тяжелым взглядом.              — Ты ж больше не куришь.              — С тобой и твоим характером не только закуришь, но и сопьешься и сторчишься ко всем хуям.              Сигареты у Алиски оказались крепкие, но вкусные. Сандар даже почти не закашлялся — последний раз курил еще до переезда, отвык, но справился с собой.              — Ты ее хоть не обижай. Я-то тебе если что по роже вмажу, а вот она…              — Тоже может.              Сандар все-таки закашлялся.              — Че, в натуре? Тебя Алиска уже отбуцкала? Ай ты шайтан, довел девчонку! А ей я магар за это поставлю. Красотка ваще.              — Отбуцкала — сильное слово. Так, прилетело разок. Пощечина, — пояснил Сукуна. Затянулся, помолчал и добавил: — Я тогда заслужил.              — Нихуя себе. Ты умеешь признавать, что перегибаешь? Эй, смотрите все, оно эволюционирует! — позвал Сандар невидимых зрителей, приставив ладонь рупором ко рту. Рёмен состроил кислую физиономию. — Ладно, давай ближе к делу. Когда отсюда свалим? Я тут уже не могу, тухло и деньги капают мимо меня.              — Давай послезавтра с утра пораньше.              — А давай. Как раз на следующие смены уже и выйдем.              Докурив, он полез было обратно в окно, убедившись, что в туалете никого нет и никто не спалит двух борзых больных, но напоследок оглянулся на Сукуну.              — И коллег тоже не обижай своим пренебрежением. Они к тебе хорошо относятся, но будешь строить из себя вот такого царька — это быстро изменится к худшему. Если ты плюнешь в коллектив, он утрется, но если коллектив плюнет в тебя, ты усрешься.              — Что-то мне подсказывает, что оригинал фразы звучит не так, — заметил Сукуна.              — Но суть-то одна! Общайся с нами нормально — и нормально все будет.              — Да не умею я нормально общаться, — огрызнулся Сукуна. — Мы с Арису-то по большей части молчим.              — Молчать тоже можно по-разному. Можно с доброжелательной улыбкой, а можно вот как ты сегодня, с видом «я вас всех тут презираю».              Сукуна ничего не ответил. Но в палату вернулся всего через пять минут после того, как Сандар устроился на кровати, и сунул ему в руку пирожок из пакета, уложенного в его тумбочку. Сандар этот жест доброй воли оценил.              Особенно с учетом того, что Алиса испекла эти пирожки им обоим.                     Только выйдя из больницы после долгих препирательств с врачами и медсестрами, Сукуна понял — это была та самая, на ступенях которой они с Алисой познакомились. Первая нормальная сигарета, первый разговор — конечно же, он нагрубил ей, как последняя мразь.              Если бы Алиса тогда послала его с концами, то, пожалуй, была бы права.              Если бы Алиса тогда послала его с концами, то, пожалуй, его жизнь была бы совсем другой.              И не факт, что ему бы так нравилось ее жить.              Сукуна провел ладонью по грязным волосам. С душем в больнице не задалось, помыть голову в раковине тоже оказалось непросто из-за ее крохотного размера, и он сдался. Завтра второй выходной его смены, Лидвинские затопят баню, и он напросится к ним.              Сандар свалил раньше — отправился к Аюне на работу за ключами. Сукуна даже прикидывал, не пойти ли с ним и не помыться ли в общажной душевой, но в конце концов гордость взяла верх. За последние дни душевный раздрай достиг своего предела, и все, чего ему сейчас хотелось — уползти в свою берлогу и тихо оттуда ненавидеть весь этот мир, предательски ополчившийся против Рёмена Сукуны.              — Прости, а в чем именно против тебя ополчился весь этот мир? — прошелестело над ухом, шею и скулу обдало холодом. Сукуна дернул плечом.              — Дохрена добрый ко мне.              — Недопустимо, — сокрушенно покачала головой фигура, затянутая в черное. — Гораздо проще, когда тебя ненавидят, правда?              — Да, — совершенно честно ответил Сукуна. Сделал пару шагов вниз по лестнице, глядя себе под ноги, и врезался в женщину с тяжелыми сумками. Рефлекторно выбросил вперед ладонь, поймал ее за плечо, не дав упасть, и уже собрался, так и не поднимая взгляда, пройти дальше, как его схватили за плечо в ответ.              — Рома?              Он нехотя посмотрел на женщину и замер.              — Эээ… здравствуйте, матушка Наталья.              Та похудела, в волосах за прошедшие несколько месяцев прибавилось седины, и морщины на лбу стали глубже.              — Здравствуй, здравствуй. Как твои дела?              — Да… нормально. А вы тут зачем? — Сукуна покосился на холщовые сумки, оттягивающие руки настоятельницы.              — Батюшка лежит в хирургии после операции на желчном. Вот несу ему домашнюю еду диетическую, а то он местное не может есть.              — Помочь? — сам не понял, как это вырвалось из пересохших губ.              — Ну помоги, — улыбнулась Наталья. И все смотрела как-то изучающе и слишком пристально.              В палату заходить не стал — не хотелось ни общения, ни расспросов о том, как он устроился. Матушка Наталья не стала настаивать, только сказала:              — Читала статьи про захват банка. Там пишут, что ты помог обезвредить того мужчину. Это очень здорово, Рома.              — Угу, — он ковырял носком кеда подранный линолеум на полу, спрятав руки в карманы.              — Кто бы знал, что юноша, который зимой украл у меня кошелек, потом вот так возьмет и спасет дюжину людей, — улыбнулась Наталья и скрылась в палате. Сукуна оторопело уставился на обшарпанную дверь с пластиковой цифрой 7. Неужели она все это время знала? И после этого так спокойно и благожелательно с ним разговаривала?              Сам не заметил, как вышел из больницы и прошел несколько кварталов. Собирался ведь вызвать такси, а теперь шагал пешком черт его знает куда. Шел, шел и шел, стараясь ни о чем не думать, представляя, как в ушах гудит белый шум, чуть не сталкивался с людьми, пару раз едва не врезался то в лавочку, то в столб. Очнулся лишь когда на периферии зрения замаячило что-то знакомое.              Кирха. Та самая, в которой они танцевали всего каких-то три недели назад, а казалось — целая жизнь с того момента прошла. Для кирхи так точно многое изменилось безвозвратно: ее окружали строительные леса, внутри и снаружи возились люди, выгружали из камаза стройматериалы.              Это неприятно царапнуло по и без того першащему от горечи горлу: Сукуна уже представил, как зайдет внутрь, сядет на одну из уцелевших лавочек и просто прикинется ветошью на часок, чтобы мысли, упрямо стучавшие прямо по темечку, как остервенелые дятлы, хотя бы ненадолго потеряли его из вида.              Не суждено.              Двинувшись прочь от кирхи, Сукуна в какой-то момент оказался около тренажерного зала. Тренировки ему в ближайшие дни, само собой, не светят, но тут рядом общага Сандара, и раз ноги сами его туда несут, может, стоит все-таки воспользоваться тамошним душем?              И надеяться, что Сукуну во время купания не утащат тараканы. Ха-ха.              Он уже принял решение позвонить Будаеву и даже достал телефон, когда нос учуял запах мертвечины. Вызвать в нем отвращение этим было довольно трудно, ибо прежде он видел трупы любой степени разложения, но как минимум стало любопытно, откуда вонь.              Источник обнаружился довольно быстро. На обочине проезжей части, у которой стояло здание тренажерки, лежал труп собаки. Куцый хвост, тусклая рыжая шерсть, вывалившийся язык из пасти, каемка которой уже ссохлась, обнажая зубы. По ввалившемуся темному глазу, бессмысленно уставленному в нежно-голубое утреннее небо, проползла муха. Замерла, потерла лапкой о лапку, покрутила головой — и улетела.              Еще месяц назад Сукуна бы сказал — ну собака. Ну дохлая. Ну сбила машина, или загрызли другие псы — хрен его знает, да и кому это вообще интересно?              И пошел бы себе дальше.              Нынешний Сукуна стоял над трупиком, ссутулившись и по-птичьи вжав голову в плечи, потому что это была не просто собака.              Это была любимая собака Сандара, которую он подкармливал. Та самая до болезненности худющая сука с тупым, но добрым взглядом, ради которой Будаев всегда брал на одну сосиску в тесте больше, чем надо.              И Сукуну этому научил. Он тоже ее подкармливал и под конец даже смог избавиться от ощущения липкой брезгливости, когда псина аккуратно, но все равно пачкая руку слюной, забирала угощение. Потом виляла хвостом, на котором можно было пересчитать все позвонки, и тыкалась мордой в ладонь, безмолвно благодаря.              