Глава 13. Солнце встает над руинами

Но против мокрого ветра смолит моя сигарета

Она хочет побыстрее истлеть

Я готов удивиться обнаженным ключицам

И понять, что ты враг себе

© Электрофорез — Русская принцесса

      Оконный витраж дробит на осколки свет несуществующего солнца. Высшим под силу создать себе любую иллюзию — синеву небес, которых на самом деле нет, шелест деревьев, окружающих их обитель зеленой рощей посреди пустоты, пение птиц, которых нельзя коснуться, ибо тогда они истают дымом.       И сама обитель демиургов меняется от эпохи к эпохе. Высшие наблюдают за людьми с любопытством жестокого ребенка, готового разрушить муравейник в любой момент, растоптать ногами, залить кипятком — и снова сесть рядышком на корточки, обхватив ободранные коленки, глядя на сделанное и гадая, как быстро выжившие насекомые снова отстроят свой крошечный мир. Высшие запоминают, что каждый новый пожар заставляет отстроенные на пепелище здания становиться лишь красивее, прочнее и выше, и шагают по странам, разглядывая па́годы, соборы, небоскребы и замки. Рассматривают танцы дервишей перед высеченной прямо в скале ханакой — одна ладонь к земле, одна ладонь к небу, полы одежды разлетаются крыльями, и несутся на этих крыльях молитвы к самому Богу — и усмехаются этому зрелищу под своими капюшонами. Единственные истинные боги этого мира, они всегда остаются в тени, как серый кардинал за троном марионеточного короля. Их не трогают и те молитвы, которые возносят потомки друидов, укладывая подношения у Стоунхенджа: тяжелые спелые колосья, рассыпающие золото зерен по холодному, голубоватому камню, поросшему травой, испеченный утром хлеб из муки, смолотой на ручной мельнице и замешанной женскими руками в тягучее, липковатое тесто, ритуальная кровь, окропляющая песчаник. Высшие равнодушны к горячему шепоту и стиснутым до побелевших пальцев рукам в часовнях, церквях и храмах — католических, православных, любых, любых, любых. Они слушают, но не внимают. Кто-то в слезах умоляет спасти тяжелобольного отца, кому-то нужны звонкие монеты отдать долги и сохранить себе жизнь, кто-то просит о ребенке — демиурги же лишь с любопытством рассматривают барельефы с жутковатым Зеленым человеком и статуи Шила-на-гиг, похабно вывернувшие себя зрителю, и любуются сводами собора — вечером над их головами будут такие же. Останутся с ними на века высокие стрельчатые окна, словно готовые вспороть брюхо неба, окно-роза, бережно убаюканное в сложенных ладонях ниши, окаймленной колоннами. Высшим здесь по душе. В этой обстановке уместными выглядят и доски с шахматными фигурами, и развешанные между ними нити. Высохшая ладонь подцепляет очередную нить, тянет за край — и та, в балахоне черная-черная, дымчато-призрачная, выплетается в золото, стоит ей отделиться от остального полотна. Каждая когда-то была чужой жизнью, и самые достойные своего внимания Высшие, как только те обрываются, забирают себе, делая частью своих одеяний и сохраняя тем самым память об ушедших навек.       Однажды они обязательно заберут себе то золото, что останется после Рёмена Сукуны. А пока — он их лучшее развлечение, любимый питомец, изысканное лакомство. К такому подают самые крохотные столовые приборы, чтобы и кусочки получались такими же. Смаковать, облизывая губы, чтобы ни крошки мимо, размазывать языком по нёбу, закатывая глаза от удовольствия, жевать тщательно, проглатывать неспешно и надеяться, что это блюдо не закончится слишком быстро.       Такие, как Сукуна, живут либо дольше всех, либо умирают в ближайшей сточной канаве с пробитой головой. И Высшим до дрожи в пальцах хочется знать, какой исход ему уготован. Сами они не знают этого наперед — лишь могут тасовать события и смотреть, что из этого получится. Это они свели его с Алисой, позволили столкнуться с Сандаром, допустили короткую встречу с Владом. С каждым новым ходом партия становится все любопытнее, и остальные доски уже покрылись пылью, заброшенные, ненужные, потерявшие своих зрителей.       — Надо же, какой интересный он оказался юноша. Мы ломаем его — а он в ответ лишь насмехается над нами, — полы балахона стелятся по мрамору пола, в воздухе причудливо вихрится пыль в мягком рассеянном свете. — Мы действительно сделали верный выбор, дав шанс на новую жизнь именно ему, когда за него попросил тот, второй. Наглость Двуликого призрака, пожалуй, нам даже импонирует. Как мы считаем?       Для Высших нет понятия «я», это всегда «мы» — четыре демиурга, которых люди наверняка сочли бы всадниками Апокалипсиса, узнай они, сколько бедствий случилось лишь потому, что Высшие скучали и искали себе развлечений. Юстинианова чума, великий Лондонский пожар, землетрясение Цзяцзина — разумеется, зачастую были виноваты и сами люди, слишком беспечные, наивные и полагающиеся на случай, но направлял их вовсе не случай, а рука Высших.       Они могли бы даже свои мысли вложить в чужие головы. Подселиться туда и незаметно управлять, подсказывать, шептать и уговаривать — и человек никогда бы не понял, что это все не он, а кто-то чужой, невидимый, лишний.       С Рёменом Сукуной они не хотят так поступать. Он интересен им такой, какой есть. Его поступки, его реакции, его медленное обретение почвы под ногами. Конечно, Высшим уже известно, как эту почву у него из-под ног выбить, поставить на колени, ткнуть лбом в сырую землю еще не осевшей могилы, заставив поливать ту горячими слезами, но пока что они дают ему передышку. Пусть познает дружбу, узнает, каково это — быть любимым, полюбит сам, обретет семью, которой у него никогда не было, научится смеяться не только над чужими смертями, но и над обычными шутками обычных людей, насладится простой человеческой жизнью во всей ее полноте и многообразии.       А потом Высшие отберут у Рёмена Сукуны все.       Октябрь дрожал на промозглом ветру стыдливо краснеющими листьями кленов. В Хэйан-кё наступило время Момидзи, и в честь этого молодой, недавно взошедший на престол император пригласил к себе лучших магов Нихон. Особое место, разумеется, отводилось самому Сукуне.       Тот прибыл с опозданием в два дня: его ничто не задерживало в пути, но Двуликий забавлялся, лишний раз напоминая власть предержащим о том, что какими бы привилегиями они ни обладали, как бы ни распоряжались чужими жизнями — но все они были под пятой у того, кто вышел из самых низов и даже не ведал имени своего отца. Сукуна с самодовольной насмешкой ступал босыми, давно огрубевшими ступнями по каменным дорожкам, выстилавшим императорский сад. Шаг в шаг следовал молчаливый, преданный ему Ураумэ, казавшийся со стороны расслабленным, погруженным в медитативное состояние — но Сукуна знал, что это не так. Ураумэ почти смежил веки, словно окружающее его не интересовало, и он мог идти по одному лишь наитию, но на самом деле был сконцентрирован и напряжен, как тетива. Здесь было немало магов, которым было бы в радость убить его господина, и Ураумэ видел врага в каждом из них.       — Они ничего мне не сделают, — равнодушно бросил через плечо Сукуна, затылком чувствуя закипающую в слуге злобу при виде других магов. Те шептались, искоса посматривая на Двуликого, провожали хмурыми и недобрыми взглядами, но никто не осмеливался высказать свое презрение открыто. Сукуна же даже голоса не стал понижать. — Во дворце императора, да еще и в такой вечер… они слишком слабы для этого. А сильный всегда ест слабого, не так ли?       Он произнес это, глядя прямо в глаза главе клана Годжо, юному Тономори. Его имя было таким же мягким, как и его улыбка, с которой он взглянул на Сукуну, но тот понимал — это оскал гадюки, готовой ударить исподтишка. Пожалуй, из всех приглашенных лишь этот мальчишка мог бы попробовать потягаться силами с Королем проклятий — даже в клане Дзенин сейчас не было достойного соперника.       Однако бросить вызов в императорском дворце, да еще и в отношении гостя, приглашенного лично им, значило проявить неуважение, поэтому Тономори лишь покорно снес едкость своего врага и почтительно поклонился. Сукуна склонился в ответ — знал, что умеет это делать так, что в даже глубоком поклоне легко будет считываться лишь насмешка.       Вечер прошел скучно, но иного и не ожидалось. Сукуна развалился на подушках, подперев ладонью щеку, и лениво потягивал нихонсю. Вторая пара рук была скрещена на широкой груди, почти не прикрытой полураспахнутым кимоно. Император развлекал гостей не только созерцанием кленов, но и представлениями бугаку, пением под биву и танцами наложниц. Сукуна обратил внимание, что все они украдкой на него смотрели, но тут же отводили взгляд, стоило четырем его глазам воззриться на них. Наглые паршивки.       Возможно, их стоит проучить?       — Сиракава, — обратился Сукуна к императору немногим позже, выйдя в сад и обнаружив его там возле статуи Будды, окруженной бамбуковой рощей. Обращение к императору по имени было неприемлемо грубым, но Двуликий призрак мог себе это позволить. Он с удовольствием отметил про себя, как по круглому лицу пробежала рябь злости, но выказывать ее такому гостю он не отважился.       — Слушаю тебя, Рёмен.       За спиной безмолвной тенью встал Ураумэ.       — У тебя новые наложницы. Хочу одну из них.       Император некрасиво пожевал губами, потеребил мочку уха в раздражении. Сукуна знал, что переходит все границы со своей просьбой, которая по сути просьбой-то и не была — он просто ставил перед фактом, что придет в гарем и возьмет ту, которая ему приглянется, и едва ли бедняжка доживет до утра.       — Выбирай, — вздохнул Сиракава. — Очень скоро мне все равно не пригодится ни одна.       — Принимаешь монашеский сан, как и собирался? — Сукуна подошел ближе, окинул подернутый сумерками сад. По плечам и шее рассыпались мурашки от вечерней прохлады, и в ту же минуту подоспел Ураумэ, кланяясь и протягивая бережно сложенный хитатарэ. Сукуна набросил его и на миг прикрыл глаза, наслаждаясь прерывистой дрожью проклятой энергии, пропитавшей это место.       Император кивнул, пряча озябшие ладони в рукава.       — Так будет лучше для всех, включая меня. И я продолжу борьбу с домом Фудзивара. Ты поможешь мне в этом?       — Ты хорош в политических войнах, а я — в людских. Если потребуется перерезать им всем глотки, я к твоим услугам. Но, подозреваю, тебе нужна помощь иного плана.       — Достаточно будет того, что ты открыто покажешь свою преданность мне. Ты та сила, с которой никто не смеет не считаться. Даже кланы Годжо и Дзенин склоняют перед тобой головы.       — Как им, должно быть, обидно, — высокомерно усмехнулся Сукуна. Император покосился на него и вздохнул, плотнее запахнувшись в одежды и укоризненно качая головой.       — На высокие деревья и ветер сильнее, мой дорогой Рёмен. Не кичись впустую — не пришлось бы потом об этом пожалеть. Удаль в тебе немалая, да только и дури не меньше.       Сукуну утомила эта беседа. Все нужное он уже узнал — император сохранил желание стать монахом, его противостояние с регентской семьей продолжается, Сукуна может забрать с собой в покои любую из наложниц.       — Приятного вечера, Рёмен, — догнал его в спину негромкий голос Сиракавы. — Пожалуйста, не мешай другим гостям моего дворца своим… досугом.       Если переводить это на простой человеческий язык, он попросил Сукуну сделать так, чтобы девушка не кричала слишком громко.       Придется сразу вырвать ей язык.       В комнате, где находились наложницы, тяжело пахло благовониями и поздними цветами, немного — женским по́том, не резким, как мужской, но ощутимо кисловатым. Ноздри широко и жадно раздулись: Сукуна сразу учуял страх, повисший в спертом воздухе, стоило ему отодвинуть сёдзи и войти.       Девушки молчали, таращась на него. Широко распахнутые глаза, стиснутые кулаки, приоткрытые или, напротив, прикушенные губы — на каждом лице ужас, неверие, робкая надежда, что пришли не за ней.       — Забыли, как надо встречать своего господина, а, шлюшки? — сощурился он, обводя глазами помещение. Наложницы тут же заохали, склонились, запричитали бессмысленные извинения.       На ногах осталась лишь одна. Не самая красивая и не самая юная, и отнюдь не была лишена страха перед Королем проклятий: Сукуна видел, как побелела ее шея там, где не было краски. Пальцы едва заметно подрагивали, однако девушка лишь выше вздернула подбородок, когда встретилась с ним взглядом.       — Я не шлюха, а ты — не мой господин, — холодно произнесла она. — Мой господин — император Сиракава, небесный государь и заря, что встречает каждое мое новое утро.       — Как тебя зовут? — полюбопытствовал Сукуна, сложив обе пары рук на груди.       — Кэй, — почти с вызовом ответила девушка, чуть подавшись к нему.       — Ну надо же. Ты не оправдываешь своего имени, — вкрадчиво улыбнулся он. — Иди за мной, непочтительная дева.       Она не сдвинулась с места. Соседка, чуть приподнявшись с колен, дернула ее за рукав кимоно, что-то горячо зашептала, с опаской поглядывая на Сукуну, и тут же снова ткнулась лицом в пол, сложив перед собой руки. Кэй уже не выглядела такой самоуверенной, но по-прежнему не сделала к Сукуне ни одного шага.       Тот вздернул бровь, криво ухмыльнулся.       — Да встаньте вы уже, идиотки. Валяетесь, как мешки с навозом.       