Глава 15. Фарфоровые птицы

Чужих меж нами нет! Мы все друг другу братья Под вишнями в цвету.

© Кобаяси Исса

      Кажется, лето в этом году наступило слишком внезапно. Вроде бы только что был апрель, не успели даже Пасху отметить, не отгуляли веселые майские, не поели первых шашлыков в беседке, провожая закат и встречая прохладную ночь — а уже вовсю жарило солнце, пекло так, что даже открытое окно в машине совершенно не помогало охладиться. Алиса высунулась наружу, позволив ветру расплести короткую косу, и теперь пряди, выцветшие в рыжий, хлестали ее по лицу.       Сандар вел уверенно, глядя перед собой, рядом сидела Аюна. Алиса же расположилась на заднем сидении. В центре был Вит, с краю — Сукуна. В машине играл… почему-то джаз. Разве ее коллега такое слушает? На него не похоже, но как будто Алиса много о Будаеве знает, даром что работают вместе столько времени.       — Сандар, — позвала она. — Ты любишь джаз?       — Нет, — ровно ответил он. — Не люблю.       — Тогда зачем включил? Аюне нравится?       — Не нравится, — так же ровно откликнулась она.       Что-то в этих спокойных, безразличных голосах напрягло Алису даже больше чем то, что в машине зачем-то играла музыка, которую никто из них не любил — за себя она могла сказать точно, и была практически уверена в равнодушии Сукуны и Вита к этому жанру. Она повернулась к ним, хотела спросить… и столкнулась с полным отсутствием жизни на их лицах. Оба смотрели перед собой, как восковые куклы, только моргали иногда и слабо дышали.       Духота в машине стала нестерпимой, и Алиса в очередной раз высунулась в окно глотнуть свежего воздуха. Нырнув обратно в салон, она замерла.       Сукуны на заднем сидении больше не было — только ее брат, бодро барабанящий пятками по дну машины.       На передних сиденьях вместо Аюны и Сандара сидели их с Алисой родители.       — Вит, не стучи, — строго сказала мама, обмахиваясь папкой — в такой она возила к врачу анализы и результаты обследований сына. — И без того голова раскалывается. Надо же, какая жара в конце июня…       — Будто на юге живем, а не в средней полосе, — пробасил папа, гоняя сигарету из одного уголка рта в другой. Мама поморщилась — всегда ругалась на его привычку курить прямо в салоне.       — Мам, — позвала Алиса дрожащим голосом. — Пап?       Они ее не замечали: все как всегда, никаких изменений. Мама проигнорировала дочь, папа отвел взгляд. Даже Вит посмотрел сквозь нее. Алиса поняла — здесь она просто призрак. Ее нет.       Безгласый, бестелесный наблюдатель. Второстепенный персонаж в собственной жизни.       Ничего нового.       — У Алисы кстати выпускной на днях, — мама открыла календарь на телефоне и тяжело вздохнула, зацепившись глазами за двадцать пятое июня. — Я работаю.       — Я тоже. У меня ночная смена. Может ты хоть после работы заглянешь к ней на полчасика, пока вручают аттестаты? А потом поедете домой вместе. Все равно мы не оплачивали гулянку.       — Володь, мне делать больше нечего по-твоему? С кем тогда матушку твою оставить, может подскажешь? Она на днях весь книжный шкаф распотрошила, искала в томиках Пушкина и Дюмы какие-то семейные открытки, которых там в помине не было. Не думал, что у нее начинаются беды с головой?       — Думал, — вздохнул папа. — В любом случае за ней скоро нужен будет глаз да глаз.       — Я мог бы посидеть с бабулей, — подался вперед Вит. — Алиса меня все равно терпеть не может, так что моего отсутствия на выпускном не заметит, а вот если вы не придете, расстроится.       — Переживет, не маленькая, — отмахнулась мама. — Ей пора повзрослеть. А ты, Виталий, ребенок еще, чтобы за бабушкой ухаживать.       — Так ее же просто надо будет накормить, — возразил он. — Я и макароны могу сварить, и кашу, и грудку куриную… надо будет, и давление измерю! Таблетки тоже знаю, какие нужны.       — Это даже не обсуждается.       В машине растеклась густая тишина. Мама поджала губы, мрачно глядя перед собой, папа выкинул окурок в окно. Вит надулся и скрестил руки на груди.       — Вы хоть платье ей купили? — спросил он через пару минут. — Девчонки все хотят быть принцессами на выпускном.       — Вит, у нас нет денег на эту блажь, — покачал головой отец. — Походу, впереди пробка, сейчас встрянем…       — Надеюсь, до врача хоть успеем добраться к нужному времени. Хрен запишешься потом еще раз к этому неврологу, — мама нервно поерзала.       — Блажь? Вы меня два раза в год отправляете в санаторий и каждое лето ездите со мной на море, пока Алиса остается дома с бабушкой. На это деньги есть? — рассердился брат.       — Да, Виталий, на это у нас деньги есть. А Алиса взрослая уже, самой пора зарабатывать.       — Она все равно уедет! — не выдержав, крикнул он. — У нее такие высокие баллы на всех экзаменах, что она без проблем поступит в Питер и уедет!       — Не уедет, — холодно бросила мама. — А если все-таки решит так поступить — больше ни шагу на порог нашего дома не сделает. Мне нужна ее помощь здесь, так что пусть учится на заочке в Рязани и параллельно работает. Решит нас бросить — пожалеет. Выпишем ее из квартиры и пусть бомжует, раз на семью плевать.       Вит оплыл на сидении, как догорающая свеча. Бессильно тряхнул головой, отвернулся к окну, стиснув губы в тонкую злую прорезь.       — То есть вам мало, что Алиса меня ненавидит. Вы хотите, чтобы она возненавидела и вас тоже. Еще и общения с бабушкой ее лишите.       — Ну что уж тут поделать, если твоя сестра выросла такой эгоисткой, — фыркнул отец. — Опа, просвет! Сейчас проскочим…       Машина выкатилась на перекресток: отсюда до больницы было всего несколько сотен метров, почти доехали, когда заглох мотор. Папа сдержанно выругался, виновато покосившись на маму, повернул ключ в зажигании, но двигатель лишь пару раз чихнул, отказываясь заводиться. Сбоку раздался громкий сигнал — на их седан несся большегруз, водитель в кабине смотрел с обреченным ужасом.       — Виталий, пригнись! — крикнул папа.       Передние сидения смяло вместе с пассажирами, плеснула кровь, захрустели кости, из порванных легких булькнул и тут же растворился в горячем воздухе сдавленный крик: родители погибли мгновенно. Вит, зажатый на заднем сидении, ошалело уставился на собственные ноги, переломанные, искореженные, неживые, пискнул и потерял сознание.       Алиса проснулась с визгом, обливаясь слезами: накрылась подушкой и заорала в нее, понимая, что все равно уже разбудила всех в доме. Прикатил перепуганный брат, сонный и взъерошенный, заохала бабушка, прижимая внучку к груди.       — Что приснилось, сестрен? — Вит протянул ей наполовину пустой стакан с водой: облился сам, пока ехал из кухни на максимальной возможной скорости. — Ты кричала, будто тебя на живую режут.       — Лучше б резали, — выдавила Алиса, протолкнув в сжавшееся горло глоток воды. — Да так, ничего особенного, правда… просто ночная жуть.       Бабушка и брат переглянулись. Не поверили. Плевать, она не собирается им пересказывать свой сон. Самой бы теперь забыть.       Память, поганая сука с извращенным чувством юмора, словно в насмешку снова запустила сцену с большегрузом, который мчался на машину Лидвинских на полной скорости. Алиса стиснула голову ладонями, зажмурилась, пытаясь отогнать эту картину подальше, когда в поле ее внутреннего зрения попала высокая фигура в ветхом черном балахоне. Она стояла в самом центре перекрестка, словно не боялась попасть под колеса — и фура проехала сквозь.       Мрачный силуэт безглазо рассматривал смятую машину, чуть склонив укрытую капюшоном голову, а затем истаял маревом.       Достаточно, блять. С Алисы достаточно.       — Пустите. Хочу на воздух, — и выскользнула из постели. В уборной — если так можно было назвать эту комнату с парой бочек, стиралкой, раковиной и биотуалетом, которым пользовались Вит и бабуля — плеснула холодной водой в лицо прямо из бочки и обессиленно уставилась в зеркало. То передавало ужасы: волосы торчком, лицо помятое в полосах от подушки, губы изгрызаны до кровавых трещин, глаза опухшие от недосыпа и слез.       