Глава 14. Мы с тобой одной крови

Когда я увижу тебя на пороге, поверь,

Я буду стрелять.

© Грязь — Я ненавижу людей

             У Влада от нетерпения подрагивали пальцы. Он барабанил по рулю Нивы, пока та несла его по рязанским улицам к Трем пескарям, где уже привычно пасся Пахан. Слишком давно Волков-ныне-единственный не спускал своих внутренних демонов с поводка, слишком давно не кормил верных псов качественным мясом. Бедняги уже приуныли.              И псы, и демоны.              И сам Влад.              Под не видевшей тряпки с самого открытия вывеской бара тусили проститутки — дорогие и дешевые, шпалы и коротышки, красивые до нимба над крашеными волосами и стремные до пакета на башке. Влад цепко осмотрел девок — кого из них сегодня предложит ему Пахан? Кто закончит свое никчемное существование куском кричащего от боли и ужаса избитого мяса? Все их лица давно слились в одну бесконечную гримасу обреченного отчаяния — хоть оборись, никто не придет на помощь. Бензопила в одном углу крошечного склада, огромный моток черных мешков для мусора в другом, на столе — инструменты, наточенные и готовые служить Владу верой и правдой. Ему служат одинаково все — люди, псы, ножи. Лишь глупые жертвы сопротивляются до последнего, хрипят, захлебываясь черной кровью, рвут жилы и глотки, бессмысленно дергаясь в наручниках и веревках.              Влад отстучал еще одну дробь по рулю, глянул на часы из-под черных очков. Пахан наверняка внутри — вот-вот выйдет. Можно позвонить или написать, но ни к чему — Владу нравился этот момент неизвестности. Через минуту или пять? Через десять секунд или полчаса? У него вся ночь в запасе, и хорошее развлечение можно и подождать.              Чем он в себе особенно гордился — у Влада не было примитивной сентиментальной привязанности, присущей обычным маньякам. Не было желания коллекционировать что-то на память, или делать снимки девчонок «за миг до», перелистывая их потом в запароленной папке галереи. Он сливал семя, злобу, ненависть к окружающим его людям там, за закрытыми дверями склада давно заброшенной промзоны, словно застрявшей в восьмидесятых, и уезжал оттуда легче перышка, счастливее торчка после дозы. А вместе с ним по кускам уезжали оттуда и его гости. Иногда он о них вспоминал, когда на глаза попадались объявления о пропаже. Их расклеивали редкие неравнодушные знакомые, в то время как милиции и широкой общественности чаще всего было плевать. Пахан умел выбирать девчонок, которые никому не были нужны.              Тот как раз вытащил себя наружу из дверей бара и мерзенько строил глазки одной из шлюх, смазливой шатенке в короткой кожаной юбке. Та отшучивалась, отмахивалась как могла, но по ней было видно, как ей все обрыдло. Влад изогнул губы — возможно, она ему подойдет. Он был бы рад стереть это скучающее выражение со все еще миленького, но уже теряющего лоск лица.              — Пахан, — он подъехал к Трем пескарям вплотную и опустил стекло. В машину тут же хлынул воздух, в котором процент содержания табачного дыма и дешевой туалетной воды был выше, чем самого оксигена. — Я тебя уже несколько минут тут как дебил жду. Где шароебишься, падла?              Тот на секунду вытянулся в струнку, решив, что Влад злится, но, рассмотрев ухмылку на его лице, расслабился и наклонился к Ниве, оперся на опущенное до упора стекло локтями.              — Аллюр, дружочек! Какие люди — и без охраны! Че, Санитар, заскучал на досуге? Так я тебя сейчас развлеку, смотри, какой тут собрался ансамбль сосулек!              — Ты мне не сосулек своих показывай, а дай как обычно какую-нибудь чистенькую и такую, чтобы никто не искал. Че вон по той биксе, с которой ты до этого флиртовать пытался? — и Влад кивнул головой в сторону шатенки с обтянутой дешевым кожзамом задницей. Пахан проследил за его взглядом и с сожалением цыкнул слюной на асфальт. Тонкая ниточка вязкой влаги повисла на подбородке, и Влад брезгливо поморщился.              — Та ну не, Санитар, та ты шо. Она с морды лица конечно гарна дивчина, да только раньше на хмуром сидела, понял че?              — А, блять. Мне наркоманки даже в завязке даром не нужны, — поджал губы Влад. Повел взгляд в сторону и окаменел. Медленно стянул очки — убедиться, что не мерещится.              Из переулка метрах в тридцати от бара вышел высокий парень с растрепанными черными волосами и застывшим на татуированном лице раздражении.              «Судьба», — подумал Влад и мысленно вознес Фортуне все дары и всю благодарность, на которую был способен. Пахан порыскал глазами в поисках того, что так заинтересовало его клиента и коротко заржал.              — Хуясе скока мастюх! Раз этот полупокер себе мурло так расписал, то небось и на гудке тоже рисунки есть!              — Ебало завали, — процедил Влад. — Свободен на сегодня. Я наберу, как будешь нужен.              На лице Пахана отразилось поочередно неудовольствие, удивление, растерянность — и понимание. Он знал, когда лучше отступить и не трогать Влада Волкова. Поэтому без лишних слов кивнул и сдриснул обратно под вывеску к своим шлюшкам.              Влад же вывернул руль, вдавил педаль газа в пол и рванул так, что на секунду испугался — если парень пойдет через дорогу, он его задавит. Но нет, тот как раз остановился, стирая что-то с костяшек, прикрыл лицо от света фар и затем походу решил обойти Ниву.              Ага, разбежался.              — Привет, Рёмен Сукуна, — в груди Влада сладко разливалась странная, небывалая радость. — Прокатимся?              Сукуна несколько секунд изучал его непроницаемым взглядом — и вот чудо, радужки действительно отливали алым, как и показалось Владу тогда на фотографии. Он словно решал — садиться или нет? Плевать или целовать? К сердцу прижать или к черту послать?              Одним словом, вел себя так, словно он был здесь хозяином положения.              Влад представил, как отрежет ему пальцы один за одним. Предвкушающе облизнул губы, прикидывая, как сотрет с этого скучающего лица маску равнодушия и вырвет наружу все то примитивное и животное, что есть в каждом человеке: страх смерти, ужас перед пытками, чувство разрушенности, когда твое тело больше тебе не принадлежит.              О, как же ему будет вкусно.              Сукуна между тем неторопливо сел, закрыл дверь, пристегнул ремень безопасности. И все с тем же непроницаемым выражением уставился на Влада: мол, а дальше-то что?              А дальше на склад, дружочек.              На склад.              — Не возражаешь против музыки? — Владу было в общем-то глубоко насрать на мнение Сукуны, поэтому, не дожидаясь его ответа, он включил Синатру. Заезженно, но неизменно прекрасно и расслабляюще, а Владу было необходимо сейчас хоть немного прийти в себя. Сердце билось как бешеное — он почти чувствовал на своих руках липкость чужой остывающей крови.              Жажда, которую не утолит ни один колодец с артезианской водой.              Сукуна без интереса уставился на экран проигрывателя и почти сразу отвернулся к окну.              — Что, даже не спросишь, куда мы едем?              — Ты предложил прокатиться. Ну так катай.              Бляяядь… ты че, бессмертный, что ли?              «Я тебя щас так прокачу, что ты до конца жизни не забудешь. Впрочем, она у тебя долгой и не будет, Рёмен Сукуна», — подумал Влад, прикусив щеку до ржавого привкуса во рту.              Беседа не клеилась, и все привычные ничего не значащие вопросы, которые Влад обычно задавал своим жертвам, прилипли к нёбу вместе с языком — ротовая полость пересохла, как русло реки в засуху. Глотку рвало спазмами, Влада рвало на куски от злости и непонимания, что делать — здесь, в собственной машине, рядом с этим чужим и странным парнем он впервые не чувствовал себя главным. Было в Сукуне что-то такое, от чего робел и терялся даже прожженный Санитар.              Скользя по нему косым взглядом в поисках того, за что можно зацепиться и заговорить — зачем говорить, если Влад везет его убивать и потрошить, было непонятно, но казалось очень важным — он наконец заметил интересную деталь. Стесанные костяшки. Вот что Сукуна с них стирал — чью-то кровь.              — Кому навалял? — с деланной небрежностью спросил Влад, указав подбородком на левую руку, расслабленно лежащую на остром колене.              — Каким-то охуевшим мальчука́м, — с небрежностью подлинной ответил Сукуна. — Удивительно упорные оказались. Или попросту тупые.              — Второе вероятнее, — улыбнулся Влад, проверил в зеркало заднего вида, нет ли кого-нибудь за его машиной, и свернул в узкий проулок, где Ниву приходилось вести особенно аккуратно. За этим проулком был полузаброшенный район, облюбованный маргиналами и бомжами.              А за маргинальным районом и до промзоны недалеко.              — Чего хотели-то? Ну, мальчишки эти. У меня в машине, кстати, можно курить, — Влад заметил, что Сукуна уже раза три достал зажигалку и портсигар и всякий раз раздраженно убирал обратно. — Только с пеплом аккуратнее. Прожжешь обивку — пристрелю и выброшу труп в отбойник, — и тут же весело рассмеялся, опуская стекло окна: — Шутка!              — Или нет, — ровным голосом произнес Сукуна, словно видел звериную суть Влада насквозь.              Тот на мгновение утонул в багрянце глаз, нечеловечески прекрасных и нечеловечески холодных. Как зачарованный, чуть не забыв об узком проулке, следил за тем, как длинные пальцы с вызывающе черными ногтями — он бы вырвал каждый, сложил аккуратным рядком на серебряном подносе и оставил себе на память как первый и единственный трофей — привычно достали самокрутку и дернули колесико зажигалки. Сукуна затянулся долго, основательно, и выдохнул в окно дым колечками.              Влад так не умел. У него даже курить взатяг не получалось: после похорон бати пытался почувствовать себя биг боссом, расположившись в бывшем отцовском кабинете и запалив себе кубинскую сигару из запаса Волкова-старшего, и чуть не выкашлял собственные легкие.              Сукуна бы наверняка даже не поперхнулся.              Каждый его жест завораживал. Влад помнил, как еще ребенком смотрел познавательные телепередачи про животных и, разумеется, больше всего любил выпуски, посвященные хищникам. Смертоносная грация, выверенные движения, отточенные техники охоты — каждая деталь кричала об идеальных убийцах, и Влад понимал, что людям никогда не стать такими же безупречными.              Сукуна… выглядел безупречным.              Тигр. Да, точно, тигр. С такими же черными узорами, хищным взглядом и убийственной красотой.              «Влад, блядь, сосредоточься, ты не ебать его едешь, а убивать», — разозлился на самого себя Волков.              А Сукуна как ни в чем не бывало, будто не прошло битых пять минут с вопроса, ответил:              — За татухи хотели пояснений. И спрашивали, пришит ли к кому.              — Ну в нашем городе быть пришитым лучше, чем оставаться ничейным чушпаном, — Влад уверенно вел по району, помня, где самые укромные места. — Ты бы мог пойти… да хоть к тем же Шершням. Ну, к моим, в смысле.              Сам не понял, зачем это ляпнул — как будто он действительно ему вот так запросто предложил бы место в своей группировке! Да, против его слова никто бы не попер, даже Петрович смирился бы с незнакомым парнем с улицы, но Сукуне все равно уже ничего не светило, кроме блика на лезвии бензопилы Влада.              — А ты подготовился, — Рёмен убрал окурок в жестяную коробочку, и Влад чуть не поперхнулся от этой педантичности. Этот, поди, и плинтуса каждый раз моет во время уборки, и трахается только в гондонах.              — Ты о чем? — не сразу дошло.              — Мало того, что ты знаешь мое имя, хотя мы до этого пересеклись лишь единожды и всего на несколько секунд, так еще и в курсе, что я не отношусь ни к одной из группировок Рязани. Чекнул инфу в отделе кадров, или пошел дальше и дошел до записей в местном МВД?              Мало кому удавалось лишить Влада дара речи, но Сукуна был явным исключением из всех правил. Пока он думал над ответом, началась промзона. Вдалеке уже был виден поворот к складу, и Влад слегка вдавил педаль газа в пол, наблюдая за своим пассажиром. Тот заметил: выстрелил колючим взглядом сперва в дернувшуюся стрелку спидометра, затем в самого Волкова.              Не сказал ни единого слова. Не напрягся ни единым мускулом.              Да как пробить эту броню охуевшей самоуверенности?!              Ладно. Лучший ответ — полуправда.              — Я видел репортаж о захвате банка, ну и узнал тебя на снимках. В статье писали, что ты помог милиции, вот мне и стало любопытно. Не каждый день узнаешь, что на твоем заводе работают такие герои и ответственные высокоморальные граждане.              Нужный поворот остался позади: Влад, замерев, вслушивался в громкий хохот Сукуны, заполнивший салон. Заразительный, искренний. Тяжелый, как пудовая гиря, мрачный, как небо в ноябре.              — Отличная шутка, спасибо, — Сукуна снова оскалился, и стали видны острые клыки. — Прости, но я и героизм — несочетаемые понятия. Про высокоморальность даже говорить не хочу.              — Значит, ты плохой мальчик? — прозвучало пошленько и глупо, и Влад мысленно хлопнул себя ладонью по лбу. Свернул в другой поворот и вырулил прямо к складу. Пальцы снова задрожали, рот наполнился слюной.              — О, ты не представляешь, насколько.              Нога почти опустилась на педаль тормоза. Привычный алгоритм: остановиться сбоку от входа. Поднять стекла во всех окнах, погасить свет. Электрошокером вырубить жертву, подождать пару минут и убедиться, что вокруг тихо и пусто. Связать ноги, надеть наручники. Выйти из машины, замкнуть ее, снять настоящие номера и повесить фальшивку. Отпереть склад, убедиться, что там все так, как он и оставил: закрашенные белой краской окна, рулоны пленки, крепкая кровать с металлической сеткой-матрасом.              Вернуться к машине, отомкнуть, достать из нее жертву, снова замкнуть автомобиль. Перенести ее на кровать, приковать. Запереться изнутри, включить мертвенно-белые бытовые лампы, растянутые по потолку.              Привести жертву в чувство.              Веселиться.              Влад проехал мимо. Успеется. Это всегда успеется. Ночь впереди длинная — у них обоих, а говорить с Сукуной было так непривычно трудно и одновременно комфортно, словно у Влада наконец-то появился правильный близнец. Саркастичный, уверенный в себе, спокойный и насмешливый.              — У нас с тобой даже есть общая знакомая, — склад остался позади, Влад пошел на второй круг по промзоне. — Там с тобой была девчонка в банке, Алиса, кажется.              — Не делай вид, что не запоминаешь тех, кто обращается к тебе по делу, — бросил Сукуна и уставился на него по-змеиному, не мигая. — Уверен, у тебя на подкорке отпечатывается все: просьба, сумма, ФИО и адрес проживания. А так же заранее готов план наказания потенциального должника.              Влад за малым не поперхнулся, успев сохранить доброжелательную мину и натянуть улыбку. Обычно безупречная, как скроенный личным портным костюм, сейчас она сидела криво и косо, фальшиво топорщилась по краям.              — Надо же, знаешь о том, что малютка Алиса обращалась ко мне? Смотрю, вы очень близки.              — Не притворяйся, будто не знаешь о том, что мы соседи.              Пошел третий круг. Влад вел механически, уже почти не глядя на слишком хорошо известную ему дорогу — все внимание перетянул на себя Сукуна. В динамиках надрывалась Джанис Джоплин, не пойми как затесавшаяся в подборку джаза, и Влад поморщился — ему не нравилось.              Он выключил музыку. Сукуна зевнул.              — Как ее братишка? Таблетки помогли?              — Помогли. Арису… признательна.              «Арису», — отметил про себя Влад. — «Называет ее на свой, японский, манер. Обращается так по-особенному ко всем, или выделяет именно ее?»              — Рад это слышать, — машина зашла на четвертый круг, здание склада медленно вращалось, как торт на витрине дорогого кондитерского бутика. — Она что-нибудь еще рассказывала о нашей встрече?              — Дай подумать, — Рёмен на короткий миг поднял глаза к потолку машины и криво усмехнулся. — Да. Про то, как ты поставил на место ее придурка-бывшего.              — О, — засмеялся Влад. — Я был уверен, что это ей понравится. Значит, все?              — Получается так.              В машине стало тихо, путь стелился полузаросшей колеей — никто, кроме Влада, сюда не ездил. Склад показался из-за угла в пятый раз.              — Ты долго еще будешь меня возить кругами? — Сукуна откинулся на сидении так вальяжно, словно Волков был у него на посылках и прислуживал сегодня личным водителем. Ну, в какой-то мере, так оно и было.              — С тобой любопытно болтать, вот и не слежу за дорогой, — повинился Влад со слабой улыбкой. — Кажется, пора заканчивать нашу беседу… и поездку.              Склад был все ближе, вот уже дальний свет выхватил неровно покрашенный песчаник стены.              — Если ты свой способ прощупывания собеседника называешь любопытной болтовней, то ладно, — пожал плечами Сукуна. Влад скрипнул зубами.              Надо же, считал его на раз-два.              — Мне кажется, ты слегка перегибаешь. Про планы наказаний моих должников и так далее. Переоцениваешь меня, знаешь ли, — Влад сказал это, просто чтобы последнее слово осталось за ним.              — Да? Ну извини. Я привык судить других хищников по себе.              Машина дернулась и заглохла, не доехав до склада какие-то тридцать метров. Влад смотрел перед собой широко раскрытыми глазами, вцепившись в руль так, что заныли пальцы. Рёмен окинул его спокойным взглядом и снова не сказал ни слова. У него коротко тренькнул телефон, и он достал его из кармана джинс. Быстро набрал сообщение и убрал обратно. Снова взглянул на Влада:              — Меня ждут в одном месте. Подкинешь, раз уж все равно решил развлекать покатушками?              Его нельзя отпускать. Сукуна видел это место. Видел склад. И он не дурак — наверняка усмотрел двойное дно в словах Влада про конец беседы и поездки.              Но что, если он и впрямь такой же хищник? Что если чутье не обмануло Влада еще тогда, когда он изучал это лицо по снимкам?              Что, если они действительно похожи?              Влад потер глаза и замер, прижав пальцы к векам.              Только сейчас он понял, что все это время был без очков. Те лежали на приборной панели, уже чуть припыленные из-за опущенных во время поездки стекол.              Влад носил очки практически всегда и снимал их теперь, лишь оставаясь тет-а-тет с самим собой. Они были его зоной комфорта, гарантией непроницаемости, нерушимой стеной между Волковым и остальным миром. В последние недели его глаз практически никто и никогда не видел.              С Сукуной очки не потребовались. Влад даже не вспомнил про них.              — Я тебя отвезу, — выдохнул он через скользкий комок в горле. — Просто скажи куда. И… оставишь мне свой номер?                     Общага Сандара только-только показалась за частоколом двух- и трехэтажек, когда Сукуна оглянулся вслед крошечной белой точке, в которую превратилась Нива. Щурясь от холодного ветра, вгрызающегося в лицо, он смотрел на эту точку, пока та не растворилась в густой рязанской ночи окончательно.              Сукуна не собирался добровольно давать Владу в руки поводок, который тот сможет использовать как удавку. Волков не узнал Сандара на снимках, не вспомнил круглолицего бурята, стоявшего около него во время общей встречи на заводе — и хорошо. У Сукуны не было никакого желания упрощать ему задачу по сбору досье на самого себя.              Вахтерша дремала на своем посту, когда Сукуна шмыгнул мимо нее, и он порадовался этому. Если бы ему сейчас пришлось еще с и приставучей подозрительной теткой взаимодействовать, остатки нервов-не-канатов точно бы перетерлись к херам.              — Вообще-то я тебя не ждал, — буркнул заспанный Сандар, привалившись плечом к дверному косяку. — Пошел поссать, увидел твой рюкзак — ну и решил до кучи написать, чтобы ты свое говно у меня тут не разбрасывал.              — Я так и понял, — Сукуна оттеснил его и прошел в комнаты. — Мне переночевать надо. Утром свалю.              — Ну начинается, блять, — проворчал Будаев. — Дай поспать, дай пожрать, дай посрать, а потом херакс и оловянная свадьба.              — Че? — уставился Сукуна исподлобья. После Влада с чувством юмора у него было туговато — не то, чтобы он нервничал, скорее, злился.              — Десять лет как в браке, тупиздень, — и Сандар ткнул пальцем в лоб Сукуне. Почесал яйца через застиранные семейники, широко зевнул и махнул рукой в сторону кухни: — Ты спать туда ходи, ага. Повезло тебе, что диван обычный, а не от кухонного уголка. Ща притащу одеяло и подушку, где-то были запасные.              — Да не надо, так посплю, — окликнул Сукуна его в спину, обтянутую майкой-алкашкой. Сандар обернулся и бешено зашипел.              — Сестру разбудишь — спущу с лестницы пинком под жопу. Тихо будь. И подушку на.              Проснулся Сукуна поздним утром от аппетитного запаха жареных помидоров. У плиты стояла Аюна, поджав одну ногу, как цапля, Сандар насыпа́л в кружки растворимый кофе.              — Смотрите-ка, спящая красавица изволила очухаться! Слышь, Аюн, поцелуй истинной любви все-таки работает!              — Жаль, что у тебя она к Сукуне явно не взаимная, — хихикнула та, и Сукуна хмыкнул в ответ.              — Так я и думал, что целоваться лез именно ты. Я прям нарасхват последние сутки, и у женщин, и у мужчин.              — Не понял, а кто это еще тебя кроме меня клеит, а? — Сандар показал на пачку с зеленым чаем, и Сукуна кивнул. — Я пойду и устрою сцену ревности!              