Девушки, пряча глаза и нервно теребя рукава кимоно, поднялись, несмело выпрямились. Кэй это, кажется, придало сил — глаза снова блеснули непокорностью.       А Сукуна снова почувствовал, как его все это утомило.       — Хотел по-хорошему, но ты, видимо, иного языка кроме силы не разумеешь.       — Будешь бить меня при всех? — стараясь сохранять достоинство, спросила Кэй. Ее голос уже заметно подрагивал.       Сукуна же откровенно развеселился.       — Зачем? Если я просто могу сделать вот так.       Взвихрилась проклятая энергия, по комнате пронесся короткий, но сильный порыв ветра, взъерошив занавески, драпировки и ткань женских одеяний, и ровно половина наложниц — через одну — даже не успев понять, что случилось, захлебнулась собственной кровью. Каждую из них разрубило пополам аккурат по линии талии. Некоторые умерли мгновенно, кто-то задержался на этом свете, потрясенно разглядывая вывалившиеся из живота кишки, одна, бережно обнимая собственные подрагивающие ноги, пыталась приладить их на место окровавленными руками. Тяжелый запах благовоний перебился еще более тяжелым запахом дерьма и мочи. К потолку взвился было пронзительный визг сразу из нескольких глоток, но Сукуна рявкнул:       — Молчать!       И все заткнулись. Вот она, истинная магия: заставить умолкнуть женщин, пока товарки истекают кровью у них на глазах.       Кэй зажмурилась, из-под густо подведенных сажей сомкнутых век потекли крупные слезы, размазывая белила. Она утратила весь лоск и красоту, и Сукуна засомневался, хочет ли ее.       Впрочем, она все равно заслужила наказание.       Неспешно подойдя к ней и не обращая никакого внимания на кровь, пропитавшую полы хакама и хитатарэ, Сукуна почти ласково приподнял указательным пальцем ее подбородок, заставляя девчонку взглянуть ему в лицо. Ее взгляд забегал — она не понимала, в какие из четырех глаз смотреть. Сморгнув слезы, она тихо всхлипнула.       — Ц-ц-ц, посмотри, что ты наделала, — укоризненно прошептал Сукуна, поворачивая ее голову то влево, то вправо и заставляя глядеть на трупы. Оставшиеся в живых наложницы и сами сейчас походили на мертвецов. — Нет-нет-нет, милая Кэй, не закрывай глаза. Смотри внимательно.       Кэй уже по-настоящему колотило. Слезы мешались с сажей, пачкали лицо, даже рисунок губ смазался и поплыл, и те жалко прыгали, то обнажая, то снова пряча черненые зубы. Какое неприглядное зрелище… но Сукуну заводило то, как ее надменность переломилась к отчаянию. Вцепившись пятерней в растрепавшиеся волосы, он поволок девушку за собой.       — Не будь ты такой строптивой, все они были бы живы. Теперь же от гарема твоего господина осталась лишь половина, хотя мы с ним договаривались лишь об одной жертве. Впрочем… как хорошо, что Сиракаве плевать на вас. И помни, — он повернулся к ней и на секунду отпустил, из-за чего Кэй, не ожидавшая этого, чуть не врезалась в Сукуну. — Сегодня ночью я — твой единственный господин, и ты будешь моей шлюхой столько, сколько продержишься. Сколько проживешь, — исправил он себя с мрачным смешком.       — Пожалуйста, — прошептала девушка, глядя на него провалами почерневших от ужаса и обреченности глаз. — Господин, я умоляю…       — Вот это мне нравится уже больше. Но поверь, ты еще не знаешь, что такое истинная мольба. Посмотрим, как ты запоешь к утру, пташка. Хотя… петь тебе будет уже нечем, — Сукуна проволок Кэй по коридору под невозмутимым взглядом Ураумэ и втолкнул в отведенные ему покои. В дальнем конце коридора на миг показались чьи-то фигуры и тут же скрылись там, откуда пришли. Стукнули сёдзе, заколыхались натянутые гобелены, и, так и не родившись, умер в утробе пронзительный крик Кэй.       Отрезать излишне дерзкий язык и впрямь было верным решением.       Сукуна резко сел на кровати, осоловело моргая в кажущуюся со сна кромешной тьму. Духота императорского дворца отпускала неохотно, липко тянулась к нему, приглашая досмотреть собственные воспоминания, взглянуть на самого себя со стороны, полюбоваться бесконечной властью и величием, но часы на телефоне показывали час до подъема на работу, и Сукуна смахнул с лица остатки сна и сел в кровати, опираясь спиной на подушку — решил, что больше нет смысла спать.       Стыда за себя прежнего он не чувствовал. Жил так, как привык, как умел, как у него получалось. Возможно, это было слабым оправданием для окружающих, но его вполне устраивало.       Однако сейчас он бы так поступать не стал. Не только потому, что за это его как минимум отправили бы в тюрьму, а как максимум — расстреляли бы, но еще и потому, что сейчас ему казалось это ужасно скучным и чересчур простым. Взять силой, сломав дух — слишком элементарный квест. Гораздо интереснее, когда тебя хотят сами, по доброй воле.       Сами раздевают, снимая одежду слой за слоем, сами водят теплыми ладонями по коже, запускают пальцы в волосы и…       — Отлично, половина четвертого утра, пять минут после пробуждения, а я уже вспомнил про Арису, — пробормотал Сукуна и снова провел ладонью по лицу. Ему понадобилось несколько дней, чтобы смириться с мыслью о том, что ее объятия ему понравились. Еще сложнее было принять то, что он не отказался бы от них еще раз.       Можно, конечно, самому ее обнять — невзначай положить руку на плечо в автобусе, или догнать на выходе с производства в коридоре, где около вертушки не так много места, чтобы разойтись сразу двоим, и обнять за плечи ладонями, но…       — Еще чего, — решил Сукуна вслух. Он же не Махито, чтобы при каждом удобном случае лезть с обнимашками, густо дыша в ухо, как загнанная псина. Он гребаный Король проклятий, и для него это несолидно. Вот если эта девчонка сама снова полезет, он ее, так и быть, не оттолкнет.       Наверное.       До рассвета еще было достаточно времени, поэтому солнце еще не встало, а вот член — вполне себе. Картины сотворенного с Кэй его не тронули (ни в каком из смыслов), зато мысли о руках Алисы взволновали. Это бесило, выматывало и раздражало — количество слабостей у Сукуны росло, но способ получить удовольствие оставался только один.       Невольно обратился мыслями к Юдзи — пацан дрочил только на определенные жанры порнухи, и любимым у него было трисам. Итадори долго и тщательно искал видео с девушками конкретного типажа и актерами, похожими на него хотя бы в чем-то, например, в стрижке или телосложении. А любимым у Сукуны было в финальный момент выпрыгнуть из его сознания, как чертик из табакерки и, радостно скалясь, обломать мальчишке оргазм. Итадори выл в бешенстве, орал на Сукуну, а тот ржал на своем троне, как распоследняя тварь, удобно откинувшись спиной на один из лобастых бычьих черепов и устроившись между рогами.       Пожалуй, Сукуна бы убил того, кто решился бы проделать такое с ним самим.       И почему бы не пойти по пути пацана и не поискать порно… например… с рыжеволосыми актрисами? На фантазию Сукуна, конечно, не жаловался, но всегда любопытно было попробовать что-то новое.       На притаившуюся в углу тень он уже не обращал никакого внимания. Если Высшие гребаные вуайеристы, это исключительно их проблемы, а не его.       Лениво листая порно с вебкам-моделями, ласкающими себя на камеру, Сукуна зацепился за знакомое лицо. Тапнул по видео, всмотрелся, сосредоточенно хмурясь. Так и не удалось вспомнить, где он прежде видел девчонку, да и была она сейчас в белом парике и с желтыми линзами во весь глаз, изображая какого-то персонажа. Опознать ее в этом образе становилось только сложнее, вместо настоящего имени был указан причудливый ник, и Сукуна безнадежно сдался, закрывая ролик. Пока он напрягал память, член наоборот расслабился, и возбуждение спало. Но времени до официального подъема все еще оставалось достаточно, и Сукуна вытащил себя из теплой постели, потянулся с глухим рычанием. Спортивный костюм — на разнеженное после сна тело, кроссовки — на ноги, наушники — в уши. Тихо скрипнула дверь, зашуршала трава под подошвами, вопросительно чирикнул потревоженный воробей, дремавший на ветке шиповника, мимо которого просочился к калитке Сукуна. Музыку включил только дойдя до границы деревни и леса и вывернув на привычную уже тропу, разминаться не стал — сразу побежал. Ветер выдул лишние мысли, голову наполнили гитарные риффы и брейкдауны, и, кажется, лучшего начала для рабочего дня нельзя было и придумать. Сукуна сделал несколько кругов по лесу, глубоко вдыхая влажный воздух, напитанный запахом молодой хвои. Зябко повел плечами, когда остановился под молодой березкой, которой не повезло расти в тени крепких сосен, и эта березка, взъерошенная случайным прикосновением к нижним веткам, обдала его ледяной росой. Вышел с другой стороны деревни, остановился на холме, с которого открывался вид на текущую внизу реку и бесконечные поля. Здесь рос одинокий клен — старый, с узловатыми, как стариковские пальцы, ветвями, такими же скрюченными и не гибкими, и Сукуна направился к нему, сел прямо на укутанные в мох и лишайники корни, торчащие из земли, и устало перевел дыхание. Посидит пять минут — и можно идти домой, обмываться на скорую руку в эмалированном тазу, торопливо завтракать, кидать обед в рюкзак и выходить к соседской калитке поджидать Алису.       Утренние сумерки лениво потягивались, перекатывались туманно по влажной траве в низине, стелились тенями по серым камням, дрожали, готовые растаять. Им недолго оставалось: сизь неба разрезало тонким золотистым лезвием с алой каймой. Сукуна щурился, глядя на то, как рассветная полоса становится все шире и ярче, и вспоминал, как прежде молились люди Аматэрасу, встречая новый день и приход богини сложенными ладонями, смирением на лицах и чистотой помыслов в сердцах. Ну, по крайней мере так должно было быть, а уж что там на самом деле творилось в этих самых сердцах во время молитвы Сукуна мог лишь догадываться. Сам он никогда особо ни о чем богов не просил — зачем, сам все возьмет, завоюет, уложит к собственным ногам и ленивенько пнет свою добычу. Но сон, откинувший его в древний Нихон, в прохладу осеннего императорского сада и в густоту благовоний, наполнивших комнаты дворца, всколыхнул в нем такую тоску по ушедшему, что хоть землю скреби.       Скрести землю Сукуна, конечно, не стал. Просто встал с корней, отряхнув со штанов налипшие сорянки и наползших муравьев, и сложил — впервые за тысячу лет — ладони в молитвенном жесте. Прикрыл глаза, чувствуя, как за веками постепенно светлеет окружающий мир, слабо улыбнулся, когда первый луч солнца коснулся дрогнувших ресниц, запутался в растрепанных после бега волосах, высушил пот на лбу. Могла ли Правительница небесных полей прийти на чужую землю к блудному сыну, давно оставившему ее и прежде не искавшему встречи?       Впервые призрачные ладони на плечах не обдали холодом, а согрели, отгоняя Высших жаром и нестерпимым светом. Сукуна почти слышал их недовольное шипение, и улыбка стала шире. Открывать глаза не стал. Постоял несколько минут, почти касаясь губ пальцами по-прежнему сложенных ладоней, затем повернулся и, не оглядываясь, пошел к деревне. Только тогда распахнул глаза — все вокруг казалось непривычно ярким, по-особенному живым.       Слишком много времени провел на холме — пришлось пожертвовать завтраком. Но Сукуна не жалел. Ехал в автобусе, глядя в окно поверх макушки Алисы, и чувствовал себя каким-то совершенно расслабленным и словно заново родившимся, даже не замечая урчания в собственном желудке.       Зато его заметила Алиса. Отлепила голову от его плеча — теперь она почти всегда досыпала лишние полчаса по пути на работу, примостившись к Сукуне — поморгала, потерла глаза, нахмурилась и полезла в рюкзак.       — Держи, голодающее Поволжье, — сунула ему в руку бутерброд и термос с чаем. — Только не облейся.       И снова ткнулась виском обратно в плечо Сукуны, что-то напоследок сонно пробормотав про то, что завтра приедет ее лучшая подруга, и она бы с радостью спала все это время до самого ее приезда.       А Сукуна, мерно пережевывая бутерброд и отпивая чай аккуратными маленькими глотками, косился на уютно посапывающую Алису и старательно гнал от себя одну и ту же упрямую мысль.       Кажется, он влип.       — Лапкааа!       Алиса отложила грабли, которыми с силой чертила по земле под окном кухни борозды для будущих грядок с зеленью и выпрямилась. Мгновенно забыла о боли в усталой спине, заметив несущуюся к ней по деревне Катю. Ту не останавливали ни плохая дорога, ни высоченные каблуки, ни неудобный узкий край платья, ползущий вверх и тем самым мешающий движению: ни разу даже не споткнувшись, перелетев через все препятствия на своем пути, она чуть не уронила поспешившую к ней с распахнутыми объятиями Алису.       — Я приехалааа! — верещала Катюха, стиснув ребра подруги так, что та уже начала задыхаться. — Я, мать твою, наконец-то приехала! Эй, лисенок, ты чего? Ревешь?       Алиса и впрямь мазала по щекам соленую влагу, счастливо шмыгала наверняка некрасиво покрасневшим и моментально опухшим носом и улыбалась сквозь пелену слез.       — Я просто очень-очень соскучилась, — сообщила она и вытерла глаза. — Ты как до меня добралась?       — Хотела с Денисом приехать, но тот сегодня работает, поэтому вызвала такси. Таксист, мудак такой, даже на территорию деревни не заехал! Сказал, мол, там глушь непролазная, сама дойду. Ну и хуй ему, а не чаевые! — в сторону пустой дороги Катя выбросила средний палец с длинным ногтем, выкрашенным в темно-бордовый. — Мы люди не гордые, ножками прогуляемся. А ничего такое местечко, — она огляделась. — Я уже почти и забыла, как выглядят деревни, но тут уютно. Когда навозом не воняет, по крайней мере, — и засмеялась.       — Ты не шаришь, Катер, — Алиса все разглядывала подругу. — Навоз не воняет, навоз пахнет! Это человечье говно воняет. Мимо нужника Степана Евстафьевича на окраине лучше не проходить — там и останешься. Ну да ладно, впервые за столько времени встретились — и сразу заговорили о говне.       — Очень в нашем духе, — прыснула Катя, тоже оглядывая Алису с головы до ног. — Ну до чего хороша, боже мой! Хоть меняй ориентацию и тащи тебя под венец, чтобы все это золото лишь для меня блестело. Лапка, тебе очень к лицу расставание с Олежкой. Расцвела моя вишенка, — и бесцеремонно помацала ее грудь. — Простите, тут больше одной вишенки, ай-яй-яй…       Алиса прыснула и снова повисла на шее Кати. От той пахло дорогими духами, да и сама она выглядела дорого: замшевые сапоги, облегающее платье с люрексом явно не из масс-маркета и сумочка из крокодила, а не из кожи молодого дерматина, как у самой Алисы.       — А я смотрю, официантки в баре неплохо так зарабатывают, — пошутила она, отклеившись от подруги. Та на миг застыла, но тут же оглушительно рассмеялась — на вкус Алисы слишком громко и с отчетливой ноткой фальши.       — Это Питер, детка! И он тебя ждет, — Катя построила заговорщическую физиономию, и теперь уже Алиса выдавила из себя неискренний смех. — А что там у тебя за домом происходит? Что за шум?       — Сосед беседку чинит, — Алиса махнула рукой в сторону заднего двора. Там действительно возился Сукуна — как только небо перестало прыскать первыми апрельскими дождями и рокотать первыми апрельскими грозами, и дерево подсохло, он взялся за работу. Алиса могла часами сидеть у окна с книгой, время от времени поглядывая во двор — ей ужасно нравилось наблюдать за энтузиазмом своего красивого соседа со скверным характером. Все-таки было у них с Витом нечто схожее, чего они сами, наверное, и не замечали: им обоим нравилось учиться. Вит вгрызался в неизвестные ему программы и изучал кодирование, Сукуна разбирался с инструментами, типами насадок и видами древесины, у каждой из которых были свои тонкости. Соседи первый день похаживали мимо, воровато стреляя глазами через забор в сторону поведенной набок беседки и озадаченного Сукуны, а уже назавтра мужики шли к нему кто с болгаркой, кто с крепкими досками на плече. Показывали, объясняли. Даже Алисе дали задание: подобрать цвет морилки, максимально подходящий к старой беседке. Вит и тот крутился рядом: увозил разрядившиеся аккумуляторы, ставя их на зарядку, и взамен привозил заряженные, восторженно прикидывал, как они круто будут тут собираться летом… ну и конечно отвлекал Сукуну, за что тот несколько раз от души на него нарычал. Раньше Алиса порывалась пойти надавать ему затрещин за такое отношение к ее брату, но теперь, глядя на то, как Сукуна закатывает глаза и рукава, угрожающе вышагивая к Виту по проминающейся под его ногами молодой траве, а Вит в свою очередь с заливистым хохотом пытается от него умотать, оставалась совершенно спокойной. Если она и могла кому-то доверить Вита — кроме себя — то это был именно Сукуна.       Ну и Катя, конечно. Катя всегда была надежной как скала.       И прямо сейчас эта скала крошилась в труху, застыв с отвисшей челюстью.       — Алиса, — позвала она севшим голосом. — Это что такое?       Она уже дошла до угла, обогнув дом, и Алиса поспешила к ней. Резко затормозила, когда поняла, от чего именно словила ступор Катя.       День сегодня выдался жарким — особенно по меркам средней полосы, и Алиса работала на улице в легкой кофте. Сукуна же был в футболке, когда она в последний раз видела его час назад.       Сейчас футболка, испачканная пахучей стружкой и мелкими опилками, была небрежно брошена на перила беседки.       Алиса разглядывала широкую спину, по которой струились вниз к резинке спортивных штанов полосы татуировок. Цеплялся ошалелый взгляд и за бугрящиеся мускулы, за острые лопатки, то сходящиеся, то расходящиеся, как крылья, и за тонкий ручеек позвонков, укрывшийся в ложбинке в середине спины. Солнце весело расплескалось по коже, подцветив ее пока что едва заметной бронзовостью и озорно играя в капельках пота на лопатках и шее.       До чего красиво.       — Лапка, — слабо выговорила Катя, не отводя взгляда. — Почему машина не в гараже?       Сукуна, кажется, почувствовал спиной чужой пристальный взгляд, потому что замер, неспешно выпрямился и обернулся, сверкнув исподлобья краснотой прищуренных глаз. Катя ахнула.       — Я помню тебя! Привееет, я Катя, — и она поспешила к нему с протянутой рукой, утопая шпильками в мягкой земле и уже излишне высокой траве. Надо бы попросить у кого-нибудь из соседей газонокосилку и привести здесь все в порядок.       Сукуна посмотрел на девичью ладонь с таким видом, словно это была ядовитая змея, но все-таки коротко ее пожал. Всмотрелся в лицо Кати и внезапно хитро оскалился.       — Да… я тебя тоже помню.       Катя непонимающе нахмурилась, но тут же забыла об этом. Заговорила о погоде в Питере — холодина адская, никаких тебе мини-юбок и открытых кофт. Начала планировать приезд Алисы туда — лапка, ты просто обязана посмотреть на Финский залив с берега Петергофа! Увела разговор к Виту и бабуле — ну-ка, ну-ка, пойдем я поздороваюсь с ними, не виделись ведь тысячу лет! Алиса смотрела на Катю и ширилась улыбкой, чувствуя, как внутри воет и скребется забитая на самое дно она сама, почти восемнадцатилетняя, еще счастливая и полная надежд. Катя выглядела, как часть того будущего, за которым Алиса уже даже не пыталась угнаться, смирившись со своей жизнью.       И одновременно было в Кате что-то такое же треснувшее, надломленное и нездоровое, словно чумной бубон, чернеющий на нежной розовой коже. Алиса высматривала излом бровей и складки у губ, вслушивалась в каждое слово подруги, но никак не могла понять, что же именно ей не нравится.       Ладно. Разберутся. Не нашлась еще та проблема, которую не мог решить поздний вечер в кухне, крепкое курево и пара бутылок красного полусладкого.       — Пойдемте в дом, — предложила она. — Пообедаем, а ты еще и поздороваешься с Витом и бабулей, раз так по ним соскучилась.       Вит встретил Катю уже на пороге — едва не влетел в нее с разгону, видимо, увидел еще в окно. Они обнимались, обменивались шутками и подколами, Катя просила Вита позволить ей прокатиться хотя бы разок в его кресле по коридору, а Вит предлагал сразу повысить левел сложности и съехать с местной горки, где обычно зимой катались на санках.       — Не вопрос! Правда, потом придется не только меня по кускам собирать, но и кресло, — хихикнула Катя.       — Беда-беда, — покачал головой Вит. — Ладно ты, но поломанное кресло — это серьезная проблема…       — Ах ты!..       Алиса грела обед, одновременно следя за чайником на плите, пока Сукуна расставлял на столе тарелки.       — Минус один, — шепнула она, покосившись на пять приборов. Тот вопросительно глянул на нее. Сердце екнуло. — Бабушка сегодня капризничает, не хочет даже из комнаты выходить. Я ей туда обед отнесу.       — Катюша, — как раз зазвучал в коридоре надтреснутый голос бабули. — Ну какая красавица! Только вот юбка твоя на поясок похожа больше, внуча.       — Так грех же красоту такую миру не являть! — Алиса как раз выглянула из кухни и застала Катю, вертящуюся вокруг себя. — Бабушка Агафья, я так рада вас видеть!       Они обнялись, и бабуля, покрутив головой по сторонам, спросила застенчиво:       — А ты Алисушку мою не видела? А то что-то совсем ее не видно.       — Ба, я тут, — Алиса вышла в коридор, и бабушка нахмурилась, глядя на нее.       — Ты не моя внучка. Где она?       Улыбка примерзла к лицу так, что только сдирать наживую вместе с кожей. Катя беспомощно переводила взгляд с подруги на ее бабушку и обратно, и сама нервно улыбнулась.       — Ну как же не ваша внучка? Смотрите, это ваша Али…       — Это не моя Алиса! — завизжала Агафья, моментально впав в ярость. В последние дни это происходило с ней все чаще. Врач посоветовал увеличивать дозировку, и как бы Алисе ни претило превращение родного человека в овоща с такими конскими дозами, но пришлось это делать. Сегодня она пожалела бабулю — и вот результат.       Катя, кажется, испугалась, но кинулась помогать Виту успокоить бабулю. Вместе они увели ее в спальню, а Алиса пошла за таблетками и стаканом воды.       — Скорее бы на ночную, — пробормотала она, бессильно опершись на столешницу и низко опустив голову.       — Догадываюсь, что эта мысль тебе неприятна, но когда твоей бабки не станет, жизнь станет гораздо проще, — заметил Сукуна, подойдя почти вплотную. Алиса подняла на него взгляд, думая, где бы найти злость на его слова — но ее не было.       Сукуна был прав.       Но как же Алиса боялась того дня, когда бабуля умрет.       — Я пока не готова об этом думать. Ты вот там сейчас ремонтируешь беседку, а я смотрю на нее и думаю, что скорее всего бабушка этим летом в ней уже не посидит. Я же вижу, что ее движения все медленнее, дыхание все тяжелее, и вспоминать она стала все реже. Не спасает даже обстановка. Она даже подруг своих порой не может вспомнить, знакомится с ними заново.       — Старость — бремя. Для всех, включая самого человека. Не закипай, Арису, ты сама видишь, что это так, — вскинул Сукуна руки, заметив, что Алиса нахмурилась.       — Тогда я не хочу быть старой. Никогда. Не хочу быть обузой, не хочу ходить под себя, не хочу страдать от болезней и быть причиной чужих страданий.       Сукуна смотрел на Алису непривычно серьезно. В его взгляде не было ни насмешки, ни высокомерия — словом, ничего из того, что прежде мелькало в багрянце радужки, когда речь заходила о ее бабушке. Он, кажется, хотел что-то ей сказать, но в комнату вошла Катя и тихонько позвала:       — Алиса.       — М? — она нехотя отвела взгляд от лица Сукуны.       — Вит там более-менее бабушку успокоил. Можно попробовать дать ей сейчас таблетки.       — Иду, — она подхватила стакан и две продолговатых капсулы и вышла в коридор, оставляя Катю и Сукуну в кухне тет-а-тет.       Сукуна кривил губы в ухмылке, разглядывая Катю. Высокая, фигуристая и очень эффектная, с длинными и густыми волосами цвета жареного каштана и ореховыми глазами — она казалась полной противоположностью неприметной Алисе, и все-таки взгляд за нее совершенно не цеплялся. Не было у Сукуны никакого желания замереть от восторга, вызванного этой почти вызывающей красотой, тихая и стеснительная Алиса казалась ему гораздо более…       Гораздо более. Точка.       Катя тоже изучала Сукуну. Придирчиво, почти недобро, склонив голову набок.       — Вы с Алисой встречаетесь?       — Мы соседи.       — Это не ответ, — вскинула она безупречно очерченные брови.       — Это — ответ, — отрезал Сукуна и сел за стол. Катя тоже села — прямо напротив. Не хватало перчаток на холеных руках и лампы, направленной Сукуне прямо в лицо. С минуту они молчали, прислушиваясь к тому, что происходило в доме — сюда доносились увещевания Вита, усталые просьбы Алисы и возмущения их бабки.       — Как работа в баре? — с хитрецой спросил Сукуна, надеясь немного запудрить мозги девчонке, прежде чем беседа вывернет в нужное ему русло. — Сложно?       — Да что сложного, — отмахнулась та. — Знай себе смешивай коктейли да спаивай посетителей, пока те себя не забудут. Легкотня.       — Ты, получается, бармен?       — Угу, — она постучала длинными ногтями по столу, не ожидая подвоха.       — А сама рассказывала Арису, что работаешь официанткой.       Ногти перестали стучать по дереву, Катя застыла, настороженно глядя на Сукуну.       — Подозреваю, у тебя с твоей работой забот полон рот, — с наигранным сочувствием произнес он, любуясь расплывшейся на ее лице растерянностью, медленно плавящейся в осознание. — Небось трудишься, не покладая рук?       И с издевкой сунул язык за щеку, следя за реакцией. Катя побледнела, но тут же собралась, стиснула пальцы в замок.       — Алисе уже сказал? — зло спросила она.       — Неа. Я сам только сегодня понял, что на видео именно ты.       — Понравилось? — хмыкнула Катя. — Передернул на лучшую подругу своей соседки?       — Равнодушен к блондинкам, — как можно ядовитее ответил Сукуна, зацепившись за явно выделенное интонацией слово «соседка».       — Ну конечно, — Катя расслабилась, откинувшись лопатками на спинку стула. — Тебе, наверное, рыженьких подавай.       — Угадала, — с ленцой отозвался Сукуна, скрестив руки на груди, и удивленно моргнул, когда Катя зашлась ехидным смехом.       — Интересные предпочтения, — подмигнула она. — И главное, предсказуемые.       В кухню зашла измученная Алиса. И измоченная. С кончиков волос стекала вода, кофта была мокрая, на лице застыли мелкие капли.       — Бабушка все-таки выпила таблетки, но пришлось немного потрудиться, — выдохнула она, глядя перед собой.       — Алиса, я работаю в вебкаме, — сообщила Катя совершенно будничным тоном.       Та уставилась на подругу с выражением абсолютного непонимания.       — Вебкам? Это же…       — Порно, да, — небрежно кивнула Катя. — Меня отчислили зимой из Репинки, возвращаться в Рязань лохушкой мне не хотелось, и я заключила контракт на год с одним вебкам-агентством.       Алиса чуть не села мимо стула — Сукуна вовремя подвинул его ногой.       — Почему мне не рассказала, — прошелестела она потерянно, даже не найдя силы на вопросительную интонацию. — Мы же подруги… лучшие. Наверное?       — Ну знаешь, лапка, — Катя снова нервно побарабанила ногтями по столу. — Это будто бы немного не те новости, которые сообщают с гордостью. После них не открывают шампанское и не запускают шарики в небо. Да и ты тоже хороша. Ни словом не обмолвилась о том, что побывала заложницей в банке! Думала, я не узнаю? Фотки не увижу? Все я видела. Ждала как дура, пока ты сама расскажешь, но ты предпочла сделать вид, что ничего не было. Так что не тебе меня упрекать.       Алиса виновато поерзала.       — Я вам тут не мешаю? — уточнил Сукуна. — Мы вроде пообедать собирались, а не разбор полетов устраивать.       — А ты, — ткнула в его сторону Катя пальцем. — вообще права голоса сейчас не имеешь! Если бы не ты, этого разговора бы сейчас и вовсе не было, и мы действительно бы просто обедали. Это он, твой сосед, завел речь про вебкам, потому что меня там видел, — пояснила она растерянной Алисе.       Сукуна уже собрался высказать все, что думает об этой наглой девице, но Алиса вскинула руки.       — Не ссорьтесь, пожалуйста. Катя, я просто не хотела, чтобы ты переживала. Думала, у тебя там полно проблем — работа, учеба, столичная жизнь и все такое, и не хотела насыпать сверху еще своих забот. Только и всего.       Катя выглядела смягчившейся.       — Дура ты, лисенок. Надеюсь, моя работа тебя от меня не отвернет? Я до конца года там буду, потом вернусь в Рязань и куплю на заработанные деньги квартиру.       — Не отвернет, конечно. Я просто… ну типа… надеюсь, там нет такого, что ты спишь с теми, кто тебе не нравится.       — Пфф, лапка, это же порно другого типа! Я вообще нечасто с кем-то на камеру трахаюсь. Обычно просто провожу приватные и не очень эфиры, где мне платят за то, чтобы я что-то делала. Или не делала. Есть один частный клиент, который любит, чтобы я сидела голая в кресле и читала книгу. И не обращала никакого внимания на его сообщения. Прям чтобы игнор. То есть прикинь, я просто час сижу голышом, закинув ногу на ногу, и читаю. У него еще пунктик — он сам выбирает мне литературу. В прошлый раз читала Макиавелли, — и Катя, откинув голову, расхохоталась. — Иногда он просит даже вслух! И вот телефон разрывается от уведомлений о его сообщениях, а я сижу накрашенная и в чулках и зачитываю какой-нибудь Капитал. Иногда думаю — пиздец, чем я в жизни вообще занимаюсь? А потом проверяю баланс карты и понимаю, что, в общем-то, можно и потерпеть годик.       В животе голодно заурчало — с утра не ел, а дело близилось к вечеру. Туда-сюда, и пора будет собираться на работу.       — Извиняюсь, а какой-то что-то будто бы обед у нас все-таки сегодня будет? — встрял наконец Сукуна, не выдержав. Две подруги глянули на него так удивленно, словно уже успели позабыть о его присутствии.       В итоге еду пришлось греть заново. Сукуна, быстро разобравшись с ней, уже встал было из-за стола — ему оставалось дошлифовать пару досок, убрать на место свой инструмент, отнести соседям то, чем они поделились, и можно собираться в ночную, но Катя шикнула на него и поманила пальцем Алису.       — Есть предложение. Погнали завтра в клуб!       — В клуб? — нахмурилась Алиса, с сомнением покосившись на Сукуну. Тот пожал плечами. В Японии от клубов, по которым порой шастала великая троица из магического колледжа, он восторга не испытал. Шумно, жарко, свет бьет по глазам вспышками, пока не потекут слезы.       Ну такое.       — Отдохнете, поспите — и выдвигайтесь вечерком в Рязань! Я могу Дениса попросить за вами заехать, если он будет свободен. Потанцуем, потусим, кальян покурим. Лапка, ну пожалуйста! Я с тобой тысячу лет никуда не выбиралась! — Катя молитвенно сложила руки и жалобно оттопырила нижнюю губу.       Алиса вздохнула.       — Ладно. Я за. Сукуна, ты с нами?       — С вами, — сдался он. Не хотелось даже себе в этом признаваться, но он банально устал все время ебашить. То на работе, то по двойным, то на тренировках. К этому добавилась начавшаяся в автошколе практика и теперь еще и беседка эта. Обидно было признавать, но сил у Короля проклятий в бытность простым смертным изрядно подубыло.       Катя расплылась в предвкушающей улыбке.       На следующий день они договорились встретиться уже в Рязани — выспавшись, добравшись до города и откатав положенный час практики, Сукуна отправился на тренировку. Будаев, услышав о походе в клуб, предложил добавить лицу немного цвета нежно-сиреневым фингалом, на что получил логичный отказ. Выйдя после трени на улицу Сандар по привычке позвал Жульку. Сукуна поднял глаза, посмотрел долгим внимательным взглядом, и Будаев вспомнил. Отмахнулся досадливо, но тут же весь сник.       — Подумаешь, псина шелудивая померла, — бурчал он всю дорогу до общаги. — Еще я из-за блохастых всяких не расстраивался…       И тут же взахлеб рассказывал о том, как в детстве у его бабки была похожая собака — худая и рыжая, глупая и добрая, и как она отгоняла от маленького Сандара по дороге в школу пристававших к нему бродячих кобелей, и как каждую весну щенилась и доверяла своих кутят только ему, иногда опуская прямо на колени за шкирку, и как тяжело она, уже старая и никому не нужная, почти беззубая и полуслепая, умирала от чумки, наполовину высунувшись из будки ранним зимним утром и судорожно хватая пастью снег.       — А я еще типа мелким был пацаном, ну лет двенадцать может. Бегал то к мамке, то к эжы, ну к бабушке, и все просил что-нибудь сделать. Пацаны в школе сказали, что надо лечить водкой и яйцом, ну я и побежал до соседа алкаша, а тот меня послал. Типа, еще он на псину подыхающую хороший самогон не переводил. Пришлось стырить у мамки из аптечки бутылек медицинского спирта, пиздюлей потом огреб… яиц натаскал у бабушки из курятника. Взял зачем-то сразу пять, и четыре из них разбил, пока нес к будке по гололеду, — бубнил Сандар, уткнувшись взглядом в асфальт и засунув руки в карманы треников так глубоко, что аж ссутулился. — И спирт разбил тогда же, лошара. В общем, с одним яйцом дошел до Жульки — ага, так и псинку нашу звали — а она уже почти того, дергалась вся. Ну я рядом сидел, гладил ее, пока она не перестала сучить лапами. Даже не заметил, когда она остыла. А там и мать с бабушкой пришли. Всыпали мне от души, Жульку куда-то отволокли, может вообще на мусорку выбросили — поди ты в бурятский февраль землю мерзлую угрызи заступом, ага. Ну и через месяц в будку другого пса посадили, щенка еще. А он возьми да помри от чумки. А потом следующий. На третьем уже дошло, что надо обработать будку эту, заразная она…       Он все говорил, и говорил, и говорил — пока шли вдоль дороги, пока меряли шагами аллею перед общагой, пока поднимались по лестнице под привычно недовольным взглядом очкастой вахтерши. Казалось, ему даже не важно, слушает ли его Сукуна — просто выговаривался оббитым и пыльным носкам собственных матерчатых кед.       Сукуна слушал. Молчаливой тенью следовал за Сандаром с этажа на этаж, брел по темным коридорам, выкрашенным в неприятный глазу мертвенно-синий цвет, изредка задирая голову и разглядывая тусклые лампы под самым потолком, следившие за двумя проходившими под ними парнями своими желтыми звериными радужками. Наверное, Лихо одноглазое из страшных русских сказок, которые Сукуна от нечего делать читал еще в приютской библиотеке, так же недобро наблюдало за глупым кузнецом.       — А Аюна? — уточнил зачем-то в спину Сандара. Тот на секунду остановился, от чего Сукуна чуть не врезался в него, чеканя шаг широко и размашисто.       — Ты что, все это время слушал меня? — оглянулся через плечо, хмурясь.       — Ну да.       Сандар почесал шею, потер подбородок, пошарил глазами по кракелюру растрескавшейся краски.       — Аюна мелкая была, да и с бабушкой не особо в ладах. Она в ее дом почти не ходила. Бабушка ее называла нохой басаган. Песья дочь на нашем, бурятском, — пояснил он. — Сестра шибко на батю похожа внешне была в детстве, а бабушка с ним в контрах была. Ну… зато вся эта история с умирающей собакой прошла мимо Аюнки. Ладно, поебать вообще. Иди в душевые, они в середине дня пустые обычно. А, ща. Полотенце же… да и с Аюной поздороваешься заодно, она выходная сегодня.       Аюна обнаружилась в кухне — примостилась у подоконника, подставив поближе к нему стул, забралась с ногами и вышивала. Когда они вошли, она ойкнула, отложила все в сторону и обняла сначала брата, потом — Сукуну. Тот аж застыл от неожиданности, вытянув руки по швам. Аюна то ли не заметила его ступора, то ли не сочла это важным. Засуетилась, ставя чайник, заговорила что-то про приготовленную пахлаву, попеняла Сандару, что тот не сделал с утра обещанные голубцы. Тот затараторил, переходя с русского на бурятский и обратно, но Сукуна уже не вслушивался. Подхватил выданное ему полотенце и отправился в душ.       Общажные душевые были в худшем состоянии, чем заводские. Кафель шел паутинкой трещин под самым потолком, и с каждым разом пустота на месте выпавших кусков ширилась. Сукуна предусмотрительно выбрал кабинку подальше от того угла и разделся, сразу спрятав спортивные штаны и кофту в рюкзак — на полках и подоконнике цвела плесень и переливались влажные пятна. Первые разы его вело от чувства брезгливости, но теперь он смирился — быстро смыть с тела и волос липкий пот и дорожную пыль, натянуть чистую одежду, пахнущую кондиционером, и идти по своим делам. Сегодня шмотки он выбирал особенно придирчиво, помня о том, куда вечером предстоит идти, но в конце концов остановился на привычных джинсах-бананах и недавно купленной, еще ни разу не надетой черной рубашке. Чем проще — тем лучше, опрятный внешний вид важнее остального.       Мельком глянул в надкусанное известковым налетом зеркало и ухмыльнулся, разглядывая тугие переплетения мускул и отчетливые кубики пресса. Эта картина ему нравилась гораздо больше той, которую отражало приютское зеркало.       Тут же отвел взгляд, подумав о приюте и перешагнув мыслями к Наталье. Грудь жег непрошеный стыд, и Сукуна уже смирился с тем, что прежнего высокомерия по отношению к простым смертным в нем больше не осталось — по крайней мере Наталья этого высокомерия точно не заслуживала, как бы он в приюте на нее порой ни огрызался. А потом еще и без денег ее под Новый год оставил. Причем не то чтобы ее зарплата чем-то ему особенно пригодилась — ну продуктов купил наперед, ну кое-что взял из одежды теплой, чтобы перезимовать. Ей наверняка тяжелее пришлось и прижимистее, чем ему, не возьми он этих денег.       Душ мстительно окатил его ледяной водой, и Сукуна зажмурился, матерясь сквозь стиснутые зубы. Кожа моментально взорвалась дрожью, забравшейся глубже, свернувшейся в калачик под грудной клеткой, и пальцы торопливо выкрутили вентиль вправо, но температура не менялась. Сукуна пару раз порывался сбежать, но заставил себя терпеть — заслужил, чего уж тут. А когда тело свыклось с холодом, вода постепенно начала нагреваться.       Пальцы скользили в пене по гладкой коже, ощупывая каждый свежий шрам. Они были разбросаны то тут то там краснеющими штрихами, будто художник-авангардист щедро плеснул краской на пустой холст — таким же широким жестом разлетались осколки в банковском помещении. Сукуне не снилось это в кошмарах, он не вздрагивал от слишком громких звуков, не трясся в ужасе, когда ему попадались статьи о захвате, и Сандар в целом вел себя так же — оказался достаточно толстокожим, чтобы не пропустить это через себя, превратив событие в травму, но вот Аюну по его словам действительно трепануло, до истерик по ночам. Впрочем, он шустро нашел ей психолога — вроде уже даже начали работать.       Сукуна откинулся затылком на кафель, зацепившись пальцами за самый длинный шрам — на бедре, чуть выше колена. Скорее всего, через год ни одного из них толком не останется, все сольются с кожей своей бледностью и фактурой, но пока каждый цвел напоминанием о том, каково это — быть простым человеком, способным получить рану, истечь кровью. Умереть, в конце концов.       Хорошо хоть на нем все заживало быстро, как на собаке.       Да что ж такое, опять собаки…       Мысль блохой скакнула к Алисе — он уже заметил, что думает о ней каждый раз, когда надо выкинуть из головы что-то неприятное. Девчонка, надо отдать ей должное, отлично держалась при нем, но не учла одного: Сукуна и Вит общались. В том числе переписывались. Не то чтобы Сукуна был сильно рад, когда пацан выклянчил его номер у сестры, но в беседу мало-помалу втянулся. Собственно, благодаря Виту и стало известно, что Алиса почти перестала нормально спать, часто просыпается от кошмаров, а когда кто-то из дурных подростков решил повзрывать петарды прямо около дома Лидвинских, она бросилась навзничь, накрыв голову руками, и боялась подниматься. Пришлось Виту выползать из кресла к ней на пол и убеждать, что все хорошо и никто не пострадал и не пострадает.       