Телефон опустился обратно в карман, Сукуна двинулся в противоположную общаге сторону. На душе стало так гадко и грязно, словно его окатил из лужи проехавший мимо большегруз.              Он мерил Рязань шагами, пока не разболелась голова и перед глазами не замелькали черные точки. Люди иногда указывали на него пальцами, обращаясь друг к другу, некоторые подходили и настырно трясли руку, восхищаясь отвагой, не замечая даже, что герой почти не реагирует и смотрит сквозь них. В эти мучительные минуты чужой прилипчивой благодарности Сукуна чувствовал себя как муравей — а вокруг янтарь.       Устав от чужого внимания и не в силах больше вывозить ломоту в висках, он дошел до остановки, поймал первый же проходящий мимо Малоохтинки автобус, забился в угол и съежился, стараясь стать как можно незаметнее. Какая-то бабка коснулась его плеча и спросила, не плохо ли ему. Он буркнул, что нет, и вжался в сиденье, всем видом показывая, что его не надо трогать. Кто-то снова узнал его, толкнул соседа и громко зашептал, что это один из тех парней, которые помогли милиции разобраться с ненормальным в банке, и Сукуна, не выдержав, крикнул водителю, чтобы тот остановил. Вылетел из автобуса, едва тот открыл скрипучие двери, и остаток пути шел пешком — всего несколько километров, но с такой головной болью они превратились в настоящую пытку. Когда на горизонте показались приземистые домики Малоохтинки, Сукуна облегченно выдохнул, и его тут же замутило.              Судя по влажной земле, в которой начали увязать кеды, за городом прошел дождь, и Сукуна с тоской подумал о развешанных на улице еще три дня назад вещах.              К его удивлению, никакой одежды на веревках не висело. Она вся обнаружилась в доме, сложенная аккуратной горкой на кровати. Это было не единственным открытием — распахнув холодильник, чтобы понять, насколько все плохо и не пора ли выливать к черту молоко, Сукуна в недоумении уставился на стеклянную кастрюлю с котлетами и плошку с рассыпчатым рисом, которых здесь прежде не было. Молоко стояло на полке, но не прокисшее, а в плотно закрытой полуторалитровой бутыли, полной до краев — соседи щедро делились избытками. Тут же была и жирная домашняя сметана, и небольшой контейнер с желтоватым творогом, и десяток крупных шероховатых куриных яиц в крапинку, а на столе лежала краюха свежего черного хлеба.              — Интересно, — пробормотал Сукуна, разглядывая нутро собственного холодильника. — Арису, твоих рук дело, м?              Легка на помине: пятью минутами спустя Алиса постучала в дверь, оторвав Сукуну от сосредоточенного поедания холодных котлет.              — С возвращением, — улыбнулась она, слишком уютная в простом домашнем платье с коротким рукавом. — Я баню затопила. Ты, наверное, будешь рад искупаться после больницы?              — Разве банный день не завтра? — приложив титаническое усилие, Сукуна проглотил сразу добрую половину котлеты. Алиса лишь пожала плечами и, махнув ему призывно рукой, исчезла за дверью — только мелькнул смешной короткий хвостик, в который она собрала волосы. Вздохнув, Сукуна подготовил чистые вещи и отправился вслед за ней.              Всего четверть часа в умеренной жаре — и голова окончательно была готова взорваться. Сукуна чуть слышно застонал, стиснув виски ладонями, и ощутил, как по подбородку течет влага. Мазнул пальцами — оказалось, что кровь. Коснулся носа — да, оттуда.              Пытаясь вспомнить, что нужно делать в таких случаях, запрокидывать голову назад или наоборот, наклониться вперед и позволить крови свободно капать, Сукуна сполз со скамьи на пол — там температура была гораздо терпимее, весь жар поднимался к потолку. Его мутило, перед глазами опять мелькали темные точки, и он пытался дышать глубоко и ровно, но срывался на стон всякий раз, когда изнутри по черепу словно кувалдой бахали.              В предбаннике стукнула дверь почти синхронно с очередным стоном. Алиса, как раз начавшая говорить что-то о забытом в доме полотенце, резко замолчала, и Сукуна представил, как она настороженно прислушивается, пытаясь понять, показалось ей или нет.              Молчать. Терпеть. Потом дома в подушку поорет и сожрет весь блистер кеторола.              