Сукуна по-прежнему не понимал, в какой момент Будаев, вроде как нетерпимый к любым проявлениям не-маскулинности, сполз на этот уровень юмора, причем конкретно в отношении своего бывшего вражины, но это всякий раз искренне его забавляло.              Правда, сейчас смеяться не тянуло вообще.              — Да так… катался по ночному городу с Владом Волковым.              Аюна не знала ни о семье Волковых, ни о подробностях преступной рязанской жизни, поэтому ей было все равно — она разложила яичницу с помидорами на три тарелки и опустилась на свой стул у окна. Сандар же потрясенно вытаращил глаза.              — Волков? Тот самый? Епта, ты как с ним вообще закорешился?              — Против своей воли, — Сукуна дернул заусенец. Слишком сильно — полукружье ногтя налилось кровью, капля плямкнула на и без того испачканные джинсы. Сукуна зашипел вроде как от боли — на самом же деле от ярости. Прошлая ночь его так и не отпустила.              — Блин, завидую я тебе, — признался Сандар, неаккуратно поедая яичницу: на майке уже расплывалось неряшливое пятно желтка. Аюна лишь головой покачала и что-то пробормотала на бурятском. — Очень полезную дружбу завел. Я о таком только мечтать могу — пришиться к кому-нибудь типа Шершней, заобщаться с Волковым.              Алиса бы не согласилась со словами Сандара про полезную дружбу.              Сукуна доел яичницу, быстро выпил чай и вымыл за собой посуду. Поймал благодарный взгляд Аюны.              Как немного порой людям надо для радости. Всего лишь пара тарелок, вымытых не ими.              — Кстати, — робко обратилась она, когда Сукуна уже собрался в душ, повесив выданное полотенце на шею. — Я тебе ночью не мешала?              Видимо, взгляд Сукуны отразил его недоумение, потому что Аюна тут же пояснила:              — Я поначалу после захвата банка каждую ночь кричала во сне. Сейчас с психологом работаю… вроде помогает, но иногда все равно случается. Сандар вот просыпается вместе со мной.              — Ты не кричала. Я бы тоже услышал и проснулся.              — А я говорил, работает терапия, работает, — радостно пропыхтел Сандар, возникнув в дверном проеме.              — Говорил он… ты же и пытался меня убедить, что это не сработает!              Сукуна оставил препирающихся Будаевых в комнате, сам размышляя над тем, не завести ли ему запасную зубную щетку — что-то подсказывало, что это была не последняя ночевка здесь.              — Слышь че, кстати, — Сандар походу караулил его после душа. — Мне Димон, мастер наш, пообещал продать свою семерку! Сегодня придет аванс с премией — и можно будет сразу докинуть недостающую часть суммы и ехать к нему за тачкой.              — Норм, — Сукуна ощутил вибрацию телефона и разблокировал экран. — А вот и аванс.              А над смс от банка тут же всплыло сообщение от Влада Волкова.              Блядь.              Сукуна смахнул, не читая. Еще немного покоя, еще немного иллюзии, что ничего не поменялось.              — Опа! Ща сразу Димону напишу. Че, ты сам-то когда Урал брать будешь? Тебе там полюбас жирно капнуло с твоими двойными, — Сандар аж через плечо Сукуне потянулся заглянуть, и тот быстро убрал телефон в джинсы. — А ты че такой загадочный, а? То ли ебанутый, то ли сказочный... я его тут понимаешь ли приютил по доброте душевной, не выгнал в холодную ночь глухую, а он скрытничает от своего бро!              Сукуна лишь глаза закатил.              — Пока не до Урала. Права еще не получил — раз, экзамен только в мае. Надо отдать один старый долг — два. Все, — он натянул куртку, убрал шарф в рюкзак, на секунду задержав на нем пальцы — показалось, что от мягкой ткани пахнет духами Алисы. Или не показалось. — Увидимся на смене.              Сандар зевнул и протянул Сукуне на прощание широкую ладонь. Тот без всякой задней мысли ее сжал, и Сандар ловко притянул его к себе и хлопнул по плечу.              — Ага. Бывай. И Алисе привет, — и как-то ехидненько засмеялся. Тут и Аюна высунулась из кухни и тоже попросила передать привет.              Сукуна дернул лопаткой, на которой остался след прикосновения Сандара — непривычно, когда вот так запросто касаются — и, махнув Будаевым, закрыл за собой дверь.              В Малоохтинку доехал по старинке на попутке. Водитель, пожилой мужик с седыми волосами, пучками торчащими из ушей, всю дорогу ворчал на молодежь, выглядящую как не пойми кто — с татухами, выкрашенными ногтями, с мешками под глазами после трудной ночи.              — Нет бы на работу нормальную пойти, как мы в свое время ишачили! — пропыхтел он, гоняя сигарету во рту из угла в угол. Сукуна дышал через раз — воняло ужасно, будто табак заплесневел. — Я вон на заводе работал, тридцать лет отпахал от звонка до звонка, а ты че? По кабакам кутишь да мамкины бабки просаживаешь, а пацан?              — Ой бля, все. Тормози, — терпение лопнуло. До Малоохтинки все равно остался от силы километр.              — А че такое? Правда зенки колет? — мужик остановил машину на обочине, и Сукуна выскочил оттуда, с наслаждением сделав глубокий вдох, затем наклонился и заглянул в салон.              — Родителей у меня нет, обеспечиваю себя сам. Работаю, к слову, как раз на заводе. Так что твоя правда мне нахуй не всралась, ты во всем мимо. Кроме разве что того, что ночь действительно была трудной.              Даже не стал ждать ответа — двинулся к деревне. Сразу же нацеплял на джинсы колючек, спугнул полевку, удобно устроившуюся в свернутых стеблях травы, и поднял из поля, вдоль которого шел, стаю недовольно галдящих галок. Дождя не было уже больше недели, и все высохло, пыль поднималась облачками от шагов и оседала на и без того не самые чистые кроссовки. Сукуна остановился, закурил и вскинул взгляд к небу — синему-синему, огромному-огромному.              А он такой маленький-маленький под этой бездной. И где-то в этой бездне Высшие наблюдают и наверняка до одури довольны его встречей с Владом.              Сообщение по-прежнему висело в непрочитанных. Сукуна с неохотой достал телефон, выкрутил яркость на максимум и открыл мессенджер. От Алисы не было ни одного сообщения. Сандар скинул какой-то мем. Вит был онлайн, но ничего не писал, как и сестра.              Сукуна решил больше не оттягивать и тапнул по аватарке Волкова — на ней он сидел в обнимку с огромным черным псом-молоссом. Внешне почти безупречная копия Сатору Годжо — сходу сразу отличал лишь разрез глаз, но на снимке они были надежно спрятаны за очками. Холодные, звериные и безжалостные: как бы добродушно ни смеялся Волков, как бы приветливо не разговаривал с Сукуной, но взгляд выдавал его. Эти глаза из самого синего льда совершенно не улыбались.              Первым же сообщением шел файл, и открыв его, Сукуна увидел их ночное селфи. Влад уговорил сделать общее фото, прежде чем высадил его в районе Сандара. На снимке Сукуна был хмур, мрачен и смотрел в камеру исподлобья, а Влад, уже нацепив очки, показывал «пис» и тянул лыбу во все тридцать два.              Следом шел текст.              «Доброе утро! Славно пообщались. Давай как-нибудь повторим?»              «Я так понимаю ответ «нет» ты не принимаешь», — напечатал Сукуна, в раздражении промахиваясь по сенсорной клавиатуре. Вот дался он этому пижону с замашками доморощенного маньяка!              «Почему же, принимаю. Но это будет дорого тебе стоить»              И ебучий подмигивающий эмодзи в конце.              Сукуна глухо зарычал от злобы. Он ненавидел выбор без выбора, ненавидел подчиняться, ненавидел чувствовать себя в уязвимой позиции — и Волков обеспечивал ему это все оптом, с охуительной скидкой, три в одном. Еще и про Алису спросил наверняка не просто так.              — Смотрю, вы очень близки, — передразнил Сукуна Влада мерзким голосом, кривя губы от отвращения. — Поэтому как только у меня появится такая возможность, я с радостью надавлю на тебя через нее, и ты, сука, ласочкой под меня прогнешься и сделаешь все, что я тебе скажу.              Волкову же лишь ответил «Как-нибудь пересечемся». Тот написал почти сразу же довольно двусмысленное «Гарантирую» и зафиналил это несколькими скобочками-улыбками.              Табличка с надписью «Малоохтинское 0,5 км» осталась позади, а перед Сукуной приветливо расстелились разношерстные простенькие домики — отсюда совсем игрушечные, как рассыпанные детской рукой по зеленому ковру. Только ковер — не акриловый ворс и не крашеная шерсть, а густой ельник, поля с луговыми травами и низины, усыпанные мшистыми камнями.              И где-то там, в одном из этих домиков в изумрудном сердце этой земли, была Алиса.              Черта с два Сукуна позволит хоть что-то у себя теперь отнять в своей новой жизни.              Дома он первым делом переоделся, протер куртку и замочил джинсы. Почистив зубы, заварил себе чай. Абсолютно никакой логики: после зубной пасты любая еда и питье становились невкусными, горькими, с отзвуком химозной мяты на языке, но знакомый запах чая успокаивал, заставлял почувствовать себя здесь и сейчас, хоть немного отодвинуть произошедшее на задний план.              Выйти на улицу, сесть на бревно, закрыть глаза и глубоко вдохнуть горячий пар, поднимающийся от кружки.              Понять, что ты дома.              Зашуршала трава. Сукуна даже не глядя знал, кто это.              — Тебе привет от Будаевых.              — Мы утром уже здоровались с Сандаром. Смотри, что он скинул.              Он повернул голову. Алиса подняла на уровень его глаз телефон с открытым чатом. Будаев скинул ей селфи на фоне спящего Сукуны и следом написал «Хотел дибилу этому хуй на лице пририсовать но пожелел»              Единственное, кого мог пожалеть сейчас Сукуна — это учителя Будаева по русскому.              — Сказал, ты завалился глубокой ночью и не дал ему выспаться, — Алиса убрала телефон в карман и нерешительно села рядом, неуютно поерзав. Задержала взгляд на сбитых костяшках. — Можно спрошу?              — Ты уже спросила, — глоток чая прокатился по пищеводу в желудок как-то слишком уж остро и обжигающе. — Да не мнись, говори.              — Как ты… провел эту ночь? Просто Катя очень быстро вернулась, и была одна. Это, если что, не претензия и не попытка контролировать, — Алиса заговорила очень-очень быстро и сбивчиво, глядя перед собой и крутя на вечно израненном пальце какое-то странное кольцо, которого Сукуна раньше не видел. — Всего лишь тревога и попытка понять, все ли у тебя хорошо.              «И капелька собственничества», — так и просилось, язвительное и резкое, но Алиса выглядела в эту минуту такой хрупкой, что Сукуна решил не срывать на ней поганое настроение.              — Точно уверена, что хочешь знать? — губы потянулись в мрачной усмешке, и девчонка потемнела лицом, но упрямо кивнула. — В компании Волкова. Не всю ночь, так, пару часов. Поэтому и добрался до Сандара так поздно.              Алиса неожиданно холодно улыбнулась и встала, явно собираясь уйти.              — Это подло с твоей стороны — вот так шутить. Ты же знаешь о Владе — знаешь то, что я никому, кроме тебя не рассказывала, да и не могу рассказать. И все равно издеваешься.              Сукуна молча открыл чат с Волковым, листнул в самый верх, открыл снимок и повернул дисплей к Алисе. Та пару секунд смотрела, затем выскочила за забор и упала на четвереньки. Ее вырвало.              Что ж, очень показательная реакция.              — Прости, пожалуйста, — пробормотала она сдавленно. — Я не хотела вот так… черт, лучше бы ты со шлюхами развлекался.              Сукуна, если честно, предпочел бы провести эту ночь без приключений вовсе.              До самого вечера они больше не говорили о случившемся. Алиса все так же нервно крутила кольцо, неумело прятала дрожь в пальцах, фальшиво улыбалась Сукуне, Виту, бабке Агафье. Фальшиво прощалась по видеосвязи с Катей, которая должна была ранним утром уже уехать обратно в Питер. Фальшиво благодарила соседей за принесенную для ее рассады подкормку.              Взгляд у нее был при этом неживой, остановившийся и мутный, как у снулой рыбины.              — Я тебе это уже говорил буквально вчера, но ты видимо с первого раза не понимаешь — научись держать себя в руках. Чем больше ты его боишься, тем большую власть Волков обретает над тобой, — не выдержал Сукуна. Был поздний вечер, и они курили напоследок, прежде чем разойтись по своим домам. Он устал смотреть на это бледное лицо, выглядящее так, словно Алиса вот-вот заплачет, устал ловить дрожь в пальцах, устал видеть, как она вздрагивает от каждого шороха. — Влад всего один раз дал тебе посмотреть на настоящего себя, и этого хватило, чтобы ты месяц ходила, как зомби. Ты ничего ему не должна, а если получится найти таблетки где-нибудь на стороне, то есть шанс, что вы больше с ним и не пересечетесь. Да, он чудовище, и теперь ты знаешь, на что он способен, но в мире таких, как он, больше, чем ты думаешь. Даже сосед может оказаться убийцей, садистом и каннибалом, прикинь. И что теперь? Позволишь этим мыслям свести себя с ума?              — А что мне еще делать? — Алиса смотрела неотрывно, словно ждала от Сукуны какого-то откровения, которое вмиг все изменит и переломит к лучшему, но он не умел творить чудеса.              — Ничего, Арису. Ничего не делать, потому что ты не имеешь влияния над этим. Просто прими это, как неотъемлемую часть окружающего мира. Мне казалось, ты после всего пережитого уж точно должна была понять, что жизнь — это конфета с начинкой из дерьма.              — Но как мне держать себя в руках, если Влад уже успел подобраться даже к тебе?              — Это мои проблемы, а не твои. Расслабься. Я выкручусь, — а про себя подумал — ага, если бы ночью он не успел найти к Волкову правильного подхода, то сегодня скорее всего числился бы в списках пропавших без вести. О том, что на склад его везли с вполне конкретной целью, Сукуна понял очень быстро.              Интересно, скольких Влад вот так туда привозил?              — Что вообще можешь о нем сказать? — Алиса подошла вплотную. Сукуна чувствовал тепло ее тела. Слишком интимно и близко, слишком открыто, но шаг назад он так и не сделал. — Каким тебе показался Влад Волков?              Сукуна подумал. Вспомнил пару статей — однажды стало любопытно, что у него за тип личности, и он взахлеб прочитал несколько трудов по психологии.              — Подозреваю, что он близок к высокофункциональному психопату.              — Что это значит? — непонимающе моргнула Алиса.              — Он отлично имитирует человеческие чувства, хотя сам испытывает очень узкий спектр эмоций. Умеет включать обаяние на максимум и прикидываться своим в доску пацаном, но если что-то идет не так, как Влад хочет — он начинает злиться, и палится мимикой и жестами. Еще он, похоже, мнит себя гением, но на самом деле проще и глупее, чем кажется самому себе. Его можно было бы переиграть… но за ним слишком большая власть. Мне не по зубам. Пока что.              — О чем ты? — взгляд карих глаз метался по его лицу. — В каком смысле он тебе не по зубам? Что ты хочешь с ним сделать?              — Да ничего, — отмахнулся Сукуна. Докурил сигарету и убрал окурок в жестяную банку. — Так, рассуждаю. Влад — не тот, кого мне хотелось бы себе в соратники… в этой жизни. Но его стоит держать на виду.              — Держи друзей близко, а врагов еще ближе, да? — сказав это, Алиса сделала еще полшага вперед и почти прижалась к Сукуне. У того пересохло во рту, губы закололо — и в штанах предательски дернулся член.              Пиздец.              Вернуть мысли в нужное русло оказалось не так-то просто, и Сукуна несколько секунд просто стоял молча, словно у него слишком высокий пинг.              Наконец, получилось отмереть.              — Ага, типа того. Ты себя моим врагом, видимо, считаешь? — и выразительно обвел взглядом практически отсутствующее расстояние между ними. Алиса ойкнула и отступила на шаг. Дышать стало легче, но мучительно потянуло следом.              Где-то среди сосен ухнула сова. Над головой дергано заметалась летучая мышь. Деревня готовилась ко сну, ночной лес вокруг, напротив, просыпался и потягивался, провожая солнце и приветствуя узкий серп луны, уже показавшийся с краю неба. Было прохладно, чуть сыро от вечерней росы, и так спокойно, словно зловещий Влад Волков с неестественно доброй улыбкой им обоим просто приснился. Общая галлюцинация — обсудить, посмеяться и забыть, как любой страшный сон.              Но жизнь — конфета с начинкой из дерьма. Сукуна знал об этом лучше многих. И чутье отчетливо говорило ему, что этого дерьма и он, и Алиса дальше хлебнут по полной.                     Руки, вот только-только бывшие юными и загорелыми, с отекшими от работы в поле пальцами, теперь топорщились дряблой кожей и сеткой узловатых синюшных вен. Беспомощно ощупывали стену, покрытую старыми обоями, отходящими по углам: словно то тут, то там через них пыталась прорваться новая жизнь — вот только в этой новой жизни не было места ни для Агафьи, ни для ее безобразных рук.              Она не могла оторваться от собственных ладоней, вертела их и так, и эдак, не понимая, что произошло. Подковыляла к это блестящей штуке в грубоватой деревянной оправе, в которой она отражалась, заохала, трогая лицо, такое же старое и некрасивое, как и руки, завертелась на месте, не понимая, что произошло. Все вокруг вроде бы знакомое, но какое-то все не то. На своем месте — но ощущалось по-другому, пахло не так, душило чувством неправильности.              Агафья подковыляла, почти не отрывая ног от плетеных, штопаных-перештопаных половичков к этой… как ее… которую открывают и закрывают.              Дверь.              Петли, проржавевшие и не смазанные, скрипнули жалобно и тонко, словно плачась на свое безрадостное существование — дурные, что им ведомо об истинной безрадостности? — заскрипели и половицы под шаркающими шагами. И спина Агафьи тоже заскрипела — от натуги, когда она вытянулась, пытаясь заглянуть за угол, где кто-то разговаривал в кухне.              Дети какие-то. Девчонка и мальчишка, одна постарше, второй на несколько лет младше. Агафья их не узнавала. Небось, малые чьи? Только вот что они тогда делают в ее доме?              Девка, впрочем, уже не была ребенком: с утомленным некрасивым лицом и собранными в хвостик грязными волосами странного красного цвета, неестественного и слишком яркого. Со впалыми тусклыми глазами и сведенными вперед плечами, как если бы на ее шее сидел кто-то тяжелый. В ее возрасте обычно уже давно были замужем и кормили сиськой второго, пока первый учился управляться по хозяйству, да кому такая неряшливая карапетина приглянется?              Да и вообще, ты-то что знаешь о тяжести, а, бесстыдница? Агафья только что была юной да баской, с сильным телом и крепкими ногами, пела песни в поле со своими подругами в перерыве от работы, и ей пахло пыльным полем, густо взросшей пшеницей, зеленью невыкорчеванных сорняков и крепким человечьим потом, а теперь превратилась в дряхлую бабку и не понимала, какая она на самом деле настоящая. Вот где истинная тяжесть!              Мальчишка был младше и симпатичнее своей, наверное, сестры. Только калечный, видать — слишком у него были жиделявые ноги, на которых мешковато и нелепо телепались штаны. Катался туды-сюды по дощатому полу в странном кресле с этими круглыми штуками, как же… ну на телегах еще…              Колеса.              Он смеялся, балагурил по-детски взахлеб, то и дело взмахивая руками и ероша густые растрепанные волосы, а девчонка отвечала, не отрывая взгляда от доски, на которой что-то нарезала. Агафья обвела взглядом ту часть кухни, которую видела отсюда, и внезапно на смену растерянности пришла всамделишная ярость.              Это ее кухня! Не ихняя! Семьи Агафьи! Ее матушки, ее батюшки, ее братьев и сестренки! Почему здесь эти дети? Кто позвал? По какому праву?              — А ну пошли вон! — завизжала она, сама испугавшись своего надтреснутого голоса, и осеклась, растерянная. Ребятня вздрогнула, девчонка порезалась от неожиданности, сунула окровавленный палец в рот, глядя на Агафью, вышаркавшую из-за угла, расширившимися глазами.              — Алис, скажи, что дала бабуле правильную дозу, — не сводя с нее испуганного взгляда, произнес мальчуган, и Агафья рассвирепела окончательно.              — Травите меня чем-то, а, звереныши? Мало того, что приперлись в чужую хату и живете здесь, будто так и надо, так еще и меня со свету сжить хотите? Ироды малолетние! Да таких, как вы, розгами лупили и гнали на работу в поля! Прочь отсюда, оба прочь!              И повернулась к буфету, заставленному какими-то предметами. Стеклянная граненая солонка с крупной солью с темными крапинками, большая, сшитая кожевенной иглой, тетрадь рецептов, написанных от руки, деревянная поварешка с резной ручкой — все летело в детей. Девчонка, Алиса эта, пригнулась, прикрылась рукой, отфыркнулась, когда в лицо прилетело скомканное влажное полотенце. Мальчишка неуклюже завертелся на месте, пытаясь откатиться подальше в угол, и Агафья прицельно швырнула в него найденной на полке над буфетом книгой — что-то там о рассаде. Мальчик вскрикнул и закрыл лицо руками.              — Вит! Вит, что ты… покажи, — девичья спина закрыла его от Агафьи, как раз швырнувшей конфетницу — такую же граненую, как солонку, мутную, как осенняя вода в стоячем пруду. Болезненно охнула, когда та тяжело врезалась между лопаток и разбилась у ног на три неровных осколка, но не отошла, продолжила прикрывать собой калеку и неуклюже ворковать, успокаивая его, все еще напуганно всхлипывающего. — Все хорошо, хорошо, это просто ранка над бровью. Сосуды задело, поэтому столько крови. Это не страшно, Вит, я сейчас обработаю, только…              И повернулась к Агафье с такой злостью в прищуре потемневших глаз, что та сделала пару неуверенных шагов назад. Некрасивое лицо словно стало еще более отталкивающим и одновременно налилось силой. На девку не хотелось смотреть — хотелось лишь съежиться, уползти под печку к суседкам и игошам, сидеть тихонько-тихонько, пока не утихомирится эта баламуть в черном от ярости взгляде.              — Это моя вина, — негромко, расставляя каждое слово на свое место, будто книги на полку, произнесла Алиса. — Моя вина, что я пожалела тебя утром и дала таблетки в старой дозировке, чтобы ты не была слишком вялой и сонной. Больше такой оплошности я не допущу. Но бабушка, ты ранила Вита. Вита, своего внука! Он ведь даже не может убежать от тебя! Бабуля, как же так?              — Я вас не знаю, — отрезала Агафья и споткнулась взглядом о фотографию на комоде. На нем она была моложе, с лицом, не изрезанным морщинами так безвозвратно глубоко. Стояла в вязаной кофте на фоне осенних берез в окружении этих детей и еще двоих постарше — женщины и мужчины. Что-то слабо шевельнулось в мозгу и тут же погасло, но она на мгновение затревожилась — а вдруг то правда ее внук, а она с ним вот так?              Да ну. Ну нет уж. Она ведь совсем еще девочка сама, даже замуж-то выйти не успела…              Фотография была другого мнения.              Алиса продолжала стоять перед Агафьей, закрывая собой тяжело дышащего мальчика, прижимающего ладонь ко лбу. Смотрела уже без прежнего гнева, просто сердито и печально, и от этих глаз — старее самой Агафьи, измученнее ее больных коленей, тусклее покрытой пылью керосинки на тумбе — стало не по себе.              — Не мои вы! Не мои! Чужие! — проскрипела она отчаянно и бросилась со всей возможной быстротой из дома. Не сразу даже поняла, что осталась в тапочках. Подумала — вот сейчас вернусь да переобуюсь — но куда там. В избе они, эти двое, незнакомые и осуждающие.              Кажется, это больше не дом Агафьи.              А где он тогда? Куда идти? Где теперь ее место?              Вокруг раскаталась пестрым ковром деревня, за деревней стелилось поле, с другой стороны лес недобро оскалился на Агафью в вечерних сумерках. Все близко-неблизкое ей, перепаханая точно плугом память подводила. Увидеть бы кого! Но все сидели по домам — может, ужинали, а может, еще какие дела были, только свет горел по окошкам приземистых, словно присевших на корточки избушек. Только дети еще были на улице — замахали ей руками, и Агафья заторопилась от них подальше, к лесу поближе. Пусть он укроет ее от чужих взглядов, от детей незнакомых, от внимания их стесняющего и душащего!              Пробегая мимо крайнего у опушки дома, она остановилась так резко, что набрала полные тапочки сухой земли и колючек. Агафья во все глаза рассматривала парня, все лицо которого было покрыто наколками. Тот с широким замахом, сцепив зубы до желваков, косил траву — так же, как привыкла сама Агафья, литовкой, и его непривычная ее подслеповатому глазу, слишком современная одежда не вязалась с ней.              Парень поднял на нее взгляд и недобро прищурился. Агафья охнула: в полумраке сгущающегося вечера блеснули два багровых уголька. Скорее отвернулась — а ну как еще и рога прорежутся и копыта застучат?              — Ох ты ж! Чур меня, чур! Нехрись ты! Антикрист! — она торопливо перекрестила его, но тот лишь едко улыбнулся. Она зажмурилась в страхе, что он вот-вот покажет язык, и тот будет раздвоенным, как у змея, и снова перекрестила — теперь уже себя, двоеперстием вычертила лучи от лба к паху, от правого плеча к левому. Приоткрыв один глаз, увидела, что ухмылка так никуда и не делась с расписанного точно пасхальное яйцо — какое богохульное сравнение, Агафья, да это же бисяк настоящий! — и с по-девичьи тонким криком бросилась в лес, раздирая о колючие ветки руки, щиколотки и юбку и чувствуя спиной тяжелый как чугун взгляд.              Очень скоро вокруг стало совсем темно, и Агафья брела в пологий овраг почти наощупь, хватаясь растопыренными пальцами за шероховатые стволы молодых сосенок. Под ногами голодно чавкнуло, и она торопливо засеменила назад — мелко-мелко, тихо-тихо. К топи пришла, дура старая, а топь и рада была поздней гостье — вон как застелился туман, вон как засветились блудячьи огоньки.              — Не возьмешь, проклятая, — прошептала Агафья. Почувствовала, как ноги снова увязают, и сделала еще несколько шагов назад, к деревьям. Тапочки каким-то чудом все еще держались на отяжелевших ступнях, но под юбку уже забрался сырой холод, выстужал вспотевшую от страха шею, кусал обвислую грудь под распахнутым воротом злее голодного дитенка.              Память начала возвращаться, и Агафья тихонько застонала, упершись ладонями в колени. Те тут же заныли — и тогда еще яростнее вгрызлась в ее больное и немощное тело коварная весенняя стынь.              Однажды она уже вот так заблукала в лесу. Аукала, плакала, девочкой совсем еще глупой — не помнила, с какой стороны растет мох, не взяла из дома отцовский компас с гнутой стрелкой и лишь звала, звала до сорванного голоса. Ее нашли на следующий день в корнях старого дуба, где она спала, свернувшись по-кошачьи в клубочек: всю грязную, с веточками и сухими лишайниками, забившимися в пушистые растрепанные волосы, чумазую от ягодного сока и травы.              Сейчас ее некому искать. Она Витальку ударила, правда, что ли? Алисонька наверное дома ругает ее на чем свет стоит, костерит старую выжившую из ума Агафью, не до безумицы ей, и без того беда за бедой. Некому идти за Агафьей в густой подлесок в ваксовой темноте — даже луны и то нет сегодня на небе, все замарано тучами.              Тут и помрет она, помрет вот так глупо и совсем одна.              Агафья, вытянув руки, вслепую добралась до какого-то поваленного дерева и тяжело опустилась на него, вытянув ноги. В правую ногу тут же ступило, в колене хрустнул хрящ.              Или то хрустнули ветки позади нее?              Насторожившись, она прислушалась. Все затихло, лишь шевелились слабо листья, словно деревья говорили между собой о кулёме, пришедшей за своей смертью.              Только успокоилась и приготовилась ждать — не спасения, а освобождения — как позади снова захрустело, и сердце, почти остывшее, совсем уставшее, напуганно заколотилось о ребра: а коли зверь какой?              — Да и пущай, — прошептала Агафья, храбрясь. — Хоть помру быстрее. Только бы Алисушка с Виталиком еще одно искореженное тело потом не хоронили… не выдержат ведь.              К ней кто-то шел, уверенным, твердым шагом — чутко обходил топь, крался по прошлогодней листве, даже не цеплялся за острые вездесущие ветки терновника. Так идет хищник: спокойно, размеренно, когда знает, что добыча уже никуда не денется.              Агафья закрыла глаза, прижала озябшие ладони к груди и зашептала молитву.              — Бабуля! Иди домой! — Алиса стояла на пороге: руки в боки, очи долу, нога раздраженно отбивает дробь по щербатому трухлявому дереву. — Бабушка!              Обвела сердитым взглядом деревню: никого. Ну, наверное, к кому-то из подруг зашла. К бабе Маше или к бабе Стеше. Или к кликуше этой, что живет почти на границе деревни с полем. Бабуля в последнее время часто навещала эту Нину, хоть Алиса и качала на это головой, не понимая, как строгое старообрядчество уживается в этом месте с верой во всякую нечисть.              Вздохнув, Алиса накинула поверх легкого домашнего платья ветровку, сунула ноги в резиновые сабо и пошла искать бабушку. У бабы Маши ее не оказалось — не страшно, значит, сидит у Стеши. Но та лишь руками развела: весь день провела дома с невесткой и внучкой, пересаживая рассаду в стаканчики, скрученные из старых газет.              Нина отрешенно взглянула на Алису, пока та в дверях расспрашивала домашних о бабушке. Тревога уже билась в висках, стучала по ребрам, верещала в ушам участившимся пульсом: беда, беда, беда! Хоть ты всю деревню обойди, а бабушки не найдешь!              — Ушла Агафья, — проскрипела не Нина — икотка, и Алиса похолодела то ли от голоса этого ненормального для немолодой женщины, то ли от ее страшных слов. — Ушла в лес, спустилась в овраг, добрела до топи. Дальше не вижу, не знаю, не чую ее. Не чую Агафьи.              — Алиса, ты только не пережи… — она даже не дослушала, что ей говорила тетя Наташа, принявшая Нину в свою семью и ухаживающая за парализованной, как за родным человеком. Опрометью бросилась к лесу, но на полпути спохватилась: много она там находит, в такой-то одежке и обуви, да еще и без фонарика?              — Дура, дура, дура, — каждое слово — контрольный в лоб, иголка под ноготь, лезвие к горлу: голову с плеч. Как могла не подумать, не предвидеть, не быть готовой, что бабушку перемкнет? Какие к чертям подруги, если она совсем, вообще ничего вспомнить не могла?!              Сгинет бабушка в лесу, станет еще одним ее призраком, и будет преследовать Алису и во сне и наяву: безалаберная ты недотепа, с таким простым — и не справилась. Бабушку свою уберечь не смогла, за старым ребенком не доглядела.              Алиса ненавидела себя за собственную неосмотрительность, жрала заживо, кусая там, где больнее тоньше: никакой жалости к раззяве и тупице.              Влетела в дом, зацепившись носком за порог, чуть не пропахала носом пол, торопливо сбросила легкую ветровку, сцапав с вешалки более теплую куртку. Зашарила по окну в поисках маленького фонарика — где-то здесь лежал, Алиса подсвечивала себе им дорогу в туалет по ночам. Не нашла, выругалась, прикусила до крови губу, чтобы не заплакать зло.              — Лисуня, ты чего? — выкатился к ней в коридор недоумевающий Вит, моргая, как сонный совенок. У него ныла бровь и немного болела голова после удара: Алиса наложила трясущейся рукой несколько стежков шва по видео какого-то врача, капнула под него перекисью и для надежности еще прилепила сверху пластырь, и за всю эту экзекуцию брат ни разу даже не пикнул, хотя наверняка было больно.              Сейчас ему станет еще больнее.              — Бабуля ушла в лес. Ушла в лес, а я не проследила!              — Твою мать, — Вит побледнел. Споро подкатился к кладовке, зашуршал в ней, застучал, перебирая что-то на пыльных полках. — Сестрен, вот, держи. Поисковый фонарь папин, старый еще. Батарейки сразу проверь.              — Работает, — Алиса чуть не ослепла, случайно включив фонарь, направленный прямо в лицо. Заморгала, на ресницах повисли слезы. — Вит, может термос сделать с чаем, чтобы бабушку было чем горячим отпаивать?              — Алиса, — серьезно произнес тот. — Если ты сейчас же не поторопишься, бабулю придется не отпаивать, а отпевать. И соседей с собой позови! Чем вас будет больше, тем лучше.              Короткий кивок — волосы прилипли к взмокшему лицу, над верхней губой выступила соленая влага, трещинки и ранки тут же защипало болюче. Алиса утерла рукавом пот и слезы, вжикнула молнией на куртке, прищемив кожу подбородка, сжала фонарь крепче, толкнула дверь ладонью… и застыла.              Сукуна тоже застыл, подняв кулак и явно собираясь постучать.              — Бабушка пропала, — почти онемевшими губами вытолкнула из себя Алиса. Уже открыла рот, готовая кричать, выть, хрипеть о помощи: пожалуйста, прошу, умоляю, хочешь, на колени встану перед тобой, только найди, приведи, ты сильный, быстрый, лучше меня — но Сукуна ее опередил.              — Эта?              И сделал шаг в сторону. А за ним обнаружилась бабуля — дрожащая, пуганая-перепуганая, растрепанная. Кутающаяся в куртку Сукуны и нервно на него косящаяся.              Родная.              Живая.              Алиса обхватила ее руками, обнимая, ощупывая, убеждаясь, что она настоящая. Из соседних домов к ним спешили соседи — сами шли, без ее клича даже: видать, кто-то кому-то сказал или позвонил, и вот, собравшись и вооружившись фонариками, торопились к хатке Лидвинских люди, готовые помочь.              А помощь уже и не была нужна.              Не отпуская бабушку, Алиса объясняла соседям, что все закончилось хорошо, Агафью привели привели домой и она цела и здорова. Сейчас выпьет горячего чая с медом и малиновым вареньем, попарится в баньке, которую Алиса наскоро растопит, и ляжет спать на свежие простыни. Накроется подогретым у печи одеялом — старые люди мерзлявые, и бабушка не исключение, даже в теплые дни, бывает, кутается в шаль. Под ногами крутился Вит, то и дело трогая и гладя бабулю, словно тоже убедиться хотел, что она настоящая, а не мираж. Даже испугаться, казалось бы, толком не успел — а вон одно только слезы украдкой вытирает.              — А кто ж Агафонюшку нашу домой привел? — растолкала всех баба Маша. — Кого нам благодарить, за кого Богу помолиться перед сном?              И только тут Алиса поняла, что нигде не видит Сукуну. Вит дернул ее за рукав и шепнул:              — Он почти сразу ушел, как люди собираться стали.              Бабушка чихнула, и Алиса, наспех сказав, что это был ее сосед, попрощалась с соседями и пошла ставить чайник, одновременно водя глазами по комнате в поисках теплой шали. Оказалось, Вит уже сделал это, и даже пиалочку с вареньем достал из холодильника. Шаль обнаружилась на спинке любимого бабушкиного венского стула.              Все, казалось бы, кончилось хорошо, но вина по-прежнему кусаче вилась вокруг Алисы: а ведь могло быть по-другому! И помогла не ты вовсе, а чужой человек, а ты проворонила.       Улыбаясь, заваривая чай, воркуя с бабулей и подкладывая ей варенья, а позже, натирая худую морщинистую спину вязаным мочалом, Алиса все грызла себя и ругала. Вина множилась, набухала, как тесто в деревянной кадке — то одним бочком вывалится оттуда, то другим, и, будто Алисе до этого мало было, виски прострелило короткой мыслью, от которой стало еще хуже.              Она даже не сказала Сукуне спасибо.              Он ушел домой, не услышав от нее ни единого слова признательности. Вот сейчас Алисе так жгуче хотелось встать на цыпочки, обнять его за шею, расцеловать в щеки, взяв лицо в ладони и благодарить, благодарить и благодарить, но было поздно. Им завтра на смену в день — Сукуна наверняка уже спит. Когда она вела бабушку в баню, свет в соседнем доме уже не горел.              «Ты не просто идиотка, ты еще и неблагодарная идиотка», — царапнуло изнутри по горлу, и Алиса болезненно сжалась. Бабушка вдруг охнула.              — Внуча, ты ласковее, а, со старым-то человеком. От души теранула мочалкою.              — Прости, — хотелось добавить «за все». И перед Сукуной извиниться.              — Не нравится он мне, — бабуля словно прочитала ее мысли. — Все равно не нравится, Алисушка. Не то с этим Сукуной что-то. Но… он молодец, отвел меня домой. Я думала, поди зверюга какая — а тут он возьми и высунись со своими этими зенками страшными краснючими, прямо из-за еловых лап, ну сущий чертик из табакерки! Я думала, прямо там Богу душу отдам. А он убедился, что я ничего себе не сломала и могу идти, сунул свою куртку в руки и повел за собой. Я-то чуть в болотину не влезла по темноте… а раньше леса эти знала, как свои пять пальцев, — бабушка растопырила плохо гнущуюся пятерню, всмотрелась в нее, и вспомнились слова икотки про топь.              Алиса между тем намыливала волосы бабушки. Ее гордость и внучкина зависть: даже к старости Агафья сохранила хоть и совсем седую, но роскошную, густую косу, в то время как ее внучка стыдливо собирала пережженые и сухие пакли в крысиный хвостик.              Не выиграла она в генетическую лотерею. И в жизненную тоже. И в обычной всегда проигрывала, сколько бы ни покупала еще в детстве билетиков на карманные деньги, как бы яростно ни терла закрытые фольгой цифры ребром железной двухрублевки.              Кому-то монетки приносят деньги, много-много — потрешь удачно, и вот оно, почти у тебя в руках. Алисе же пригодятся разве что положить на закрытые глаза да отправить в последний путь.              — Может, это была бы и не худшая смерть и зря я так в лесу испугалась, — удивительно взвешенно и спокойно произнесла вдруг бабушка, когда Алиса уже поливала теплой водой ее плечи напоследок.              — О чем ты, ба? — она так глубоко ушла в свои мысли, что до нее не сразу дошло, что именно она только что услышала.              — О том, что все равно скоро умру, и умру наверняка тяжело и для себя, и для вас. А так заснула бы в лесу — говорят, замерзая, люди видят чудесные сны. С Володенькой бы встретилась наконец. Танюшу бы обняла. Наверняка они там вместе, ваши мама и папа, ждут меня.              Алиса слушала с комком в горле и колючей щекоткой у переносицы. Больше всего она боялась, что бабуля сочтет себя неподъемной ношей для своих внуков. Упустила момент, когда это все-таки произошло.              — Мне не в тягость о тебе заботиться, — уверенно сказала она, проглотив кислые слезы, затолкав их в глотку так глубоко, чтобы даже не смели оттуда подниматься кипучей волной. — Я сильная, так что справляюсь хорошо.              — Ты умница, Алисушка. На тебе и Вит, и я, и ты еще и ухитряешься хоть немного, но жить. Но это все не то. Нельзя жить по чуть-чуть, на пробу, трошки, когда ты такая молодая. Я вон всю жизнь других на горбу тянула — сперва младшеньких, затем маму, а после и муженька своего, чтоб ему на том свете хорошо икалось. Как думаешь, счастлива ли была?              Алиса пожала плечами, внутренне боясь ответа и заранее его зная. Зная, какие выводы бабушка захочет из этого до нее донести.              — Никакого нет счастья в том, чтобы свою жизнь, и уж тем более звонкую молодость на других разменивать.              — У меня жизнь только началась и молодость долгая, — отмахнулась Алиса, молясь, чтобы этот разговор, скорбь как она есть, закончился поскорее.              — Не будь дурой, внучка, — неожиданно строго сказала Агафья и направилась к выходу. Колыхнулась дряблая кожа на руках, когда она дернула на себя с неожиданной силой дверь предбанника. За бабушкой на подсохшем полу оставались влажные следы. Обернувшись, она поджала губы, разглядывая Алису. — Молодость заканчивается быстро. А ты выглядишь старше своих лет, потому что долга на тебе навешано немерено, и каждый день, что ты отдаешь мне, равен неделе из твоей жизни.              — И что ты мне предлагаешь? — обессиленно привалилась к дверному косяку Алиса, сделав за бабушкой несколько шагов. Предбанник обдал прохладой, соски тут же затвердели, по плечам побежали мурашки. Она опустила взгляд, рассматривая небольшие растяжки на груди, бедрах и животе, впадину пупка, россыпь родинок, аккуратно выбритый прямоугольник волос на лобке — для кого продолжала приводить себя в порядок из раза в раз, непонятно, секса не было с зимы и не будет еще долго. Согнула одну ногу, напрягла мышцы икры, рассматривая, как те проступают, заметила новые переплетения тонких капилляров, змеящихся под кожей — скоро мазь от варикоза перестанет помогать, придется опять идти к флебологу.              И вокруг только тернии, тернии, тернии, блять. Когда уже звезды?              — Предлагаю тебе не цепляться за то, что едва дышит и готовится уйти, — Агафья смотрела так твердо, словно не она сегодня не могла вспомнить ни себя, ни внуков, ни родную деревню, словно не она убежала в лес и не знала, как оттуда выбраться. — Когда придет момент проститься, отпусти.              — Бабушка, у меня же другой семьи нет, — Алисе казалось, что ее затянуло в водоворот, и кружит, кружит, кружит, и вдохнуть никак нельзя — захлебнется. — Только ты и Виталий. Но он еще мальчишка, и…              — И вам друг с дружкой эту жизнь жить тоже не навсегда, — отрезала Агафья. — С ним ты тоже не насовсем, он самостоятельным мальчиком растет.              — И с кем мне тогда остаться? — растерянно спросила Алиса, опустившись в кресло и наблюдая за тем, как бабушка промокает волосы полотенцем, сгоняет отдельные капли в струйки-ручеечки, и те впитываются в махровую ткань.              — С собой, внучка. С собой. Мы приходим в этот мир в одиночестве, и, что бы ни случилось, именно с собой и будем тянуть свою лямку до самого конца. Я так никогда не жила — чтобы в мире с самой собой. И матушка моя так не жила. И бабушка, и прабабушка — да все они так мира в душе и не нашли. Отыграйся за всех нас, внуча, найди его и не цепляйся за отжившее.              Алиса больше не выдержала этого. Кинулась к бабушке, обняла за морщинистые плечи, задрожавшие от мягкого смеха, поджала губы, стараясь не реветь, как ребенок.              — Ну вот чего ты начинаешь, ба? — засопела она возмущенно, отстранившись и упрямо сдерживая слезы. — Ты у нас еще ого-го! Крепкая вон какая, до леса добралась, в овраг спустилась. Я бы все ноги переломала.              Агафья снова засмеялась — сияние рассеялось из удивительно ясных сейчас глаз, разошлось по морщинкам, подсветив лицо и сделав на мгновение бабушку совсем юной. Она ласково погладила Алису по волосам, наклонила к себе, обхватив ладонью ее голову, поцеловала в макушку. И сказала легко-легко, будто сообщала о погоде за окном:              — В мае умру.                     Покупку семерки пришлось отложить на несколько дней — Дима уезжал из города по семейным делам как раз на этой самой семерке. Зато когда вернулся, первым же делом набрал Сандара, и уже через пару часов тот держал в жилистой ладони заветные ключи.              — Если вдруг в движке застучит, пиши, я тебе дам контакты своего автомеханика, — наставлял Дима напоследок, шустро пересчитывая нал. Купюры порхали между пальцев — оп, и будто их и не было. Фокус. — Так-то ласточка надежная, но бывает, кобенится.              — Понял, — кивнул Сандар, любуясь гладким выкрашенным в белый-умри-с-тряпкой-цвет боком. Кончики пальцев покалывало от желания скорее коснуться руля, погладить набалдашник коробки передач, пробежаться подушечками по приборной панели. Сандар уже за малым не сел в машину, чуть не забыл попрощаться с Димоном, когда тот окликнул его. — А? Чего такое?              — Мы на майские ж собираемся, как всегда? Обычной компанией нашей?              