У Сукуны не было никакого понимания, что делать в таких случаях. Ну то есть понятно, что теперь есть психологи, терапия, анксиолитики и прочие вещи, помогающие пережить такое, но вот ему конкретно что делать? И надо ли вообще? Не оскорбится ли Алиса тем, что он такой весь дохуя из себя рыцарь с руками по плечи в чужой крови — плевать, что она об этом не знает, он-то помнит все, что делал в прошлых жизнях — придет к ней в плаще супергероя и предложит… опять же, что он ей предложит? Она не любила принимать помощь со стороны, предпочитая справляться со всем сама и за все это время попросила его о ней один-единственный раз — так не обидится ли, решив, что Сукуна по-прежнему считает ее слабачкой?       Он давно не считал.       Снова пошла холодная вода, забарабанила по плечам и спине кусаче — застоялся ты, Двуликий. Сукуна закрыл вентиль, тряхнул волосами — разлетелись капли крошечными драгоценными камнями, засверкали в пятне солнечного света. Даже годами не мытое стекло в деревянном окне, ощерившемся клыками пожелтевшей ваты, забитой в щели, не смогло этот свет удержать.       — Воска для волос у тебя, разумеется, нет, — Сукуна не спрашивал, а утверждал, вернувшись в комнаты Будаевых. Сандар как раз разбирал кочан капусты на отдельные листья, Аюна замешивала начинку. Оба уставились на него.       — Вот так и знал — что-то пидорское в тебе все-таки есть, — начал было Сандар, и Аюна легонько шлепнула его по бритому почти наголо затылку.       — У меня есть воск. Пойдем, там еще фен и большое зеркало, можно нормально посушиться и уложить волосы, как тебе надо, — и поманила за собой в соседнюю комнату.       Сандар пятью минутами позже не преминул на готовый образ Сукуны едко пошутить про то, что сегодня все парни будут его.       — И даже ты? — уточнил тот, поправляя воротник. Сандар побагровел. — Да не смущайся, говорят, чувства — это нормально.       — Себе это скажи, — огрызнулся тот. — Как только речь об Алисе заходит, твой расчирканный еблет каменеет так, будто на тебя посмотрела эта, как ее…       — Медуза Горгона, — подсказала Аюна. Сандар щелкнул пальцами в ее сторону и кивнул. — Не еблет, а лицо.       — Сестра, да ты посмотри на это чучело! — возмутился Будаев и, подскочив к Сукуне, взял его лицо в ладони, как в рамку и повернул к Аюне. — Ну форменный же еблет! Лицом и не пахнет.       — Руки убрал, пока я тебе каждый палец по отдельности не переломал, — прорычал Сукуна, и Сандар шустро отпрянул, зная, что он слов на ветер не бросает. — И тем не менее именно обладатель этого еблета, а не твоего лица, тусит у Лидвинской. Хаха. Рюкзак со шмотьем я у вас тут пока кину, заберу после клуба.       Оставив закипающего от гнева Сандара и хихикающую Аюну за спиной, Сукуна коротко взмахнул рукой в воздухе, прощаясь, и вышел за дверь. Проверил скинутый Алисой адрес квартиры, где он должен был встретиться с ней и ее подружкой, прикинул — пешком далековато. Тратиться на такси не хотелось, поэтому было решено прокатиться в трамвае. Их Сукуна полюбил больше, чем автобусы — своеобразный запах, скрежещущие звуки и никаких тебе пробок.       Трамвай неторопливо полз по Рязани, и так же неторопливо ползло по салону, пыльному, старому и обветшалому, но отдающему странным уютом, который Сукуна никак не мог самому себе объяснить, солнечное пятно. Рязань куталась в золотой час, как в пуховый платок, мягкий и невесомый, наряжалась к грядущему вечеру, и Сукуна прищурился, когда солнце прыгнуло ему в глаза — смотри-смотри-смотри, до чего хорошо вокруг! Разве это не лучше, чем бесконечно доказывать себе и миру, что ты лучший, достойнейший, что место твое на вершине, а не под землей, куда с самого детства пытались упрятать?       Сукуна не знал, что лучше. Но ему нравилось здесь и сейчас.       Катя открыла только после того, как Сукуна написал Алисе, что сейчас уедет домой. До этого он трижды звонил и столько же стучал в дверь — сперва костяшками, затем всей ладонью. В квартире гремела музыка, и, видимо, поэтому его и не слышали.       — Опа, какие люди, — музыка стала заметно тише, и дверь распахнулась так резко, что едва не врезала по носу. — Заходи не бойся, уходи не плачь. А чего не стучал? Решил приступить к шантажу без промедления? Уедет он, ты посмотри на него.       — Я стучал, — процедил Сукуна. Катя пропустила это мимо ушей.       — Лапка, включай Валеру обратно! — крикнула она в глубину квартиры и начала во весь голос подпевать песне про прощание с цыганкой, чьи губы были сладкими, как вино. — Дальше танцуем под самбу белого мотылька! Тебе помочь со стрелками?       Сукуна разулся, повесил куртку на крючок, прошел за Катей. В квартире химозно и ненастояще пахло яблоками с корицей — во всех комнатах стояли диффузоры. Только из кухни тянуло чем-то мясным и жареным, и рот мгновенно наполнился слюной. Надо было дождаться голубцов у Будаевых, а теперь Сукуна чувствовал подступающий голод.       — Привет, — махнула ему рукой Алиса, поймав его взгляд через настольное зеркало и не отводя глаз дольше положенного. Он молча кивнул и осмотрел комнату, где девчонки готовились. Здесь имелось все то, чего не было у самой Алисы — большой удобный шкаф, сейчас распахнутый и демонстрирующий свое нутро, забитое платьями, двуспальная кровать, на которой теснились неровным рядком разномастные подушки, красивая деревянная тумбочка вместо расшатанной табуретки. Единственным общим знаменателем в двух комнатах была гирлянда — но если у Алисы это были звезды, то у Кати облака и луны, и светились они не желтым, а сиренево-синим.       Сама Катя пританцовывала около Алисы, потроша косметичку.       — Ты садись, садись. В ногах правды нет, — кинула она Сукуне и махнула рукой в сторону розового компьютерного кресла. — Сорян, на постель я готова пустить лишь свою лапку. Кстати, ты правда можешь после клуба у меня заночевать.       Последнее уже обращалось к Алисе, но та тряхнула головой.       — Нет, Катер. Бабушка и Вит. Я и так сегодня ненадолго. Так, как мы тусили, когда учились в одиннадцатом классе, уже не получится выбраться.       Лицо Кати на миг потемнело, но она тут же взяла себя в руки, сказала ровным голосом:       — Хорошо, Алис. Конечно, без проблем.       Сукуна честно пытался отвлечься на книгу — недавно взялся за Ремарка, и внезапно ему так понравилось, что теперь он жадно проглатывал роман за романом — но две балагурки перетягивали на себя все внимание. Они то пели, пока Катя снова искала что-то в косметичке, то обсуждали, какие коктейли будут сегодня пробовать, то вспоминали былое, когда сбегали вечерами на рок-концерты из-под надзора родителей.       — Все бы отдала, чтобы снова прыгать в толпе и орать под любимые песни, — вздохнула Алиса и поморгала, когда Катя дала добро шевелиться, закончив колдовать над ее глазами. — Помнишь, как в мошпите с меня слетели кеды, а ты посеяла телефон?       — Даа, — засмеялась Катя. — Мне его тогда парень хотел вернуть с условием, что я схожу с ним на свидание. Летел, пердел и радовался, что отделался всего парой синяков, когда подоспел Денис.       Сукуне было сложно представить, что когда-то жизнь Лидвинской не состояла из работы и дома, где она ухаживала за бабкой и братом. Сплошное служение, да и только — а нет, вон и яркие моменты были у нее в прошлом.       — Мальчики кыш, — сообщила между тем Катя, подойдя к шкафу и вытащив оттуда ворох разноцветного тряпья. — Девочки будут наряжаться.       — Сукуна, мы там приготовили картошку с мясом, поешь пока, — догнала в спину его, раздраженно плетущегося к выходу из спальни, Алиса. И как догадалась, что он умирает от голода?       Он успел поесть, помыть за собой тарелку и вдоволь налюбоваться видом из окна — квартира была на двенадцатом этаже, и ее глаза смотрели на уже зазеленевший лес. Наконец за спиной раздалось покашливание, и Сукуна обернулся.       Алиса глядела из-под накрашенных и вмиг удлинившихся ресниц, оттененных чернотой подводки. Жирные стрелки тянулись почти до бровей. Наверное, на ком угодно такое выглядело бы неуместно и вызывающе, но этой девчонке удивительно шло. Сукуна обогнул взглядом россыпь сиреневых блесток на висках и скулах, задержался на миг на остром, словно подсвеченном, носике, и опустился к губам. Их Алиса красить не стала, и теперь нервно кусала в ожидании приговора, оправляя ладонями подол черного платья, в которое ее нарядили. Верх был совершенно закрытым, но из-под свободно струящегося подола торчали коленки. На одной до сих пор не сошел синяк, который Алиса получила, когда Сандар толкнул ее на пол во время стрельбы, и это выглядело так беззащитно, что Сукуне захотелось прикрыть ее курткой.       Волосы стали контрольным в голову. Сукуна ожидал чего угодно, но только не того, что Катя уложит отросшие за зиму и добрую половину весны ярко-красные волосы подруги прядями, приподняв их и закрепив на голове шпильками. Алиса выглядела, как ожившая хиганбана — затянутый в тьму погребального савана цветок извечной скорби и горьких слез, которые уходили в землю кладбищ.       Тех самых кладбищ, где вспоротыми ранами алели паучьи лилии, цепляясь за полы кимоно Сукуны, когда он шел мимо них — никогда не по самим цветам.       Ёкай его разберет, что там Алиса разглядела в его взгляде, но ей это явно не понравилось.       — Так я и думала, — досадливо поморщилась она и со злостью натянула ткань подола так, что та протестующе затрещала по шву. — Вульгарщина. Безвкусная вульгарщина.       И, развернувшись на пятках, собралась уже уйти из кухни, но Сукуна в два шага догнал ее и закрыл дверь перед носом.       — Кто сказал?       — Ты.       — Проверься на шизофрению. Я молчал.       — У тебя был очень говорящий взгляд, — Алиса дернула дверь, но Сукуна придавил ту ладонью и для надежности привалился плечом. — Пусти, а. Дай переодеться. Я не хочу выглядеть как чучело.       — Дело твое, — он сделал шаг в сторону. — Переодевайся, смывай краску с глаз, натягивай снова свой оверсайз, за которым тебя не видно. Но если тебе нужно мое озвученное мнение — ты…       И запнулся о собственные слова. Сжавшееся горло упрямо отказывалось проталкивать к языку застрявшее там «охуенная».       Алиса несколько секунд ждала продолжения, глядя прямо в глаза, но его не последовало. Покачав головой — как показалось Сукуне, разочарованно — она мягко отодвинула его в сторону и выскользнула из кухни. Он остался стоять там, прямой, как высушенная жила, и злой на самого себя.       — Неужели бедная девочка не заслужила даже одного несчастного комплимента от тебя? — раздался за спиной безэмоциональный голос. — Жаль… мы были готовы поставить на то, что ты справишься. Так тебе ли рассуждать о слабостях, Рёмен Сукуна?       Он обернулся, полыхая яростью, но кухня была совершенно пуста. Хотел огрызнуться, но передумал. Постоял немного, чувствуя себя дураком, и отправился вслед за Алисой, сам не зная, что собирается ей сказать.       Говорить ничего не пришлось: она танцевала с Катей под обещанную самбу белого мотылька. Катя то орала, чтобы Алиса берегла прическу и честь смолоду, то хохотала, распахнув рот так, словно собиралась сожрать и подругу, и Сукуну и Рязань до кучи.       Алиса уворачивалась от цепких рук Кати, норовивших сгрести ее в объятия и поправить выбившиеся на затылке пряди, и сама смеялась. Сукуна смотрел на это и чувствовал себя лишним на этом празднике жизни. Он невольно вспомнил кирху и подумал, что, кажется, беззаботно и расслабленно эта девчонка может выглядеть лишь когда танцует. Но нет-нет да пробегала тень по улыбчивому веснушчатому лицу.       — Я так понимаю, вы решили никуда не идти, — напомнил о себе Сукуна, привалившись спиной к стене. Катя занозила об него слегка раздраженный взгляд.       — Да идем мы, идем.       Переодеваться и смывать подводку и блестки Алиса не стала. Вообще вела села удивительно… нормально, что ли. Будто действительно решила на сегодня выкинуть все лишнее из головы.       Почаще бы так.       — А куда именно мы идем? — уточнила она, когда все трое вылезли из такси и двинулись по перекрытой для движения улице с яркими вывесками. Несмотря на будний вечер, народу было немало, и Сукуна, уйдя в свои мысли, дважды чуть не потерял подруг из виду.       — Сейчас покажу тебе. Место — улет! Я конечно там еще сама не была, но мне рассказывали, — Катя шало подмигнула и схватила Алису за руку, потащив за собой. — Япончик, ты там не тормози!       — Я ее сейчас придушу, — пообещал самому себе Сукуна, со свистом потянув воздух сквозь стиснутые зубы.       — У меня тут барменом друг работает, он и рассказал, что это один из топовых клубов в городе. Такой, короче, не для простых смертных! Но он нам на сегодня туда проходку раздобыл, — тараторила Катя, почти волоча за собой задыхающуюся Алису. Та зачем-то нацепила ботинки на каблуках — не очень высоких и толстых, но явно ей не привычных, и теперь норовила сломать ноги на каждом неаккуратном шагу.       