Скверный внешний вид — меньшая из проблем Алисы.       Сунув ноги в калоши и набросив кардиган поверх пижамы, промокшей от пота и неприятно прилипшей к телу, она вышла на улицу и поежилась: даром что май дышал в затылок, но по утрам все еще было достаточно холодно. Но она не вернулась в дом ни за шарфом, ни за более теплой курткой: зашагала по деревне. На время не посмотрела, но наверное, было около шести. Второй выходной, спать бы да спать, а вот черта с два тебе, Алиса.       Многие уже были на ногах с самой зари: кто-то доил коров и коз, выгонял скотину в поле, кто-то возился в огороде, нещадно щипая первые одуванчики и хлипкую пока еще лебеду, кто-то шел с вениками, лопатами и банками краски на погост, женщины мелькали в окнах домов, ставили опару на куличи, мужчины кололи дрова для растопки своих бань.       «Точно, сегодня ведь Чистый четверг», — вспомнила Алиса. Сегодня и она затопит баню и замесит густое тесто в большом эмалированном тазу, а в субботу, после рабочих смен, сварит в луковой шелухе целую кастрюлю яиц, которыми ее угостили соседки на днях.       А в воскресенье вместе со всеми пойдет на службу. Будет там придерживать бабушку за локоть и шикать на брата, который наверняка начнет слишком громко восторгаться простенькими росписями церкви — и заодно попытается снова понять, что она чувствует по отношению ко всему происходящему.       Потому что если в этом мире и есть Бог — или Боги — то у Алисы к ним огромное количество вопросов.       Сукуна тоже обещал прийти. Интересно, исполнит ли это свое обещание? После того, как он привел бабушку Агафью из леса, ничего не попросив за эту внезапную с его стороны доброту и никак не прокомментировав случившееся, многие в Малоохтинке окончательно к нему оттаяли и наверняка простили бы пришлому чужаку отсутствие на своем главном празднике. Алиса так точно теперь была готова простить ему бесконечно многое.       Ноги без носков замерзли в резиновых калошах: в те падала роса с травы, холодила кожу, и с каждой минутой становилось все неуютнее, но Алиса упрямо шла через деревню. Малоохтинское заканчивалось погостом, за которым высился холм со старым кленом: ни дать ни взять вековечный часовой на страже покоя этих мест. Туда-то она и полезла, продираясь через заросли жимолости и шиповника и кляня свою дурную голову за эту идею. Но раз уже взялась, надо довести до конца — да и оттуда открывался такой прекрасный вид на просторы Рязанщины, что это сполна окупало исцарапанные руки и щиколотки и кучу затяжек на пижаме и кардигане.       Сегодня этот вид оказался еще прекраснее.       Кто бы мог подумать, что всего один добавленный элемент сможет одновременно и удивить Алису, и заставить ее чуть было не окаменевшее после кошмара сердце сжаться от совершенно внезапной, глупой нежности.       Под кленом, закрыв глаза, стоял Сукуна. Отсюда нельзя было рассмотреть, но Алиса легко представила себе паутинку капилляров на тонких опущенных веках, золотисто подсвеченных рассветом, длинные густые ресницы — и зачем такие парням, это же просто несправедливо! — и крохотные морщинки в уголках глаз.       Она засмотрелась на удивительно мирное и спокойное сейчас лицо и не сразу опустила взгляд ниже. Смутилась, когда увидела сложенные ладони и поняла, что Сукуна молится.       Ей здесь не место. Неправильно это — человека от молитвы отрывать.       Но ведь Алиса и не отрывает? Просто наблюдает.       И она продолжала наблюдать, притаившись за кустами. Обводила жадным взглядом резкую линию скул и кадыка, любовалась тем, как перекатываются мускулы под тонкой курткой на каждом ровном и глубоком вдохе. Впитывала в себя момент до капли: как пахнет сейчас на холме сладко от росы и цветущих ранних трав, как красиво солнце ложится на изрезанное черными линиями лицо и плечи, как неровно растекается по шероховатой коре клена позади, как подсвечивает жилки на молоденьких листьях.       