Сандар поскреб шершавый подбородок.              — Ну да. Традиции нарушать нельзя и все такое, хуле.              — А этого… Сукуну звать будем? Я б и без него обошелся, но девчонки хотят наладить с ним мосты.              — Это только через Алискин труп, — буркнул себе под нос Сандар. Дима не расслышал. — Да позовем, позовем. Ты, короче, просто как обычно создай чат и его туда добавь, а я объясню ему че к чему. Нехуй это вот от коллектива отрываться.              — Да он просто работает всего ничего, а мы обычно стараемся звать тех, кто хотя б годик продержался, — Димон потянул за вылезшую из шва ниточку на рукаве рубашки и крепко выругался, когда тот начал распускаться. — Алиску вон исключением только сделали, пригласили через полгода всего. Но она заслужила, работала на износ.              — Я помню, — кивнул Сандар. — А Рёмен наш че, нет, что ли? Вон по двойным сколько ходит. Ебашит без вынимачки.              — Зовем, сталбыть, — и Димон протянул на прощание ладонь.              — Зовем, — Сандар с размаху хлопнул по ней, сжал, резко тряхнул. В этом не было ни капли неприязни, негатива или злости — просто вот так, широко и от души он все делал с теми, к кому был расположен.              Сперва он просто катался по городу, сжигая бензин впустую, но по-другому просто не мог: страшно хотелось радоваться, распиздеть всему миру, что сбылась давняя мечта Сандара.              Мамке бы похвастаться… интересно, оценила бы она, будь жива? В детстве она часто трепала сына по голове и говорила, что вот он вырастет, сядет за руль и будет совсем взрослый, совсем большой. Почему-то для мамы это было мерилом взрослости. Может, потому и Сандар так хотел себе машину?              Покатал бы Аюну, но она сегодня была на смене. Сандар поехал к ней — хоть покажет ласточку свою, ну и кассу немного поднимет. Аюна, наплевав на все регламенты, радостно замахала ему из окна обслуживания авто, показала большой палец. Сандар расплылся в счастливой улыбке, на душу словно меда плеснули.              — Жаахан эгэшэ, сделай шаурму, а. Жрать хочется дико, так с утра волновался перед встречей с Димоном, что завтрак вообще не шел на ум.              — Большую, с картошкой фри и без кетчупа? — уточнила Аюна, зная его предпочтения. Сандар кивнул. Попытался сунуть ей чаевые, хотя тут так не полагалась, и Аюна возмущенно оттолкнула его руку:              — Дурак! У нас бюджет общий!              Ну, в этом она была права. Но все равно хотелось побаловать мелкую.              Держа шавуху в одной руке, второй Будаев набирал сообщение Сукуне. Хвастался покупкой, дразнился, что тот все еще как лох, не на своих колесах. Но так и не отправил: посмотрел на время, когда он был онлайн, и нахмурился. Давненько, несколько часов назад. Хотя выходной ведь, можно и позависать в сети. Интереса ради проверил Алису — практически минута в минуту с Сукуной.              — Вы че там, ебетесь что ли, — проворчал Сандар. Откусил здоровенный кусок и принялся яростно пережевывать. Шкурка от помидора прилипла к небу, и он безуспешно гонял ее языком битую минуту, пока не психанул и не полез в рот пальцем.              Тянуло еще кататься. Еще, еще, еще. Разогнаться до неприличия, до ветра в ушах, опустив стекла, до привкуса пыли на губах.              Разогнаться можно было только за городом.              А почему бы не съездить заодно к этим двоим? Алиса говорила, они живут в Малоохтинке? По карте не так уж и далеко, приключений на двадцать минут, приехал и уехал. Надо только заправиться.              На заправке перед ним была лишь одна машина. Оттуда вышел высокий пухлый парень с нежными чертами лица и длинными волосами, собранными в хвост. Сандар аж прищурился, пытаясь понять, не баба ли. Не, точно мужик — вон, щетину на шее недосбрил. И сисек нет, а пузо наоборот имеется.              И татухи по всем рукам. Даже шея забитая была — не просто узорами, как у Рёмена, а прям рисунками какими-то. Розы там, черепа, шипы всякие.              Пидорство, одним словом.              Стиснув пальцы на руле, Сандар мрачно поиграл желваками, не сводя взгляда с парня. Тот отогнал машину и остановился около туалета, зашел в кабинку с буквой М. Сандар покрутился по сторонам — за ним никакой очереди, можно было быстро выскочить из машины и пару раз пихнуть этому уроду в панамку, ибо нехуй.              Ладони сжались в кулаки в предвкушении, когда во рту вдруг стало кисло, а в голове тяжело.       Бля. А вдруг он тоже норм поц? Ну вот как Сукуна? Сандар разбил ему татуированную ебучку еще зимой, а стыдом от этого прошибало до сих пор, аукаясь вот уже несколько недель. Если Сукуна однажды решит ему все-таки вернуть этот должок, Сандар даже отбиваться не будет, честно примет каждый удар.       Может, и этот патлач на самом деле ровный поцык, и где-то у него тоже есть свой бро вроде Сандара? Своя жизнь какая-то, стремная наверняка, но ведь есть. Близкие тоже есть. Какое право Сандар имеет влезать?       Да и Карен бы не одобрил, сам говорил...              — Стремные вы все какие-то и непонятные мне нихуя, — проворчал Сандар. Вышел из семерки, оплатил бензин, вставил заправочный пистолет. Парень вышел из туалета, подтягивая свободные штаны, сел в машину и тронулся. Сандар проводил его взглядом — езжай, родной, езжай.              Он тоже поедет.              Малоохтинка оказалась обычной деревенькой. Ну такой, уютной в меру, хоть и с отвратительной разбитой дорогой.              — Ох и намучаешься ты с моциком тут, — пробормотал Сандар, думая о Сукуне и в очередной раз сыграв в детский аттракцион «В ямку — бух». — Может и к лучшему, что ты пока на своих двоих.              День сегодня был погожий, теплый, и народ возился на улице, кто-то стоял задом кверху на грядках, кто-то подкрашивал наличники. На старой бане перекрывали крышу, дети пытались на пыльной земле начертить классики крошащимся мелом.              — Эй, добрые люди, — Сандар притормозил у одного дома, где курили два немолодых мужика. — Здорово! А не подскажете, где тут живет Алиса Лидвинская? И этот еще, Рёмен Сукуна.              — А дальше езжай, к лесу. Там сразу найдешь, — и оба засмеялись отчего-то. Сандар не понял причины смеха, но поблагодарил и двинулся по дороге дальше, к громаде темнеющего ельника.              Через пару сотен метров стало ясно, что мужики имели в виду. У одного домика — судя по тому, что из него вышла Алиса с большим подносом, полным стаканов с мутноватой жидкостью, это было ее жилище — была настоящая движуха. Что-то строилось, или ремонтировалось, причем за домом. Сандар припарковался у забора, вышел, оглядываясь с любопытством. Из-за угла как раз вырулил Сукуна, что-то протянул высокому крепкому старику с окладистой бородой, спросил. Пока слушал ответ, обвел коротким взглядом пространство вокруг и заметил Сандара.              — Че тут у вас происходит? Я вот машину себе купил, — он решил не тянуть кота за яйца, сам подошел. Мужик протянул ладонь, Сандар потряс ее почти механически: простой жест приветствия, у-ти-ли-тар-ный, так, кажется.              — Круто, — каре-багровые глаза обвели силуэт машины, Сукуна хмыкнул. — Мы беседку ремонтируем у Арису.              — Рома! — окликнули его, и Сандар, приготовившийся уже к кислому ебалу коллеги, удивился, когда тот спокойно отозвался.              — Мне работать надо, — только и сказал. И скрылся за углом.              А Сандару ж любопытно стало. Оттуда доносилась музыка и нестройный хор мужских голосов. Пели что-то такое, известное. Про коней привередливых.              И он пошел за Сукуной, обогнул дом и остановился, рассматривая открывшуюся ему картину.              Там было человек восемь: не все активно работали, кто-то пил квас, разлитый в стаканы, кто-то отдыхал, облокотившись на забор. Сукуна что-то активно обсуждал с тем стариком, тот качал головой, тыкал в доску и зачем-то бил по ней ребром ладони.              Некоторые пели, сев прямо в траву вокруг мальчишки с гитарой. Сандар не сразу понял, что тот в инвалидном кресле. Что-то во внешности пацана неуловимо напомнило ему об Алисе, но та ни разу не упоминала, что у нее есть брат, да еще и инвалид.              С другой стороны, а Сандар разве спрашивал?              — Привет, — раздался за спиной ее голос, и он оглянулся, заулыбался. Алиса первая обняла его — осталось только руки развести пошире и затем крепко обхватить ими ее плечи. — Твоя машина стоит, да? Поздравляю с покупкой!              — Спасибо, — и все, больше не знал, что ей сказать. Не подъебешь же, как Сукуну? И не выспросишь, че не признавалась, что у нее брат калека. И уж точно не возмутишься, что его на помощь не позвала.              Хвастать машиной вдруг показалось по-детски мелочным.              — Мы тут… заняты немного, — смутилась Алиса. — Я как раз обед готовлю на всех. Хочешь, и тебя накормлю.              — Кто не работает, тот не ест, — бросил прошедший мимо с досками на плече Сукуна, и Сандар ни капли не обиделся и не разозлился.              По факту, че.              — Хочу, — ответил он Алисе и скинул спортивную куртку на забор. — Пойду пока заработаю себе на обед.              Алиса улыбнулась с таким теплом, что рот непроизвольно сам растянулся в ответ. Сандар деловито направился к мужикам.              — Примете еще одного работника в свою бригаду?              Те одобрительно загудели. Кто-то хлопнул по плечу, кто-то стиснул ладонь своими. Даже Сукуна чуть заметно дернул уголками губ.              Работа закипела.              Закончили с беседкой под вечер: небо уже подцветилось с одного края пурпурным, хотя солнце стойко противилось попыткам загнать его за лес, и упрямо светило изо всех сил. Сандар чувствовал по жжению сзади на шее, что загорел сегодня не на шутку, да и остальные тоже выглядели на пару тонов темнее, чем несколько часов назад.              — Давайте может отметим? — предложил Паша.              — Да, шашлычка бы неплохо, — зажмурился от удовольствия Сандар, но к его удивлению, многие покосились не то чтобы возмущенно, но с явным недоумением.              — Так Пасха же только в следующее воскресенье, — произнес кто-то, и Будаев почесал репу. Теперь уже он ничего не понимал.              — И че?              — Сандар, здесь многие соблюдают Великий пост, — пояснила Алиса, поглаживая ладонью гладкие обструганные доски, выкрашенные ею самой морилкой в красивый ореховый оттенок. — Это же деревня старообрядцев.              — Молодежь не вся такова, — подскочил еще один парнишка, Женя, вроде. — Мы вот не постимся!              — Ну с вас за это спросят там, — с укором произнес староста деревни, тот самый мужик с внушительной бородой, и указал пальцем в быстро темнеющее небо.              — А мы договоримся! — крикнул еще кто-то из ребятни, и грянул смех. Староста лишь головой покачал, но беззлобно.              