Сукуна широко зевнул. Приключение еще толком не началось, а ему уже хотелось домой. А еще апрель оказался коварным, и температура вечером сползла настолько, что он начал довольно неприятно замерзать в тонкой рубашке и легкой куртке поверх. Хорошо хоть додумался повязать шарф на шею, а не то вовсе бы околел.       — Тариф дискомфорт какой-то, — пробормотал Сукуна, разглядывая разношерстную толпу. Слишком ярко, слишком многолюдно, слишком много шума — от уличных музыкантов до детского возмущенного плача. Раздражало.       — Нет.       Он удивленно обернулся. Оказывается, они уже пришли и теперь стояли перед массивной дверью, над которой витиевато змеилась золотистая вывеска «Казино рояль».       — В каком смысле нет, лапка? — хлопнула глазами Катя.       — Куда угодно, но не сюда, — Алиса, еще минуту назад спокойная, теперь дрожала всем телом. Побелевшая, как кость под палящим солнцем, она смотрела то на вывеску, то на подругу расширившимися глазами, в которых застыл ужас.       — Да поче…       — Плохие воспоминания о бывшем, — Сукуне надоела непонятливость Кати. Он-то сам уже догадался о причине нервозности Алисы.       — Об Омежке? Ой бля, плюнуть и растереть, — Катя потащила было Алису за собой, но та отшатнулась, прижав руки к груди. — Так… ладно. Если этот урод тебя тут бросил или обидел, я ему все зубы повыбиваю при встрече. Алис, мы пойдем в другое место, есть еще одно на примете, но дай мне пять минут — я забегу к другу. Я быстро, честное слово!       Створки дверей неохотно и с ленцой проглотили Катю — Сукуна слышал, как она препиралась с охраной, но видимо, по итогу ее пропустили. Алиса же села на корточки, запустив пальцы в волосы и с силой сжимая корни, и тяжело-тяжело дышала, загнанно, безысходно.       — Вот только не говори, что у тебя эта… — в голове рассыпались исписанными листами прочитанные статьи по анатомии и медицине, и Сукуна шустро подхватил листок с правильным термином. — Паническая атака.       Алиса не ответила, продолжая тяжело дышать. Сухие вздохи превратились в липкие, тяжелые всхлипы, а когда раздался треск выдираемых волос, Сукуна решил, что с него достаточно.       Че там писали в статье насчет помощи в таких случаях… дыхание по квадрату… нихера не получалось вспомнить правильный алгоритм. Зато в виски бахнула мысль о том, что Алису надо заземлить. И как это сделать, Сукуна примерно понимал.       — Эй. Эй, блядь! На меня посмотри, — он сел перед ней на корточки и дернул девчонку за рукав пальто, неприятно поразившись тому, насколько оно тонкое даже для середины весны, да еще и все в катышках, старое и совсем ей не подходящее, словно с чужого плеча снятое. — Арису, прием! Ты меня слышишь?       Та подняла на него потемневшие глаза в потеках туши и блесток. Покрасневший мокрый нос, размазанный макияж и расплывшиеся в дрожи губы не придавали Алисе красоты — забирали последнюю, но в этой некрасивости сейчас жизни было больше, чем в безупречных линиях подводки и разлете ресниц, когда она с закаменевшим лицом смотрела на двери так, словно за ними был не элитный клуб, а все круги ада по Данте.       Хотя, если так подумать, что то хуйня, что это. Алиса должна была провести этот вечер в веселье, неся себя на непривычных каблуках по танцполу к барной стойке за каким-нибудь диким кислотным коктейлем, а не вот так, рыдая у входа в клуб.       На них неодобрительно косились люди, кто-то шепнул:       — Поди, не пустили в клуб Волкова, вот и ревет теперь дура.       — Завались, пока я не вырвал тебе язык, — посоветовал от души Сукуна и снова обернулся к Алисе. Она водила по сторонам расфокусированным взглядом, который словно соскальзывал с предметов, с людей, со зданий и машин, не задерживался даже на Сукуне.       — Я не хочу больше никогда этого видеть… если бы помогло, я бы залила хлорку прямо в глаза, но воспоминания-то все равно останутся, — прошептала она так тихо, что пришлось придвинуться к ней, чтобы разобрать это бормотание. — Мне пахнет смертью и порохом, даже если я готовлю выпечку. Делаю пирожки с вишней, а саму тошнит, потому что кажется, что передо мной сырое дымящееся мясо, исходящее кровью, и серые потеки мозгов. А еще все они мне снятся. Мальчик со снесенной головой, мертвые дети в ресторане, искореженные тела мамы и папы в морге, а потом меня снова переносит в банк, и там этот псих стреляет в тебя, только автомат не заклинивает, и ты валишься мертвый на пол с раскуроченным затылком и безжизненным взглядом, и это какой-то нескончаемый пиздец каждую ночь…       — Я вообще-то жив, — Сукуна честно не понимал, почему Алису так пугает его смерть — гипотетическая, воображаемая, не случившаяся. Нет, он в тот момент тоже здорово напрягся, но ведь ничего так и не произошло! Его не мучили сны, он не думал о произошедшем в сослагательном наклонении «А вот если бы — то что тогда?». А эта вон загналась до кошмаров.       — А мог быть мертв, — отстраненно произнесла Алиса и ковырнула уже раскуроченный до крови сустав большого пальца. Сукуна закатил глаза. Люди вокруг таращились все больше — того и гляди достанут телефоны и начнут снимать, и Алиса вдобавок ко всем своим проблемам заполучит репутацию городской сумасшедшей.       — Арису, приди в себя! Чем тебе пахнет прямо сейчас? Быстро, не думая, чем?       — Воняет. Не пахнет, — заикаясь, прогнусавила та и шмыгнула носом. — Бензин. Дорога рядом…       — Еще.       — У кого-то очень противные духи, — поморщилась она, водя глазами по людям за спиной Сукуны. — Шлейф уже метров пять наверное, удушливый такой.       — И правда, — хмыкнул он. У самого в носу щипало от тяжелого цветочного запаха, будто придавили бетонной плитой, к которой прилепили пару десятков дешевых букетов. — А еще? Может, приятное что-то?       Алиса потянула воздух, успокаиваясь все сильнее и медленно моргая.       — Весенним вечером. Немного молодой листвой и мокрым асфальтом, видимо, поливайка проехала недавно. Как же это… петрикор, кажется. А еще…       И бесстыдно ткнулась носом в воротник куртки Сукуны. Тот опешил.       — У тебя что, духи появились? — ее голос звучал приглушенно и слегка невнятно.       — Эээ… — он лихорадочно соображал, что в таких ситуациях делать. Запоздало дошло, что от него ждут ответа. — Да это дешманское мыло, я к Сандару забегал днем.       — Странно. А на тебе звучит, как духи.       Алиса, кажется, совершенно не думая о том, что она сейчас делает, поднялась выше и теперь водила кончиком носа по шее Сукуны.       А у него волоски на затылке дыбом стали и по желобу позвоночника заструились мурашки.       — Вкусно, — Алиса говорила уже совсем спокойно. Отстранилась с совершенно безоблачным лицом, даже слегка улыбаясь. — Наверное, у меня видок сейчас… весь макияж сто пудов потек. Катюха меня убьет.       Надо было что-то сказать, но слова снова примерзли к языку, будто распухшему и занявшему собой весь рот. Так бывает после острой пищи. Так бывает после обморока. Так бывает…       Так, блять, вообще не должно быть.       По крайней мере, точно не с Сукуной.       Он даже не понял, когда Алиса успела его обнять. Как в прошлый раз, оплела его руками, сцепила на спине, притянула ближе — затем прижалась всем телом и спрятала лицо на груди. Не плакала, не дрожала, а дышала мерно и спокойно. За двоих сразу — Сукуна вдохнуть не мог.       Что он там думал? Что, наверное, не будет против, если она еще раз его обнимет? Сукуна был еще как против, потому что оказалось, что от этого у него нет никакого оружия, никакой защиты, никаких сутр и проклятых техник. Алиса обняла Сукуну, прикрыв все его бреши — и пробила новую.       И еще так жалась беззащитно, что невольно вспомнился Ураумэ. Поначалу после того, как Сукуна его подобрал у обледеневшей деревни, он во время ночевок — когда в лесу, когда на пустоши, пока добирались до дома Двуликого — потихоньку двигался к нему все ближе, пока однажды не ткнулся прямо в бок. Сперва Сукуна, поражаясь слабоумию и отваге мальца, подумывал проучить его, наказать, заставить запомнить свое место через боль, но потом махнул на это всеми четырьмя руками: днем Ураумэ был безукоризненно вежлив и выполнял любые требования своего новообретенного господина, и единственное, что от того требовалось, это позволять мальчишке греться об него по ночам. Он принял тогда это негласное условие — и обрел взамен преданность, которой не видел даже император от своих приближенных.       Что обретал Сукуна сейчас, в этой жизни, в которой стало так много этой несчастливой, но упрямой девчонки?       Вкусную еду, теплый дом, всегда готовый распахнуть перед ним дверь, собеседника, с которым одинаково приятно и говорить, и молчать, что большая редкость.       Другом ее упорно не хотелось называть. У Рёмена Сукуны никогда не было друзей, он не умел дружить и не особо хотел учиться. Идти на такое сближение… чтобы что? Интересный, конечно, был бы экспириенс, но…       В виски ударило осознание, что Сукуна не хочет ее обидеть. Сделать больно, задеть, ранить и без того покалеченную душу. Он успешно делал это первые недели, да и тот внеплановый поход в баню заставил его поморщиться — такой хуйни нагородил, что того и гляди позвонят из Испании сообщить, что это не их стыд.       А Алиса… и не обиделась даже. Неужели настолько его хорошо поняла? Юдзи бы сдох от зависти.       За всеми этими размышлениями он не заметил, как его ладони опустились на девичью спину. Алиса отлепилась от его груди и изумленно на него уставилась.       — Ты умеешь обниматься? Звучит как тост. Сегодня я за это выпью.       И сцепила руки еще крепче.       — Холодно, — призналась она. — А еще я тебя блестками измазала.       — Отлично. Теперь я выгляжу так, словно меня обкончали феи.       Алиса неловко засмеялась, а Сукуна отстранился, размотал свой черный шарф и накинул на нее — вышло так небрежно, что мягкая ткань закрыла половину заплаканного лица. Поднявшись на ноги — Сукуна следом, зеркаля движения Алисы — она поправила шарф.       — С этими штуками надо аккуратнее, — улыбнулась она, вытирая последние слезы и размазывая остатки блесток. — Ну, с шарфами. Я читала одну мангу из коллекции Вита, так там все беды завертелись вокруг главных героев именно после того, как парень повязал девчонке, которую спас, черный шарф на шею.       — Чем закончилось? — Сукуна заметил, как Алиса рыскает по карманам в поисках портсигара и зажигалки, и подсуетился первым. Она удивленно разглядывала портсигар, полный самокруток, провела аккуратно по ним кончиком пальца, взяла крайнюю и сунула в зубы. Сукуна поджег закрученный спиралью конец, и пахну́ло терпко и горьковато.       — Геноцидом восьмидесяти процентов человечества.       — Одобряю, — хмыкнул Сукуна. Алиса, кажется, не обратила на это внимание — старалась не закашляться.       — Боже! Какой крепкий табак. Как ты его куришь?       — Преимущественно с удовольствием, — пожал он плечами. — Арису, учись держать себя в руках. Волков может заявиться на завод по делам и пересечься там с тобой — не будешь же ты от ужаса при виде него падать в обморок?       — Кто знает, — хмуро отозвалась Алиса и глубоко затянулась. — Как тебя не пугают такие, как он? Как ты остался таким спокойным, когда у тебя на глазах сперва убили одного человека, потом другого? Как не потерял самообладание, когда тебя самого чуть было не застрелили?       «Потерял», — невесело подумалось Сукуне. — «Просто это проявилось не в панике, а в ступоре».       Умирать оказалось страшно, даже если в посмертии наконец будет покой. Эта беспокойная жизнь манила больше бесконечной пустоты, где Сукуну наконец никто не потревожит.       — Много разного повидал, — уклончиво ответил он. — Где там твоя подруга? Она решила остаться в клубе, что ли?       Катя словно только его слов и ждала — вывернула из дверей, очень недовольная и раздраженная, и огрызнулась напоследок на охранника.       — Так, я со своими делами закончила, даже в уборную успела заскочить, и теперь мы можем… это что еще такое? — она растерянно оглядела Алису. Тут же злобно зыркнула в сторону Сукуны. — Ты лапку довел, козлина? Я тебе за нее сейчас лицо отгрызу!       С хищной ухмылкой Сукуна уже было навис над Катей — это было непросто сделать, с ее высоким ростом и длинными каблуками, но он почти справился, как между ними встала Алиса.       — Успокойтесь оба. Просто вспомнила мудака этого… Олежу. А Сукуна меня успокоил и все такое.       — Тьфу ты, — скривилась Катя. — Алис, ну хочешь, я Омежке в замочную скважину замажу смесь говна и горчицы? Я читала, после такого только целиком всю дверь менять, а еще лучше — место жительства!       Несколько секунд они втроем молчали, переглядываясь, а потом Алиса первая расхохоталась. Следом — Катя. Сукуна держался сколько мог, но тоже прыснул. Пар из их ртов легким облачком взлетел в темно-синее небо и рассеялся в мягком фонарном свете.       Следующий клуб оказался всего через несколько улиц — они дошли пешком. Попав внутрь, Катя махнула Сукуне в сторону свободного стола с диванчиками в самом углу и потащила Алису в уборную восстанавливать макияж. Пока их не было, он со скучающим взглядом оглядывался. Ничего нового не зародилось в груди при виде танцующих и выпивающих людей — ему все так же не нравились клубы. Из плюсов сегодняшнего вечера он мог назвать только…       Несомненно, Алису.       