По одному отцепляла от своего горла когтистые пальцы ночного кошмара.       — Ты долго будешь пялиться? — не открывая глаз, уточнил Сукуна, и Алиса ойкнула, оступилась на подвернувшемся под ноги корешке и едва не покатилась в крапиву, росшую у подножья. Он подскочил в один шаг, сцапал больно за запястье и вытащил ее на холм. — Тебе-то чего не спится?       — Кошмар приснился, — призналась Алиса, не видя смысла врать. Сукуна скривился насмешливо, и ей захотелось мстительно отдавить ему ногу, чтобы на будущее не издевался над ее чувствами.       — Какие ж вы люди все-таки… — Сукуна задумался, чуть склонив голову набок и постучав по подбородку костяшкой указательного пальца. — Кидзуцуки ясуй.       Алиса немного подождала, но объяснений так и не последовало.       — Ты же в курсе, что я не знаю японского языка? — наконец спросила она.       — Но я-то знаю, — ехидно ответил Сукуна, но все-таки милостиво перевел: — Излишне чувствительные. Если и получать раны, то в самое сердце, да? Глупые.       — Мне снилась смерть родителей, — процедила Алиса и начала спускаться, торопясь оказаться подальше отсюда. С Сукуной всегда так: сначала он пудрит голову чем-нибудь непривычно человечным с его стороны, а потом плюет прямо в лицо.       — О, тех самых, которые предпочли тебе больного брата? — донеслось в спину все тем же насмешливым тоном. Алиса не ответила — спрыгнула с кочки и, разумеется, угодила прямо в крапиву. Щиколотки обожгло, но она не позволила себе ни секунды промедления, чтобы растереть их или хотя бы охнуть от боли. Сдержала вскипевшие в глазах горячие слезы и пошла к деревне.       Прочь, прочь, прочь. Главная жгучая колючка в этой местности — отнюдь не крапива.       Сукуна догнал, когда Алиса шла по погосту. Деревня была очень старой, поэтому здесь встречались резные голбцы удивительной красоты — таким место в музеях, а не здесь, вот так догнивая свой век. Многие семьи давно оставили Малоохтинское, и далеко не все могилы были тут хоть кому-то нужны.       Впрочем, все выглядели более-менее ухоженными. Алиса знала, что некоторые сердобольные бабушки на днях навели порядок даже у тех, к кому больше некому приходить: просто потому что так и усопшим приятнее, и Господь порадуется.       Ну и доброе дело потом на Страшном суде зачтется.       В субботу и она сюда придет. Красить ничего не придется — на этом погосте не было ни единой оградки. Некоторые окрашивали голубой краской сами голбцы, но Алисе казалось это странным: не вязался у нее веселый пестрый цвет с прахом, который стерегли кресты с домиками и вставленными в дерево иконками. Поэтому она просто подергает всю поросль, слегка подровняет холмики, повяжет новые рушники — в дни не-забытья бабушка вышила их все еще крепкой рукой, стежок к стежку, красное на белом, тонкая, но крепкая нить памяти в полотне быстрых дней. А в воскресенье Алиса приведет ее сюда, и они вместе положат на бумажные салфетки вареные вкрутую яйца и куски куличей с крапинками изюма. Молиться не умела — да и Вит, вроде бы, тоже — но бабушка справится с этим за обоих своих нерадивых внуков.       — Обиделась? — вмешался в ее мысли Сукуна, поравнявшись с Алисой. Она раздраженно на него покосилась, остановилась, с силой вдавив носок калоши в сухую землю.       — Пожалуй, все-таки не простить, а просто смириться, — пробормотала она, и он вопросительно уставился на нее. — Сукуна, зачем ты такой мудак?       — Так проще жить. Попробуй, вдруг понравится, — он облокотился на один из голбцов, и тот с тоскливым скрипом опасно накренился. — Твою ж мать!       — Осторожнее, — поймала его за локоть Алиса. С неохотой отпустила. — Пойду я домой, наверное. Дел сегодня невпроворот.       — А я б еще поспал, — и по-кошачьи потянулся. Она бросила короткий взгляд на проступившие на шее жилы и тут же отвернулась. Ну не на кладбище же в конце концов на соседа заглядываться!       — Я бы тоже, — кисло протянула она. — Но страшно. Не хочу видеть ни момент аварии, ни трупы родителей, ни искалеченного Вита… мне и без этого хватает ужасов в реальности. И без всяких там фигур в балахонах тоже…       Алиса уже побрела к выходу с погоста, туда, к жизни и густому аромату навоза и скошенной травы, когда за ее спиной раздался непривычно серьезный и низкий голос:       — Что ты сейчас сказала?       — Сукуна! — терпение лопнуло, Алиса сдалась затопившей ее злости. — Ну какая же ты скотина бесчувственная! Говорю же, что не хочу об этом, а ты…       — Меня не интересует авария, не волнует смерть твоих горе-родителей, — он сделал к ней несколько шагов и практически навис над Алисой. Во взгляде не было ни отзвука сочувствия, ни следа насмешки, Сукуна вообще в ту минуту был слишком сконцентрирован и собран. Алиса удивилась бы этому, но злость все никак не хотела утихать, обжигала грудь и глотку, как желчь, заливающая пищевод во время изжоги. — Что там с фигурами в балахоне?       — Да какое это имеет значение? — огрызнулась она, ожидая, что Сукуна вот-вот взбесится в ответ, они сцепятся и разосрутся недели на две — и вот тебе и вся Пасха и все майские.       Но Сукуна не отреагировал на ее резкость, продолжая смотреть хмуро и серьезно. Алиса растерянно вгляделась в его лицо и покачала головой. Как его вообще понимать…       — Высоченный силуэт в черной хламиде. Я не сразу его заметила. Такой, знаешь, будто назгул, только без латных перчаток и моргульского клинка. Ветхая мантия, скрывающая тело и даже лицо — но я уверена, что он смотрел именно на аварию. А потом так — пуфф! — и растворился. Да глюк обычный, — уверенно кивнула сама себе Алиса. — Я перепугалась, вот и померещилось.       Сукуна поначалу смотрел ей в глаза, слушая ее рассказ, но затем его взгляд сполз куда-то за спину Алисы — злобный, хищный и горящий лютой ненавистью. Она оглянулась, заранее зная, что кроме них тут сейчас никого нет: люди возились аж в начале кладбища, а они стояли в самой старой его части.       Ожидаемо, позади Алисы были лишь голбцы, укрытые молодыми березками.       — Э… Сукуна? Все нормально? — она осторожно коснулась рукава его куртки, надеясь ощутить через тонкую водонепроницаемую ткань тепло, но он отшатнулся.       — Нормально. Иди вперед, — даже посторонился, хотя места было достаточно разойтись нескольким людям сразу. Алиса лишь пожала плечами: ну вот странный у нее сосед, что уж тут поделаешь.       В конце концов, это не худший его недостаток.       Уже отойдя от Сукуны, Алиса зачем-то прислушалась. Она была готова поклясться, что тот сказал — негромко, но яростно:       — Не смейте ее в это впутывать.       Казалось, пол скоро задымится под ступней — с такой скоростью и силой Сукуна стучал по плитке, ссутулившись и мрачно глядя в окно комнаты отдыха, за которым передавали унылый заводской пейзаж. Куцые ели, которые никто не поливал с момента их посадки, разбитый колесами большегрузов асфальт, здание котельной, склады со стенами, украшенными смальтовой мозаикой. Алиса любила рассматривать все эти изображения рабочих в цехах, называла это бессмертным приветом из прошлого, но, во-первых, бессмертным оно было лишь до тех пор, пока его не закрашивали или не затягивали в пластик — или вовсе сбивали — а во-вторых, Сукуне сейчас точно было не до сомнительной красоты угловатых фигур, собранных из кусочков смальты.       Его обложили, блядь, со всех сторон.       Сначала Высшие, пообещавшие ему в следующий раз за непочтительное отношение и чрезмерную дерзость что-нибудь похуже цистита для Алисы: «Ты ведь много читал литературы по медицине, когда пытался постичь современный мир, разве не обратил внимание, что рак молодеет год за годом? Как думаешь, решится ли Алиса, заболев, скажем, лейкозом, спустить на собственное лечение деньги, отложенные на поступление брата?»       Сукуна подозревал, что Алиса скорее заранее закажет себе гроб и отпевание.       А еще был уверен, что Высшие действительно способны его вот так проучить.       