Тор в его голове был другого мнения и снова шарахнул Мьельниром, в этот раз по вискам, и, видимо, Сукуна все-таки не сдержался, потому что в следующую секунду к нему влетела Алиса.              — Так, обопрись на меня и пошли отсюда. Господи, какая я дура, совсем забыла, что у тебя сотрясение мозга и баня сейчас только навредит, — бормотала она, не обращая никакого внимания на его наготу. Скользнула нервным взглядом по залитому кровью лицу, цокнула языком и по-хозяйски перекинула его руку через свое плечо.              — Сам дойду, — буркнул Сукуна, но сил стряхнуть руку с девичьего плеча не хватило. Пустые выебоны, позориться — так до конца.              — У тебя что, кризис трехлетнего возраста? Знаешь, маленькие дети так себя ведут, когда учатся самостоятельности, — фыркнула Алиса и пнула тяжелую дверь в предбанник. Сукуна почти кулем свалился в старое рассохшееся кресло и закрыл глаза. На бедра ему полетело полотенце.              — Стесняешься? — язвительно поинтересовался он, приоткрыв один глаз. Алиса вздохнула.              — Сукуна, люди, которым плохо, теряют для меня гендерную принадлежность. Я подумала, что тебе может быть неловко, но, видимо, такой мелочью, — она скользнула коротким взглядом по его паху, — тебя не смутить.              Прежде чем он, возмущенный и задетый, успел придумать ответ погрубее, Алиса исчезла за дверью. Вернулась с пакетом льда, но Сукуна уже и без того успел остыть, пока ждал.              — Вообще я беру его для Вита, он иногда мучается от жара после припадков, — пояснила она зачем-то.              — И ты делаешь ему мохито? — хмыкнул Сукуна, ловя момент, когда уголки ее губ едва-едва дрогнули в улыбке.              — Исключительно безалкогольный, — кивнула Алиса. — Приложи к носу и наклонись вперед, оно все должно вытечь.              Теперь и сам Сукуна вспомнил, что при кровотечениях из носа нельзя запрокидывать голову.              Кровь уже почти остановилась, и Алиса, намочив в кадке край простыни, наклонилась к его лицу и принялась вытирать ее.              — Нет бы остаться в больнице на положенный срок, — пробормотала она. — Придется теперь следить за вами обоими, чтобы на работе плохо не стало.              — Избавь меня от своей навязчивой заботы, — Сукуна снова начал злиться. Алиса склонила голову набок, рассматривая его.              — Я навязчивая?              «Нет», — подумал он.              — Заебала до крайности, — произнес вслух. Внутри душной и горячей волной поднималось раздражение, которое удавалось прятать поглубже все эти дни. Доброта эта ебучая со стороны людей, их постылая благодарность, коллеги, притащившие его любимые булки из пекарни рядом с заводом — с Алисиными, конечно, не сравнятся, но он периодически на обеде ходил за ними, если уж очень хотелось сладкого, Сандар со своей плохо скрываемой тревогой за него, и теперь еще и она. Алиса. Сукуна сейчас почти ее ненавидел за все, что она для него делала, потому что он этого не заслуживал, а она все никак не могла снять шоры с глаз и присмотреться к нему повнимательнее. От этого его так и подмывало сделать сейчас что-то такое, чтобы она наконец осознала, что он такое, разочаровалась, отвернулась и больше никогда с ним не заговаривала, но какая-то его часть — та, которая с каждым днем брала верх над тьмой внутри все чаще и упорно заталкивала ее на самое дно души, чтобы не показывалась оттуда — почти в голос орала, чтобы он не смел, не вздумал даже, а еще лучше — заткнулся и перестал нести хуйню.              Но иногда тьма побеждала.              Вот как сейчас.              — Ты заебала все время помогать, подкармливать, как блудную псину, делать вид, что я чуть ли не часть твоей калечной семейки, закрывать глаза на мой поганый характер и, сука, я уже не вывожу твоего постоянного присутствия рядом! — прорычал он, чуть не выплевывая эти слова Алисе в лицо. — Мне не нужна твоя жалость, твое понимание, твое участливое молчание, когда ты припираешься ко мне и притворяешься, будто мы с тобой лучшие друзья, просто потому что запомнила, какой чай я пью и какую крепость табака предпочитаю. Я прекрасно обхожусь и без тебя и поверь, если бы ты сейчас не выволокла меня на себе из бани, я — прикинь, неожиданно, да? — смог бы выйти оттуда на собственных ногах. Ты всегда все делаешь сложнее, хуже и непонятнее, и я… — очередной приступ боли заставил мысли спутаться, и Сукуна, отшвырнув пакет с уже подтаявшим льдом, зажмурился и стиснул виски, с силой сжав пальцами волосы. Хотелось скулить, снять с себя скальп, выскрести из черепа все его содержимое — может, хоть тогда станет легче.              