Надо бы дойти до бара, заказать напитки — хотя бы себе, черт его знает, что будут эти две мартышки, но Сукуну разобрала такая лень, что вообще шевелиться не хотелось. Он откинулся затылком на спинку дивана, широко раскинув по той руки и барабаня пальцами в ритм какому-то безвкусному ремиксу на хит восьмидесятых. «Не бойся жнеца», — томно пела, почти шептала даже певичка. — «Времена года не боятся его, и мы с тобой тоже не будем, соединившись в вечности».       Сукуна, следя взглядом за плывущими по потолку пятнами света от дискошара, мрачно усмехнулся. Что людям вообще известно о вечности? Откуда они, эти слабые, жалкие, совершенно внезапно смертные, могут хоть что-то знать о том, как столетие сменяет столетие, как текут эпохи, подгоняя друг друга, как вырастает из крошечного зерна могучее дерево, которому суждено увидеть столько человеческих взлетов и падений, что простому мозгу и не объять никогда?       А потом это дерево срубит чья-нибудь дурная рука. И смешно, и грустно.       — А что знает о вечности сам павший Двуликий король? — Сукуна дернулся, уставился ошалелым взглядом перед собой и зло сощурился, разглядывая полупрозрачную фигуру, почти упирающуюся в его колени. — Ты прожил не так уж и долго, дитя, даже одной человеческой жизни не вычерпал до дна. Тысяча лет в виде реликвий — ничто, ибо ты, созерцая все эти эпохи словно через дымку, не обрел никакого житейского опыта. Магического тоже — возможно, тогда бы ты не проиграл ученикам Годжо Сатору и не оказался бы здесь.       — И хорошо, что проиграл, — лениво ответил Сукуна и прикусил язык, но было поздно. Даже бьющая по ушам клубная музыка не могла заглушить этого мягкого и довольного смеха.       — Вот как ты теперь заговорил, Рёмен Сукуна. Хорошо, очень хорошо. Наслаждайся этой жизнью, дитя… пока можешь.       И тварь испарилась. Сукуна зло смотрел перед собой, раздувая ноздри, и чувствовал неприкрытую угрозу в последних словах демиурга.       «Пока можешь».       Настроение испортилось окончательно, и Сукуна уже подумывал о том, чтобы свалить домой, но вот рядом плюхнулись Алиса и Катя, защебетали наперебой, и тревога немного отступила. Получасом позже они уже шустро уминали пиццу и закуски и пили каждый свое — девочки шли по коктейлям, Сукуна — по чистому вискарю. Впервые за время жизни в России он попробовал местные роллы и теперь недовольно куксился, объясняя, почему это не имеет к настоящей японской кухне никакого отношения.       — Так ты и впрямь из Японии? Я не поверила Алисе, когда она рассказала. Не похож ведь ни капли, — Катя ловко подцепила палочками ролл с угрем и закинула в рот. Не успев пережевать, продолжила: — А скажи что-нибудь по-японски!       — Ну началось, — простонала Алиса, спрятав лицо в ладонях. На ее свеженакрашенных щеках под блестками густо разливался пьяный румянец, но держалась она хорошо.       — Шинайнару юдзин ё мосивакенай. Демо онедайдакара коко кара дете итте.       — А перевести? — Катя даже подалась к нему. Сукуна подумал, что надо бы отпихнуть эту излишне наглую девчонку, которая еще и уселась какого-то хрена прямо около него в то время, как Алиса сидела за Катей с краю стола.       — Тебе не понравится, — оскалился он. Катя захихикала и не стала настаивать — кажется, ее устроил сам факт того, что Сукуна действительно знает японский.       Сукуна же осушил еще один рокс виски.       Алиса хмуро смотрела перед собой, почти не вслушиваясь в Катину болтовню. Ей становилось все сложнее концентрироваться, в висках стучал пульс, в ушах шумело так, что даже музыки порой не было слышно. Картинка перед глазами плыла, а Катя еще и кальян заказала. Как бы Алиса ни любила курить, но табак для кальяна даже ей шибал в мозги так, что она потом себя вспомнить не могла.       — Лапка, ни в чем себе не отказывай, я сегодня плачу за нас обеих, — и Катя стрельнула хитрым взглядом в Сукуну. Тот лишь пожал плечами, мол, дело твое. — Кальян будет на красном вине, табак я попросила вишню с шоколадом. Нам будет вкусно и сладко!       — И мы будем в говно, — пробормотала Алиса, потирая лоб. Катя спохватилась:       — Обязательно будем! А пока мы еще не, предлагаю танец, ибо у меня дома мы так толком и не попрыгали.       И потянула ее за руки к танцполу. Алиса тряхнула головой, прогоняя муть перед глазами, поморгала, и лицо Кати прояснилось. На танцполе под прожекторами было жарко, по вискам покатились крупные капли пота, и порой она почти не понимала, под что они отплясывали, но ноги, натренированные, крепкие и даже годы спустя помнящие, как двигаться, делали все сами — ей оставалось лишь ритмично взмахивать руками, плавно двигать телом, извиваясь змеей вокруг довольной и радостной Кати, и кивать головой в такт.       В какой-то момент подруга обхватила Алису за талию, прижалась всем телом и повела ее, словно в вальсе. Нелепо, но по-своему даже красиво. Уложив острый подбородок ей на плечо, Катя выстрелила взглядом в сторону Сукуны, расслабленно вращающего в длинных пальцах с вызывающе черными ногтями почти опустевший рокс.       — Я тебя уже спрашивала об этом вчера в переписке, спрашивала сегодня, пока мы тусили у меня, и спрошу контрольный раз сейчас. Ты и Сукуна — точно ничего? Просто дружеское общение? Просто коллеги и соседи?       — Да точно, точно, — Алиса смахнула прилипшие к лицу волосы и скривилась, разглядывая ребро ладони, измазанное блестками. Чуть было не сказала — а что у них вообще может быть? Она почти признала свою симпатию к красивому соседу со скверным характером после того, как ласкала себя, мечтая о нем, но всего через пару дней, оказавшись снова дома одна и потянувшись за сатисфайером, решительно наступила себе на горло. Нет. Плохая мысль. Во-первых: она ему никто, он тут скорее всего даже не задержится. Странно вообще, что домом занялся, хотя теперь есть деньги на переезд в Рязань — будто Сукуна решил обосноваться тут, у черта на куличках. Во-вторых: смешивать работу — а они в первую очередь коллеги, а потом уже все остальное — и отношения в любом случае дерьмовая мысль, даже если бы у них был хоть какой-то шанс. Сколько таких пар Алиса повидала на консервном, которые сходились в порыве страсти и расходились врагами, и кто-то непременно увольнялся, чтобы не мозолить глаза — да не счесть. Ей не хотелось пополнять эту печальную статистику.       Так что да. Она не претендовала на Сукуну ни в каком смысле. Он коллега и сосед. И немного друг товарищ.       — Ты чего хочешь-то, Катер? А то все смотришь на него, смотришь, — Алиса обняла подругу, гибкую, красивую и уверенную в себе. Даже непростая работа не выбила ее из колеи — непотопляемая Катя справится с чем угодно, перемелет стальными челюстями и не подавится, обернув все себе в плюс. Алиса не завидовала ей, но отчаянно хотела быть похожей на нее хоть немного.       Уж Катя бы точно не лежала несколько недель на кровати живым трупом, глядя в одну точку, какое бы ни произошло с ней дерьмо.       — Смотрю, — улыбнулась она лукаво, и Алиса отрешилась от невеселых мыслей, еще не зная, что от следующих слов Кати ей станет совсем тоскливо. — Красивый он, Сукуна этот. Дикий, неприрученный, настоящий жеребец.       — Хочешь приручить? — через силу засмеялась Алиса. Подруга тряхнула гривой — не стала собирать волосы, и те, длинные, гладкие и блестящие, волной оплели покатые голые плечи.       — Нееет, лисенок, на это надо слишком много времени, а я тут еще на пару дней и все. Так, знаешь, развлечься на ночь и хватит. Я люблю внезапные приключения, а по-настоящему красивого и статного мужика у меня не было уже давно. Дрочить на камеру для скуфов, симулируя множественные оргазмы я уже устала и хочу простого человеческого потрахаться от души.       Алиса сглотнула слюну и сморщилась — горькая. Захотелось курить, причем чего-нибудь по-настоящему крепкого — вот как самокрутки Сукуны. Перед взглядом опять расстелилась пелена.       Только бы не слезы.       — Как я и сказала тебе, между мной и Сукуной ничего нет, так что… — Алиса двинулась было с танцпола прочь, но Катю на мякине так просто не проведешь. Она поймала ее за запястье, повернула к себе. Смотрела исподлобья — серьезно и почти угрожающе.       — Алиса, я тебя прямо спрашиваю: тебе нравится Сукуна? Одно твое слово, и я больше даже не посмотрю в его сторону.       Под плотным платьем тело уже все взопрело, в подмышках стало мокро, а колени чесались от колготок. Воздух в клубе стал слишком душным и спертым, от каблуков болели пятки.       Алиса покачала головой.       — Нет, Катер. Веселитесь.       «Это если сам Сукуна против не будет», — подумалось ей, когда она все-таки двинулась прочь от танцпола в сторону их стола. — «Хотя с чего ему? Катя красивая, видная, глупо отказываться от такого… приключения».       Принесли кальян, Катя, наплясавшись, вернулась за стол, села рядом с Сукуной — совсем близко. Мягко и почти не заметно касалась его так, чтобы не навязываться, а завлекать чуть по чуть, острым язычком, пробежавшим по накрашенным губам, взглядом темных глаз с поволокой — Алиса никогда не умела так смотреть, и флирту ее в свое время учила именно Катя. Вспомнилось некстати, как ее саму Сукуна назвал недавно навязчивой, и по позвоночнику прошибло холодом — а вдруг он это говорил совершенно честно, а она и не поняла этого? Вдруг ее и впрямь слишком много?       «Он бы сам мне сказал», — успокоила себя Алиса. И пьяный мозг услужливо напомнил, что он и сказал.       Алиса взяла мундштук из пальцев Кати и глубоко затянулась. С трудом сдержала кашель. Кальян немедленно дал по башке. Его точно делали на вине, а не на коньяке?       Да не… табак крепкий просто очень.       Черт. Надо было попросить взять бестабачную смесь.       Басы били по барабанным перепонкам, проходились вибрацией по кожаной обивке диванов и отзывались где-то внутри — не самое приятное чувство. Виски ломило, глаза слезились от мигающего света, шум танцующей толпы раздражал. У бара разгалделась какая-то компания, раздался звук битого стекла и зычный рев бармена про то, что этот вискарь стоит половину его оклада.       Алиса хотела домой.       Она уже совсем плохо соображала и решительно отказывалась понимать, какого хрена ноги в неудобных ботильонах на каблуках так распухли, какого хрена кожа за ухом, куда она брызнула духами подруги, так чешется и зудит, какого хрена ткань платья кажется ей сейчас такой колючей и жесткой       и какого, блядь, хрена Катя так самозабвенно сует свой язык в рот Сукуне?       Ах да, точно. Она весь сама дала добро. Забирай, мне не жалко.       Положи блядь на место не трогай не целуй это мое мое мое       «Не мое», — успокоила себя Алиса, да только тише в груди от этого не стало. Она резко встала, оправила платье и, подхватив сумку и пальто с подлокотника дивана, оставив там шарф Сукуны, двинулась к выходу, попутно открывая приложение по вызову такси. Ей показалось, что краем глаза она зацепила, как Сукуна будто бы со злостью оттолкнул от себя Катю и что-то яростно ей зашептал, но Алиса лишь моргнула и отвернулась скорее. На пьяную голову она сейчас себе что угодно надумает, лишь бы хоть как-то утешиться.       Катя догнала ее на своих невообразимых шпильках уже у выхода, растолкав возмущенных людей. Кто-то, кажется, даже коктейль разлил, но подруга досадливо отмахнулась и положила Алисе ладони на плечи.       — Лапка, ты куда? Ни слова не сказала.       — Поздно уже. Я так устала… почти не спала после ночной, — Алиса тут даже не кривила душой, действительно толком и не отдохнула, приехав со смены домой. И прямо сейчас ей было так плохо, что хотелось то ли проблеваться за клубом, то ли разрыдаться прямо в ладони, химозно пахнущие шоколадом и табаком.       — Я с тобой, — Катя бросилась было назад, за своей сумкой, но Алиса покачала головой.       — Не надо, Катер. Ты так давно хотела выбраться и отдохнуть — так отдохни! Там, поди, Сукуна заскучал.       И выскользнула за дверь, где ее уже ждало такси.       Сукуна так и не понял, когда Катя успела набраться наглости настолько, чтобы полезть к нему со своими загребущими руками, длиннющими ногами, жадными губами и гибким влажным взяком. Он уже был изрядно пьян, но все еще не настолько в стельку, чтобы не успеть отпихнуть охреневшую девчонку прежде, чем та бесцеремонно растолкала языком его губы. Успел уловить сбоку порывистое движение — Алиса сорвалась с места так, словно ее адские гончие преследовали, и была такова. А следом припустила и Катя. Сукуна с силой потер лицо ладонями — весь этот цирк ему порядком наскучил. Бросив на стол деньги, он опустошил последний рокс и двинулся в сторону уборной. Пока мыл руки и плескал водой на разгоряченное лицо, в комнату влетела эффектная блондинка с вызывающе глубоким декольте. Ойкнула, пьяно засмеялась, но не вышла, вовсю разглядывая Сукуну огромными серыми глазами.       — Это мужской туалет, — он задержал на ней взгляд не дольше, чем за секунду.       — Я заметила, — и оперлась на стенку плечом там, что натянулась кожа на хрупких ключицах. — А ты ничего такой. Хорошенький. И татушки привлекательные.       Сукуна закатил глаза и вытер лицо полотенцем. Моргнул в зеркало — кажется, последний стакан виски был лишним. Тело словно стало слишком мягким и податливым — бери и лепи, как из теста, что захочешь.       И, кажется, блондинка точно знала, чего хочет.       — Пойдем, малыш, — она вцепилась в ладонь Сукуны и поволокла его за собой с удивительной для таких высоких и тонких каблуков скоростью. Как только женщины ходят на этих орудиях пытки? Ладно гэта, но это…       Конструировать мысли и додумывать их до конца получалось все хуже, так же как и понимать, что вообще вокруг происходит. Локации сменялись удивительно быстро: туалет — коридор — почему-то кухня — черный ход для персонала. Оказавшись на свежем воздухе, Сукуна вдохнул полной грудью и немного протрезвел, но не успел заметить, как уже ехал в такси вместе с блондинкой. Огни за темным тонированным стеклом сливались в разноцветное зарево, и от этого слегка замутило, поэтому лучшим решением показалось закрыть глаза и откинуться на подголовник.       На ширинку легли чьи-то проворные пальцы, потянули за язычок молнии, и Сукуна тут же очнулся от полудремы, прищурился недобро, разглядывая блонду. Из огня да в полымя — только удрал от слишком развязной подружки Алисы, как попал к этой бухой в хламину и явно жаждущей сношения бабе. Прилично старше него, тронутая старением, но тщательно сохраняющая остатки своей красоты, вблизи в машине она выглядела уже не так эффектно — к ложбинке между грудей спускались возрастные складки, в уголках глаз плясали гусиные лапки, а зубы были желтоватыми от табака, судя по ее дыханию. Она двигалась к Сукуне все ближе, и тот смотрел все с тем же с недобрым прищуром, которого та в упор не видела.       — Руки убрала, — процедил он. — Поломаю.       Таксист оглянулся встревоженно, скользнул по Сукуне опасливому взгляду и тут же отвернулся.       — Малыш, ну ты чего, — пьяная улыбка стала шире, и Сукуна ощутил брезгливость, увидев, что уголок губы размазался, а между зубов блонды застряла какая-то зелень. — Хочешь, отсосу прямо здесь?       Ладонь нырнула было в его ширинку, но Сукуна перехватил ее и сжал так, что глаза женщины тут же расширились и наполнились слезами от боли.       — Так, вы че тут устроили? — рявкнул таксист, видимо, не в силах больше это терпеть. — А ну…       Такси начало тормозить, и Сукуна выскочил почти на ходу, чудом не подвернув ногу, на которую пришелся рискованный прыжок. Свернув в ближайший переулок, он шагал, впечатывая подошвы ботинок в растрескавшийся асфальт с такой силой, что, казалось, должны остаться вмятины.       Сходил, блять, в клуб. Какого хуя, спрашивается? Вешаются все подряд, кроме…       Куда вообще Алиса запропастилась? Надо бы ей позвонить.       А еще крайне интересный вопрос — где находится сам Сукуна?       Он двинулся в сторону освещенной улицы, решив пройти переулок до конца и там уже набрать Лидвинскую, когда ему навстречу туда заплыла компания из пяти пацанов. Судя по голосам и выхваченным в полумраке лицам, им было максимум шестнадцать-семнадцать. Борзая шпана — они обсуждали между собой, как будут делить добычу из кошелька какого-то ограбленного ими припозднившегося офисника.       Зимой Сукуна натягивал пониже капюшон и проходил мимо таких компаний быстрым шагом, стараясь не отсвечивать — драка с Сандаром дала ему тогда понять, чего он стоит.       Теперь оценка изменилась. Как и сам Сукуна.       Родиной Россия ему конечно не стала — и никогда не станет, но он стал чувствовать себя здесь как рыба в воде, и бояться какого-то охамевшего пацанья, ни разу не нюхавшего встречный кулак, было теперь смешно и жалко. Так что Сукуна даже не подумал о том, чтобы спрятать лицо, или посторониться — или вовсе развернуться и двинуться в обратном направлении.       — Эй, дядь! А ты че такой красивый? — перед ним вырос пацан в мешковатых штанах. Высоченный, выше Сукуны, но такой тощий, что соплей можно было перешибить. И борзый, охуевше борзый.       — Да! Чей ваще будешь?       — К кому пришит, дядь? Ты не ссы, скажи, мы всех знаем!       Мальчишки окружили его, неприятно смеясь. Наверное, чувствовали себя стаей гиен, загнавшей в угол добычу. Ам — и нет ни добычи, ни ее глупых драм.       — Ни к кому не пришит, свой собственный. Пройти дайте, пока по-хорошему, — хрипло потребовал Сукуна, спрятав руки в карманы. Кто-то присвистнул.       — Ты че, дядь, давно пизды не получал? Так мы ща устроим! — тощий широко улыбнулся, и оказалось, что у него недостает сразу двух зубов — переднего резца и соседнего с ним клыка. — Пацаны, а ну навались!       Сукуна тяжело вздохнул.       Какой-то стремный получается у него вечер… начиная прямо с того момента, как они вошли в клуб.       До этого его все устраивало. И больше всего, пожалуй, объятия Алисы.       Точно. Он же как раз собирался ей позвонить. А эти помешали.       — Ну, ребятки, не в то время и не в том месте, — сообщил Сукуна, сбросив на какие-то ящики вывернутую подкладкой наружу куртку.       Алиса уже успела перекусить, смыть с себя весь макияж и, быстро ополоснувшись в тазике, переодеться в пижаму, когда в дверь постучали — очень настойчиво и явно не собираясь отступать, пока незваному гостю не откроют. Открыть пришлось поскорее — домашние уже спали, и тревожить их не хотелось.       На пороге стояла Катя, вся взъерошенная и расстроенная.       — Ты чего не отвечаешь?       Алиса и забыла, что, приехав домой, перевела телефон в беззвучный режим, чтобы точно ничто не мешало бабушке и брату отдыхать. Иногда по ночам писали в рабочий чат, и уже не раз случалось так, что бабушка просыпалась ни свет ни заря из-за густой вибрации или коротких трелей чужих сообщений и больше не могла заснуть.       — Я поставила телефон на беззвучный и больше его не проверяла, — призналась Алиса и впустила Катю. — Тихо только, мои уже спят. И разве ты не должна сейчас веселиться с Сукуной?       От этого имени рот опять наполнился горечью. Су-ку-на. Никогда бы больше не произносила. Чего ж так горит-то все внутри от обиды?       К ее искреннему удивлению, подруга скривилась, будто ей в рот лимонного сока налили.       — Повеселишься с ним, как же. Он сначала меня оттолкнул, когда я попыталась его поцеловать, и прошипел что-то на японском — не знаю что, но, подозреваю, явно не в любви признавался. А потом я побежала за тобой, а когда вернулась — его и след простыл. Он уже дома?       — Сукуна мне не отчитывается, — сухо произнесла Алиса и, прикрыв дверь в кухню, где они с Катей расположились, поставила на плиту пузатый чайник. — Чай будешь?       — Без яда? Слабительного тоже не подсыпешь? — уточнила Катя, и когда Алиса нервно на нее покосилась, поднялась со стула и подошла вплотную. Снова обняла за плечи. — Лисенок, ты же в курсе, что ты дурында?       — Я тебя тоже люблю, — попыталась улыбнуться Алиса, но улыбка получилась неискренняя, жалкая, как и она сама. Вытерла рукавом навернувшиеся слезы и цокнула, разглядывая остатки блесток, так и не смывшиеся с лица и теперь переливавшиеся на хлопке. — Что я уже не так сделала, Катер?       — Ничего нового. Просто не сказала мне правды, — Катя сложила руки на груди и потопала ногой по скрипучему полу. Алиса сердито шикнула, и она отступила вбок. — Он ведь тебе нравится, правда?       — Нет, — отрезала Алиса. Чайник засвистел, и она торопливо сняла его с плиты, чтобы не шумел почем зря. Поймала насмешливый взгляд подруги и виновато уткнулась глазами в собственные тапочки. — Нравится.       Призналась неохотно, вымученно, неживо — словно говорила последнее слово перед казнью.       И не Кате даже призналась — себе. Выдохнула это признание, будто последний воздух из легких перед тем, как опуститься на самое дно под толщей воды и больше никогда не всплыть.       Катя забрала чайник из ее рук. Сама насыпала заварку в кружки, залила кипятком, добавила себе мед, а подруге — лимон. Порыскала по шкафам, достала овсяное печенье и остатки конфет и поставила все на стол. Она же так и стояла у плиты, словно андроид с вырванным блоком питания. Ни жива, ни мертва — Алиса Шрёдингера.       Катя заботливо подвела ее за плечи к стулу, усадила, сама села напротив. Чай пили в тишине, но печенье и конфеты уплетала лишь одна Катя — Алисе кусок в горло не лез.       Часы отбили час ночи, когда, после двух выпитых кружек чая подряд, Катя наконец заговорила.       — Кажется, это страшнее и хуже, чем было с Олегом.       — Сукуна лучше Олега, — тут же вскинулась Алиса, и бессильно осела обратно на стул под внимательным взглядом подруги.       — Само собой, я это уже увидела за пару встреч. Но Олег был тупой — зато простой. А Сукуна твой умный, скрытный и охуеть какой непростой.       — Это плохо? — Алиса ковырнула уже почти не заживающую болячку на пальце, и Катя, обратив на ее руку внимание, зашипела от злости.       — Вот это — точно плохо, — процедила она, ткнув наманикюренным ногтем в изувеченную костяшку. Сунулась в свою сумку, достала оттуда… Алиса ожидала пластырь, но Катя надела ей аккуратно на палец, стараясь не задеть свежую ранку, кольцо с каким-то вращающимся элементом — оказалось, это была небольшая звезда, усыпанная сверкающими камушками. — Как захочешь немного поселфхармить, крути вместо этого звездочку. Это антистресс-кольцо. Я в Питере нашла. Купила себе, но вижу, что тебе нужнее. Знала бы раньше, что ты опять за старое — отправила бы почтой.       Алиса пару раз крутанула звезду и залипла на переливах камней. Может, и сработает Катина идея. А то она однажды ведь действительно до самой кости себе палец расколупает.       — Спасибо, — искренне поблагодарила она, и суровость на лице подруги смягчилась едва заметной улыбкой. — Так что там… с Сукуной?       — Неплохой парень, если сравнивать с Олегом. Но… не самая для тебя удачная партия.       — Мы не встречаемся. И не будем, — отмахнулась Алиса. — Не переливай из пустого в порожнее, а то как Вит себя ведешь.       — Если даже твой малолетний брат говорит тебе то же самое, значит, я права. И ты Сукуне явно не безразлична. Что там была за сцена с объятиями и обменом шарфом у «Казино рояль», м?       Алиса встрепенулась.       — Ты видела? А зачем тогда грозилась ему лицо отъесть?       — Угу. Стояла пару минут у окна, выходящего прямо на вас, и наблюдала. А грозилась, чтобы он в тонусе себя держал и оглядывался почаще в темных переулках. Ладно, если серьезно, лапка, то ему явно не плевать. Может, он даже влюблен, и у вас все будет взаимно, слюни-сопли-сахар и все такое. Но ты подумай трижды, прежде чем нырять в это с головой — а ты только так и умеешь, я тебя слишком хорошо знаю. Я верю своей интуиции, а она говорит мне, что с твоим татуированным мальчиком-зайчиком что-то охрененно не так. Не влипла бы ты с ним в беду, Алис.       — Скорее он со мной, — буркнула Алиса, но когда Катя недоумевающе вскинула бровь, лишь покачала головой.       — В общем… мое дело тебе сказать. Между нами ничего не было, а между вами все вполне себе может быть, но убедись, что тебе это действительно надо, хорошо, лисенок?       Алиса обреченно кивнула. Наверное, она выглядела настоящей царевной Несмеяной, потому что Катя вдруг заговорщицки прищурилась, смешно наморщив аккуратный носик, и наклонилась к Алисе, жарко шепча в самое ухо:       — Я тебе этого, если что, не говорила... но даже порнушку Сукуна предпочитает смотреть с рыжими.       И подмигнула.       Алиса несколько секунд, опешив, моргала, затем отчаянно покраснела, прикрыв лицо руками. И безудержно, беззвучно засмеялась, зажимая ладонями рот. Катя тоже затряслась от сдерживаемого хихиканья.       Отсмеявшись, она подвинулась вплотную к Алисе, соединив их стулья на манер диванчика, и обняла ее, притянув к себе. Алиса устроила голову у нее на коленях, неудобно вывернувшись и чувствуя, как по боку и ноге пробегает судорога, но была готова терпеть это сколько угодно — Катя ласково гладила ее по волосам, как делала в последний раз перед их расставанием, успокаивая рыдающую Алису, до одури боящуюся остаться один на один с новой взрослой жизнью. Сейчас плакать не хотелось — она больше не чувствовала себя в одиночестве.       Теперь, даже когда Катя уедет, Алиса не будет одна.       Сукуна вышел из переулка, раздраженно стряхивая чужую кровь с костяшек. Цокнул языком, обнаружив, что брызги остались и на куртке, и даже расплескались мелкими каплями по джинсам — придется замачивать в ледяной воде с лимонным соком и долго застирывать руками.       Уроки Карена пошли ему на пользу — не пропустил ни одного удара, зато сам навалял так, что мелюзга уползла от него на карачках, жалобно охая и ахая. Будет пиздюкам наука.       Свет фар резанул по глазам, на миг ослепив, и Сукуна выругался, прикрывшись ладонью. Когда зрение вернулось к нему, он смог рассмотреть остановившуюся прямо перед ним белую Ниву. Собрался было обойти машину, но передняя пассажирская дверь распахнулась, словно приглашая его внутрь.       — Привет, Рёмен Сукуна, — дружелюбно улыбнулся ему Влад Волков. — Прокатимся?       Кажется, вечер окончательно перестал быть томным.