С шашлыками не задалось — не оказалось подходящего мяса, да и на маринад не было времени, но никто не огорчился, все потащили в беседку кто во что горазд. Кто соленья, кто курицу, кто самогон. Алиса вынесла огромную кастрюлю с вареной картошкой, присыпанной молодым укропом и политой ароматным маслом, и Сандар поспешил к ней на помощь, но кастрюлю увели прямо у него из-под носа. Конечно, Сукуна, мати его ети! Ну кто ж еще, как не он.              А Алиса, кажется, и не против была. Только смущалась отчаянно и краснела, путаясь в собственных ногах.              Сандар лишь глаза закатил на это. Как подростки оба, ну честное слово.              С другой стороны, достанься Алиса не Рёмену, а ему, он бы наверняка вел себя и похуже, и тупил бы безбожно.              Одна из местных девушек, кажется, невеста Паши, принесла уличную гирлянду. Ту в несколько рук шустро развесили по периметру беседки, и уже не так страшна стала наступающая на пятки темнота. Вит — калека и впрямь оказался младшим братишкой Алисы — снова наигрывал на гитаре, что-то без слов, немного грустное и лиричное, а сама Алиса вместе с подоспевшими девчонками расставляла тарелки. Тех не хватило — и вот жители уже спешили со своими тарелками, стаканами, столовыми приборами, шумели, прикидывали, как будут умещаться в не самой большой беседке. Места хватит всем, обязательно хватит — в тесноте да не в обиде, но пока все в шутку занимали очередь друг за другом: мол, сперва старшие едят, а следом кормится молодежь, в два захода чтоб!              Соседи приволокли баян, горластый мальчишка лет семнадцати уже распевался частушками. Из дома Алисы застенчиво выглянула невысокая старушка с длинной седой косой, перекинутой через плечо.              — Ба, иди к нам, — Алиса сама заспешила ей навстречу, поймала взгляд Сандара и улыбнулась: — Это моя бабушка, Агафья. Можно прямо так и называть: бабушка Агафья.              — Здрасьте! Я Сандар, — сухонькая ладонь, больше похожая на птичью лапку, утонула в его медвежьих грубых лапищах и на миг стало совестно за все эти мозоли, грязные ногти и шероховатые, точно наждак, пальцы, но Агафья лишь приветливо погладила костяшки.              — Рабочие руки. Хорошие. Мужские.              И как-то попустило.              От тарелки, полной еды, поднимался дымок. Сандар, обжигаясь до слез, ел жареную курицу, гуляш и картошку, запивая то квасом, то компотом, и заедая это все грибами с луком и солеными огурцами. За столом то и дело вспархивали шуточки — беззлобные, простые, как и собравшиеся здесь люди. Сукуна мог бы показаться здесь совсем чужим и лишним: нелюдимый, отстраненный, с вечно упрямо поджатыми губами, но как бы не так. Сегодня даже он казался совершенно нормальным, обычным человеком. Сандар поглядывал на коллегу и, кажется, друга — и усмехался в сторону.              Сукуна должен быть на их посиделках в честь майских праздниках. Без него вечер получится неполным.              Димон словно мысли его прочитал: телефон в кармане куртки пиликнул, оповещая о создании чата на несколько человек. Сукуна тоже проверил уведомления, нахмурился, посмотрел вопросительно на Алису и Сандара.              — Что это за хрень? Какая еще «ё-маёвка»?              — Дима что, так назвал в этом году группу чата? — прыснула Алиса и тоже полезла за телефоном. Сандар между тем принялся объяснять Сукуне что к чему. Тот хмурился все сильнее, и когда он закончил, коротко резюмировал:              — Мне там не место.              — Чойта? — уточнил Сандар, чуть не подавившись горячей картошкой. Тут же опрокинул в себя стакан кисловатого кваса, настоянного на черном хлебе и крякнул от удовольствия: как в сухую землю пошло. — Рабочий коллектив постановил что ты должен там быть, так хрен ли ты включаешь кисейную барышню? Сходишь с нами в кафе, проникнешься духом этого, как его… тимдилдинга…              — Тимбилдинга, — поправила Алиса. — Тимдилдинг это планерки в кабинете начальства, где нам раз в квартал рассказывают, какие мы все конченые.              Сандар хохотнул. Сукуна лишь пожал плечами. Ему пока не довелось с этим столкнуться.              — Серьезно, приходи, — Алиса ткнула Сукуну локтем в бок — несильно, просто привлекая его внимание. Сандар прищурился: это было одно из немногих их телесных взаимодействий за этот вечер. Кажется, у этих двоих отношения не особо-то продвинулись.              Но даже мысли не возникло попробовать Алиску все-таки себе заграбастать.              — Зачем я там? — хмуро спросил Сукуна, водя вилкой по ободку тарелки. — Буду снова сидеть в углу, не зная, о чем с ними говорить.              — Во-первых: ты всегда можешь говорить с нами, — заявил Сандар. — Во-вторых — вон сколько вокруг людей, и ты с ними нормально весь день говорил. Чем коллеги-то хуже?              — Да, если без шуток, у нас классный коллектив, — кивнула задумчиво Алиса, подняв лицо к гирляндам. Сандар поймал долгий внимательный взгляд Сукуны на нее — он так внимательно обвел глазами профиль, линию изогнутой шеи и ключиц и разметавшиеся волосы, будто портрет собирался рисовать по памяти. Будаеву стало неловко, словно он пялится на что-то слишком личное, слишком для них двоих, и он торопливо отвернулся, разглядывая Вита и Агафью, сидевших сбоку от Алисы. Бабушка подкладывала внуку лакомые кусочки, а тот, улучив момент, когда она отворачивалась на разговор с кем-нибудь из соседей, перекладывал их в ее тарелку, то и дело поправляя сползающую с ее плеч шаль.              — Ну фиг его знает. Коллектив может и классный…              — А ты типа нет? — хохотнул Сандар, и Сукуна вознаградил его уничижительным взглядом.              — Вам до моей крутости расти и расти.              — Ох ты ж царь во дворца, — окончательно скатился в безудержный смех Сандар. Собравшиеся заоглядывались, не понимая, кто-то начал хихикать, глядя на веселье Сандара, и вот уже весь стол был объят громким хохотом. Алиса прятала улыбку за кружком чая, Вит то и дело прыскал, и даже Агафья добродушно посмеялась, сама не понимая, над чем — но раз всем так радостно, то и ей должно быть тоже.              Не смеялся лишь Сукуна. Все хмурился и сосредоточенно чертил узоры в опустевшей тарелке.              — Слушай, — Алиса придвинулась ближе и осторожно боднула его лбом в плечо. Сандар чуть не поперхнулся от того, как это легко выглядело, хотя что-то ему подсказывало, что она решилась на этот простой жест далеко не сразу. — Мы конечно и без тебя соберемся, но я была бы рада увидеть тебя там среди остальных. Сидели бы рядом… прямо как здесь. Разве плохо?              — Да нет, — задумчиво протянул Сукуна, и Сандар не выдержал.              — Хорош ломаться, как принцесска. Тебя не замуж зовут, а весело и задорно забухать! Ну и да… я, типа, тоже был бы рад, если ты придешь. Ну в смысле без тебя будет тоже отлично, но… — и махнул рукой на собственное косноязычие.              — Ладно. Приду, — сдался Сукуна, и Алиса коротко обвила его руку, прижалась щекой к плечу, почти сразу отпустив. Сандар снова торопливо отвел глаза.              Вечер продолжался. Самых младших уже отправили спать, кто-то тоже пошел домой — завтра предстоял рабочий день. Агафья в сопровождении Вита тихонько ушла из-за стола, простившись с остальными — режим был не только у молодняка, но и у пожилых людей. Кто-то негромко пел под баян: гитару Вит забрал с собой, сказав, что она папина и он не готов никому ее доверить. Кто-то курил, кто-то разлегся прямо на траве, пожевывая травинку.              Сандар сам не заметил, как они с Алисой и Сукуной остались за столом втроем, плечом к плечу — они по краям, Алиска в центре.              Она закурила.              — Твою мать, — буркнул Рёмен, открыв портсигар. — Я пустой.              — У меня последняя, — вздохнула Алиса. Поймала жадный взгляд со стороны, снова вздохнула и после затяжки протянула сигарету Сукуне. Сандар старался не смотреть на то, как их пальцы на миг соприкоснулись, как Сукуна затянулся сигаретой Алисы, но то и дело мысли соскальзывали на то, что ему пора валить, чтобы эти двое могли посидеть тут без лишних людей и любопытных глаз, тем более, что Аюна уже пару раз писала ему.              — Я хотела поблагодарить всех, но половина уже разошлась, вторая либо пьяная, либо поет, и им не до того, так что… Спасибо вам, что выручили с этой беседкой, — Алиса снова передала сигарету Сукуне и затем обняла обоих за плечи. — Это для меня не просто место, это символ семьи, которая когда-то была полной и живой. Бабушка одной ногой уже в том же мире, где и наши с Витом родители, и я так боялась, что она не успеет тут посидеть… я эту беседку еще по детству помню, когда мы тут так же собирались. И вот благодаря вам мы все-таки успели сделать это еще раз. Мне так по-семейному не было уже давно и, наверное, уже и не будет.              Она чмокнула Сандара в щеку, от чего тот моментально вспыхнул, а затем, не дав Сукуне сориентироваться и отреагировать, дотянулась и поцеловала в щеку и его. Тот окаменел, и Сандар внутренне захихикал с ехидством: смотри-ка, как легко Алиса разит этого дракона насмерть одним невинным поцелуйчиком!              И тут же снова вернулся мыслями к Алисе и тому, что она сказала. Трогательно, тепло, и…              — Подожди. У вас с Витом родителей нет, что ли? — почесал он бровь.              — Разбились на машине позапрошлым летом. Вит тогда же стал инвалидом. До этого только эпилепсия была, потом еще и раздробленный позвоночник, — Алиса подперла голову ладонью, постучала пальцами по столу, колупнула крошечный деревянный скол на торце. — И тогда же бабушка начала терять память.              — Мне показалось, она вполне нормальная, — пробормотал Сандар. Он и не догадывался, что Лидвинская живет вот так.              — Угу. На днях взбесилась, разбила голову собственному внуку, когда не узнала его, наорала на Алису и сбежала на ночь глядя из дома в лес в тапочках, — отозвался Сукуна.              — Охуеть, — выдохнул Сандар. — И че было? ДимуАлерт вызывали?              — Сами справились, — отмахнулся Рёмен, и Алиса пояснила:              — Он привел бабушку домой.              И посмотрела на Сукуну с такой болезненной, бережной нежностью, что Сандар окончательно убедился: ему пора отчаливать. Простился с обоими — одну обнял, второго хлопнул по плечу, помахал остальным и двинулся к машине.              Напоследок, прежде чем свернуть за угол дома, оглянулся, отыскал беседку глазами.              Лампы гирлянд заливали ту теплым светом, плавили прохладную ночь домашним уютом. Вокруг слабо покачивались кусты сирени, степенно шелестели готовые зацвести яблони.              В беседке сидели бок о бок Алиса и Сукуна — не говорили, не курили, просто смотрели в темноту перед собой так, словно делали это уже годы напролет.              Алиса положила Сукуне голову на плечо и закрыла глаза.              Беседка утонула в оглушительном покое апрельской полуночи.