Пока он говорил ей всю эту ложь, то даже не обращал внимания на странную, тонкую и непривычно понимающую улыбку, появившуюся на лице Алисы и становившуюся все ласковее с каждой его новой грубостью. Когда на его плечи легли теплые ладони и легко скользнули по спине и шее, он вздрогнул от неожиданности. Тело оцепенело в противовес гибким рукам, оплетающим его — ни дать ни взять древняя осыпающаяся каменной крошкой статуя, по которой змеится плющ, не давая ей окончательно рухнуть. Хотел оттолкнуть, процедить что-нибудь ядовитое, задеть сильнее, но все слова примерзли к нёбу, когда Алиса прижалась щекой к его небритой щеке и погладила по волосам. И все — напряженные плечи опустились, тело расслабилось, вся злость резко опала, снова залегла на дно, и теперь ему стало неловко и стыдно перед Алисой. Обнимать в ответ не стал, сцепив руки на коленях с такой силой, что ногти оставили кровавые полукружья.              Она отстранилась довольно быстро и теперь сидела перед ним на деревянном полу, скрестив ноги, и смотрела уже без улыбки, но так спокойно и невпечатленно, словно до этого слушала не поток оскорблений, а детский неразборчивый лепет.              — Ты не договорил, — сообщила она, и Сукуна устало откинулся лопатками и затылком на спинку кресла. — Ты — что?              — Да ничего. Забей.              — Не могу, мне теперь интересно. Как еще я, по твоему мнению, порчу тебе жизнь? Забочусь, — и принялась, зараза такая, загибать пальцы на руке. — Подкармливаю — как псину, я запомнила — делаю тебе тот чай, который ты любишь, участливо молчу и радушно принимаю у себя дома. Еще какие есть опции? Перечисли мне все, пожалуйста.              — Ты что, вообще не злишься? — не выдержал Сукуна. Алиса тяжело вздохнула и села в соседнее кресло, поджав под себя ноги.              — Злилась бы, если бы не общалась с тобой все эти месяцы и не разбиралась понемногу, что ты за человек. А еще… — она замялась, ногтем подковырнула полоску отходящего на подлокотнике лака, и так и не договорила.              — Ну?              — Если я это скажу, ты снова взбесишься.              — Взбешусь еще сильнее, если не скажешь, — пообещал Сукуна.              — Я слишком хорошо помню ту зимнюю ночь, когда я вышла покурить на улицу, а ты…              — Не договаривай, — оборвал он ее, вскинув руку. Вот знал ведь, что однажды это всплывет! — Не лезь мне под кожу, Арису.              — Я не лезу. Ты сам меня туда приглашаешь. А я тебя даже ни о чем практически не расспрашиваю.              Сукуна не стал это никак комментировать. Боялся снова разозлиться и сорваться — почему-то казалось, что во второй раз улыбок и объятий уже не будет.              — В чем ты прав, так это в том, что у тебя действительно скверный характер. Но ты все равно помог защитить моего брата, носил меня на руках, когда мне было плохо, а в банке…              — Мне все еще плевать на людей вокруг, я просто пытался не сдохнуть сам и чтобы там не померли вы, — отрывисто бросил Сукуна и осекся. Только сейчас понял, что действительно не хотел видеть смерть Алисы или Сандара. Аюну он толком не знал, но Сандар явно огорчился бы, случись что-то с его сестрой, так что, пожалуй, она тоже входила в этот короткий список.              — Спасибо, — улыбнулась Алиса, игнорируя его замешательство. Мастерски обходила его растерянность и смущение, не делала акцента на том, что ему сейчас неловко, и просто сидела рядом, обхватив колени ладонями, и смотрела-смотрела-смотрела. — Социальный контракт, помнишь? По большей части людям важны не причины твоих добрых поступков, а лишь сами поступки. Как голова?              — Лучше, — он коснулся пальцами виска с ранкой, затянутой корочкой. — Там, наверное, дрова уже прогорели.              — И пускай, — беспечно отмахнулась Алиса. — Завтра все равно еще раз затоплю, уже для себя и домашних.              — А сегодня зачем тогда топила?              — Тебе, — просто пожала она плечами. Задумчиво побарабанила пальцами по коленкам и чуть подалась к Сукуне: — Хочешь, сделаю массаж головы? Я умею. У папы были мигрени, и мама меня научила. Может, тебя тогда до конца дня боль мучить не будет. Вдруг сработает?              Сукуна услышал едва слышный смешок со стороны двери в парилку. Даже не повернулся туда — слишком хорошо знал, что — кого — именно он там увидит. Вместо этого смотрел на Алису с сомнением. Так смотрят воины разбитой армии на победителей перед собой: швырнуть ли копье напоследок в сомкнутые стройные ряды, поднять ли снова щит с отчаянным криком, уйдя бессмысленно, но красиво, или сдаться, вскинув руки и открывая беззащитное горло и грудь?              Сдаваться Сукуна ненавидел, проигрывать не умел. В последний раз он предпочел смерть, но рядом с Алисой это казалось преступной слабостью: хрупкая и усталая, она тем не менее заражала его жизнью, обезоруживала упрямой добротой к тысячелетней озлобленной хтони и добивала спокойным принятием и мудростью.              И внезапными объятиями.              — Давай, — выдохнул он, и Алиса плавно стекла с кресла, уперла босые ноги в деревянный пол и встала прямо перед ним.              — Сядь ближе. Куда я, по-твоему, должна сама встать? Мне будет неудобно тянуться, — она несильно шлепнула его по колену, и оттуда к паху пошла такая волна жара, что Сукуна едва с позором не выскочил из бани. Мысленно проклиная себя за то, на что подписался, он широко развел ноги, следя за положением полотенца и устроив на нем руки. Алиса то ли не заметила его метаний, то ли как всегда деликатно проигнорировала, подошла вплотную и, слегка нахмурившись и явно сосредоточившись, положила ладони ему на виски. Чуть надавила основаниями, подняла руки выше, зарылась пальцами в волосы и мягко помассировала кожу головы, поднимаясь к затылку. Оттуда медленно спустилась, чуть царапая ногтями, к лбу и бровям, провела над ними большими пальцами, костяшками очертила по кругу скулы, и снова вернулась к вискам. Возбуждение схлынуло, уступив дикой сонливости и навалившемуся чувству покоя. Сукуна, кажется, даже задремал, потому что в какой-то момент руки Алисы обхватили его лицо и чуть приподняли навстречу ее лицу, и он почти нехотя открыл глаза, проваливаясь в теплоту взгляда напротив.              — Не спи, — попросила она. — Я тебя, к сожалению, не смогу отнести в твой дом. Максимум укрою пледиком и оставлю здесь, но у тебя потом будет болеть спина.              — Какого хрена, — пробормотал он, с трудом удерживая себя на границе сна и яви и снова безвольно опуская ресницы. — Какого хрена вы все такие добрые ко мне?              — Тебе это не нравится?              — Я привык к другому.              — Мир вокруг тебя — не холодное и мертвое место, Сукуна. В нем много светлого…              — И кромешной тьмы.              — Честных людей и благих поступков…              — И жестокой несправедливости.              — Любви…              — И смерти.              — Это называется баланс, — Алиса провела костяшками по его подбородку и снова поднялась к вискам.              — Как считаешь, твоя жизнь сбалансирована? — он разлепил веки, ловя ее взгляд. Алиса не стала отворачиваться.              — Теперь, пожалуй, да, — подумав, ответила она и вдруг улыбнулась, по-прежнему глядя на него. — А у тебя действительно красные глаза, Сукуна.              — Жутко? — ухмыльнулся он, стараясь не думать, что каждое прикосновение Алисы к его телу запускает волну мурашек и, кажется, оставляет ожоги на коже. Даже хотелось проверить — так сильно пекло там, где Алиса то поглаживала, то надавливала удивительно сильными и ловкими пальцами.              — Завораживающе. Массаж, кстати, окончен, — она в последний раз дотронулась ладонями до его лба и убрала руки, и Сукуна едва не потянулся за ними. — Как ощущения?              — Ужасно хочу спать.              — Значит, я все сделала правильно. Иди домой и подреми час-другой, но не дольше, иначе снова вернется головная боль. К нам заходить не будешь? Я тогда сразу принесу сюда твою одежду.              Переодевшись и зевая, только что не спотыкаясь на ровном месте, Сукуна добрался до дома, скинул всю грязную одежду на пол около стиралки и упал лицом в подушку. От той пахло чем-то очень знакомым и привычным, но он не успел понять, что это — вырубился.              Проснулся он ближе к вечеру, проспав больше трех часов, но головная боль не вернулась. Сукуна лежал, сцепив ладони на плечах, словно обнимая себя, и смотрел в потолок. Буря внутри улеглась, оставив после себя хаос и беспорядок, который ему предстояло разобрать, заодно разобравшись и в самом себе.              Он ведь всегда очень гибко принимал все перемены и изменения — адаптировался к любой ситуации, как чертов Махорага к чужим магическим техникам, подстраивался, находил свое место — или отвоевывал его себе силой. Так всегда было привычнее.              Тут же сила не требовалась, и это сбивало с толку. Сукуна давно понял, что эта жизнь будет отличаться от прежних, но принять это до конца все никак не получалось. Он привык убивать сам — а не останавливать руку убийцы. Добивать раненых и хворых — а не приносить им таблетки. Ухмыляться при виде смерти, а не испытывать сожаление, рассматривая обнаженные ребра и высохшую слизистую распахнутого глаза.              Последние дни переломили его окончательно, и Сукуна не знал, что из произошедшего уничтожило его прежнюю суть сильнее — потеплевший ли к бывшему врагу Сандар, терпеливые ли к его колючему характеру коллеги, улыбающаяся ли незадачливому воришке храмовая настоятельница, или незнакомые люди, пожимающие ему руки и благодарящие за проявленную смелость.              Или все они вместе. И в самом центре этого средоточия людской доброты — Алиса. В принципе, она могла даже ничего не делать, просто быть рядом, и одного этого было бы достаточно, чтобы Сукуна смягчался, таял оплавленным воском…              А потом рычал бы ей прямо в лицо гадости, с каждым словом все больше ненавидя самого себя.              Ему не нравилась ее забота — ложь.              Его злило ее понимающее молчание — дважды ложь.              Он злился на тепло, замиравшее между их почти соприкасающимися плечами, когда он и Алиса курили бок о бок — трижды ложь.              И как же Сукуна наебет самого себя, если сейчас начнет себе доказывать, что ее прикосновения и объятия были ему неприятны.       И как же Сукуна наебет самого себя, если попытается убедить себя в том, что не переезжает лишь потому, что привык к деревне. К деревне, а не к Алисе.       Даже Сандар — и тот догадался, а Сукуна лишь сейчас понял, что он прав.              Он с тихим стоном уткнулся лицом в подушку, зло жмурясь. Глубоко вдохнул — и на него обрушился слабый, почти выветрившийся, но все еще задержавшийся здесь, в мягком хлопке наволочки, аромат духов Алисы.              Точно. Вот что за запах он ощутил, прежде чем провалился в сон. Она ведь несколько минут лежала на его кровати. А он так и не поменял в тот день постельное белье.              Походу, и сейчас тоже не поменяет.              Мысли вильнули куда-то в сторону, и вот Сукуна уже вспоминал голые колени, чуть полноватые руки и ямочки на щеках, когда Алиса улыбалась. Кажется, с каждым разом, когда он ее видел, она становилась все красивее, и сегодня, когда во время массажа он открыл глаза, то едва сдержался, чтобы не прикрыть их ладонью от словно исходящего от нее мягкого сияния. Все в ней сегодня было абсолютно прекрасно: темно-карие глаза, почти черные, когда на них не падал свет — две бездны, обрамленные коротенькими, но пушистыми ресницами. Смешные веснушки, расплескавшиеся по чуть вздернутому носу и щекам — Сукуна последние недели, полные солнца, с любопытством наблюдал, как их становится все больше и больше. Полные губы с чуть асимметричным изгибом, от чего улыбка Алисы становилась еще живее и заразительнее. Сукуна не привык вот так рассматривать людей и замечать в них такие мелочи, которые отчего-то казались очень важными и требующими запомнить их и отчеканить в памяти, выбить в камне, выжечь на коже, вырезать острым лезвием на собственных ладонях — но Алиса просто была собой и одним этим выбивала почву из-под ног.              — Так нельзя, так нельзя, так нельзя, — бормотал Сукуна, продолжая судорожно ловить ее запах. — Это все слабость, глупость, ерунда, преходящее и эфемерное.              — Как и ты сам, — шепнули в ухо. — Ты сам преходящ и эфемерен. Лес за твоим окном продолжит существовать, когда тебя уже не будет, кольцо за кольцом продолжат расти в нем корабельные сосны и вековые дубы. Реки как и прежде будут течь, прокладывая себе путь по земле, в которой ты обратишься в прах. Солнце будет согревать камень на твоей могиле, давно заброшенной и заросшей, потому что больше не останется никого, кто помнил бы Рёмена Сукуну.              — И однажды ты прорастешь сныть-травой, пижмой и горькой полынью, так и не узнав, что это на самом деле такое — быть человеком до самого конца, — зашептали с другой стороны, и два голоса слились в один, заполнив своды черепа эхом.              — Прочь из моей головы, — прошипел Сукуна, зажав уши и зная — не поможет.              — Конечно, дитя. Пусть лучше в ней будет больше места для Алисы.              Комната опустела, голова тоже. Ощущение чужого присутствия больше не ставило дыбом волосы на затылке.              Сукуна перевернулся на спину, уставился в потолок, кусая губы. Вспомнил, как легко — и правильно — лежали ладони Алисы на его голых плечах, водили по обнаженной спине, гладили вдоль шейных позвонков. Дернулся, когда ощутил нарастающую эрекцию. Вместе с ней нарастало и чувство вины — она обнимала Сукуну, успокаивая тупую ноющую боль в висках и глубоко под ребрами, а он сейчас может думать только ее голых коленях и приоткрытых губах.              Что ж, если это тоже значит быть человеком до самого конца, он принимает эти правила.              Тело прошибает дрожью, когда ладонь обхватывает член, и Сукуну скручивает на постели от непривычных ощущений. Он не привык касаться себя — никогда не видел в этом ни удовольствия, ни смысла, да и собственное тело слишком долго было ему противно в прошлом, поэтому сейчас каждое прикосновение кажется слишком острым, слишком пронизывающим, почти до судорог в напряженных ногах. Найти правильный ритм и верную силу сжатия оказывается непросто, хотя казалось бы — просто шустрее двигай рукой и тогда обязательно кончишь. Собственное тело хитрит, ловко прячет оргазм, и Сукуна то стискивает губы в тонкую полоску, то судорожно облизывает их, выгибаясь на сбитой простыни. Вспоминает свои сны — в них они с Алисой были здесь же, на этой самой кровати — и почти чувствует тяжесть ее тела на бедрах. Никогда не позволял женщинам заглядывать себе в лицо, всегда брал только сзади, с силой вжимая их головы в татами, пока те не начинали в отчаянии скрести ногтями по плетеному тростнику, загоняя занозы и пытаясь глотнуть хоть немного воздуха.              Пожалуй, Алисе он бы разрешил. Да и лицо его больше не было прежним.              Как и сам Сукуна.              При мысли об Алисе, сидящей на нем сверху с распущенными, растрепанными волосами, стекающими между тяжелых грудей кроваво-алыми ручейками наперегонки с бисеринками пота, член в руке дергается, по головке прокатывается капля смазки, и двигать ладонью сразу становится проще, мягче, глаже. Солнце к этому моменту уже не заглядывало в комнату, в углах заклубились неровные тени, обрастая слоями мрака и вытягиваясь к самому потолку. Высшие вернулись и теперь наблюдали, безглазо переглядываясь между собой и наверняка готовя очередные издевки, но Сукуне не просто плевать — ему настолько оглушительно похуй, что он не удостаивает их ни единым взглядом. Плечи по-прежнему горят там, где их касались пальцы Алисы, на щеке застыло ее дыхание, виски словно снова накрыли ее теплые ладони, и когда Сукуна вспоминает, как она провела костяшками по его подбородку, внутри словно лопается натянутая до предела жила, сдерживавшая удовольствие, и теперь оно растекалось по телу жаром, обжигая до кончиков пальцев, наполняя рот сладостью, отдавая в зубы и глухо стуча в висках, на которых все еще невидимо и нежно покоились девичьи ладони. Сукуна кусает ребро руки, чтобы не стонать в голос, но стон упрямо прорывается, низкий, хриплый до болезненного сипа в глотке. Даже футболку не подумал снять, и теперь она вся во влажных пятнах пота на груди и под мышками и в брызгах спермы на животе. Сперма же стекает по пальцам и головке, и это все выглядит настолько грязным и одновременно правильным, что губы плавятся от довольной улыбки, вытесняющей чувство вины и стыда. Алиса все равно ничего не узнает, так есть ли толк в стыде, когда настолько хорошо?              — Ну что, — повернул Сукуна голову к Высшим, и улыбка стала шире. — Теперь я достаточно человек?