Потом был Влад, написавший ему в десять утра, пока Сукуна стоял в курилке, уже заебавшийся в хлам из-за косяков предыдущей смены, которые пришлось разгребать им с Сандаром.       «Как смена?» — и смайлики, смайлики, сраные эти смайлики, будто Сукуна не со взрослым человеком общался, а с ебучей школотой в худшем понимании этого слова.       «Запарная»       «Готов поднять тебе настроение»       «Иди нахуй отъебись оставь меня в покое утопись в Оке разбейся на своей Ниве И каким же образом?»       «Заеду сегодня повидаться на завод. Будешь пиццу или роллы?»       «Буду работать»       «Ох, я забыл, ты ведь из Японии? Привезу рамен, оценишь кухню моего лучшего ресторана»       Сукуна не ответил. Швырнул недокуренную сигарету мимо урны под изумленным взглядом Алисы и даже подбирать не стал, развернулся на пятках и ушел в цех с такой скоростью, словно под ним земля горела.       Заедет он, блять. Повидаться, блять. Роллов привезет, блять.       На самом деле Сукуна надеялся, что Волков просто пошутил. Ну не может же владелец завода и глава крупнейшей в Рязани ОПГ быть настолько отбитым, чтобы приехать на завод вот за этим?       Что-то подсказывало: может.       — Ты че такой загруженный? — в комнату отдыха влетел Сандар, с размаху сел на соседний стул. Ножки проехались по скользкому полу с жалобным визгом. — И вообще, для обеда вроде рановато.       — Работу раскидали? Раскидали. Какие вопросы? — процедил Сукуна, крутя в пальцах зажигалку и то откидывая, то ставя со щелчком крышку обратно.       — Да никаких. Просто ебало больно кислое. Я че хотел предложить… пошли на перерыв сегодня позже на часок?       — Чего уж мелочиться, давай просто пожрем уже дома после смены, — съязвил Сукуна. Вздохнул, прикрыл глаза, пытаясь хоть немного погасить пылающий гнев, и уже спокойнее спросил: — Зачем?       — Ну мы просто планировали чатиком собраться, обсудить, куда вообще пойдем и все такое… там сказали, что хотят и твое мнение услышать.       — Какая честь.       Телефоны у обоих запищали: значит, рабочий чат. Сукуна максимально оттягивал момент, когда придется прочитать написанное — на языке осело металлическим привкусом предчувствие беды.       «Здесь Волков. Всем надеть рабочие куртки и быть на своих местах. Будет обход»       — О как, — поднял Сандар брови, натянул только-только сброшенную куртку и, поднявшись, шагнул к двери. — Э, ты че, не идешь?       — Да куда я денусь с подводной лодки, — буркнул Сукуна себе под нос.       В цеху было оживленно. Люди вспоминали первую встречу с Владом и обсуждали между собой, что он хороший руководитель — кажется, даже лучше, чем был его отец.       Как легко их купить… всего лишь прибавка к зарплате — и готово.       С другой стороны они не знали о Волкове всего того, что теперь было известно Сукуне с Алисой.       Она была тут же, стояла на своем месте. На фоне остальных с их приподнятым настроением казалась лишней и неправильной: под глазами привычные уже темные круги, губы покрыты пленочкой высохшей кожи — оторвешь неаккуратно, и выступит бисеринка крови — лицо бледное, осунувшееся. Как будто не живой человек, а ёкай.       Сукуна встал в стороне от нее — не настолько, будто они не знакомы, но куда дальше, чем мог бы. Сандар покрутил головой то на него, то на Алису и, пожав плечами, занял стратегическую позицию в середине. Вроде полагалось всем активно работать, но люди похоже хотели поприветствовать Влада, так что ленты остановили — буквально на несколько минут, пока он будет находиться в цеху.       Волков вошел с видом победителя по жизни: самодовольный, улыбчивый, расслабленный. За ним следовал пожилой мужчина в простом спортивном костюме, сверля спину Влада недоверчивым взглядом. Сукуна усмехнулся себе под нос — кажется, не все в ближнем окружении его боготворили. Возможно, мужик просто знал о нем больше, чем другие?       — Приветствую всех! — Влад подошел к конвееру, на котором обычно стояла Алиса, оперся локтями на ленту, обвел всех глазами из-под очков, на мгновение задержав взгляд на Сукуне. — Ай-яй-яй, а чего остановились? Время деньги, мои дорогие!       — Ребята хотели поздороваться без шума, как подобает, — пояснил Дима с виноватым видом, и уголки рта Влада чуть заметно изогнулись книзу, то ли раздраженно, то ли брезгливо. Но улыбка тут же стала еще шире.       — Признателен, но в следующий раз не делайте так, а то оштрафую сразу на сто процентов премии.       К потолку цеха взлетел смешок и тут же оборвался под холодным взглядом: Влад спустил очки на нос, всмотрелся в лица рабочих.       — Это не шутка. В следующий раз подобного не потерплю. Уяснили?       Со всех сторон раздалось послушное мычание, глаза почти всех уткнулись в неровно окрашенный пол.       Стадо как есть, ни дать ни взять.       — Ну и умницы! — Влад просиял, хлопнул в ладоши и направился в ту часть цеха, где замерла Алиса. Та заметила его движение, вздрогнула и тут же переместилась ближе к Сукуне. Ближе… еще ближе… спряталась за плечом.       Он за малым не хлопнул ладонью по лбу: его план сделать вид, что они лишь шапочно знакомы несмотря на соседство, только что провалился.       — Здравствуй, Алиса, — и как у него пасть не лопается от постоянной улыбки? — Как твои дела?       — Хорошо, — пробормотала она, и Сукуна фыркнул. Спасибо хоть, что не разрыдалась.       — Сукуна, — Влад почти любовно обвел глазами его лицо. — Не знал, что вы так близки. По твоим словам, когда я спрашивал про Алису, мне показалось, что вы просто соседи.       — Мы просто соседи, — ровным голосом сообщил он. Влад вежливо кивнул. Сукуна понял, что он не поверил ему.       — Я так не думаю. Прости, сегодня с японской кухней облом: образовались дела. Сейчас быстренько заскочу в бухгалтерию, узнаю, все ли там в порядке — и поеду к своим. Вон, пасет меня человечек, не дает сделать шаг влево — шаг вправо, — и он засмеялся, указав на мужика в спортивном костюме, неотрывно наблюдавшего за Владом. Тот лишь сумрачнее сдвинул брови к переносице и коротко вскинул подбородок в сторону двери в следующий цех. — Да иду я, Петрович, иду! Потом как-нибудь поближе пообщаемся еще, ладно? Я скоро в Москву уеду на пару недель по работе, а потом вернусь и мы с тобой выберемся в какое-нибудь славное место. Например, Айрапетов… или, может, Казино рояль? — он подмигнул Алисе, с удовольствием наблюдая за тем, как она отчетливо побледнела, цветом почти сравнявшись с бетонными стенами. — В общем, спишемся. И да, Алиса, ты пойдешь с нами!       — Я не хочу, — почти с отчаянием выдохнула она, но Влад положил ладонь на девичье плечо, и Сукуна заметил, как проступили пястные косточки и натянулась кожа на костяшках. Алиса едва слышно охнула.       — Я не спрашивал, чего ты хочешь, а чего нет. Я сказал, ты пойдешь.       Алиса метнулась расширенными от боли глазами к Сукуне, но тот стоял спокойно, с равнодушным видом, словно его происходящее совершенно не касалось.       Хотя больше всего хотелось сломать Владу руку в четырех местах и раздробить каждый палец по отдельности. Чувство собственничества и кривое-косое подобие ревности закипело, забурлило, застряло в глотке невысказанной злобой, зачесалось на костяшках кулаков, сжавшихся в карманах куртки.       С каким же невыразимым удовольствием Сукуна разбил бы эту холеную рожу в мясо.       Влад тоже изучал реакцию Сукуны — не с отчаянием, как Алиса, а с любопытством. Наконец, осознав, что тот не собирается его останавливать, сам убрал ладонь и сделал шаг назад. Поразительно, как ему удавалось легко это все делать: со стороны для всех остальных это выглядело, как беседа знакомых — люди перешептывались между собой, явно удивленные фактом их знакомства с одним из самых богатых и известных людей Рязани, но никакой тревоги не выказали. Никто не обратил внимания на то, как на самом деле Влад себя ставил в отношении Алисы.       Стоило двери за ним закрыться, как она резко развернулась на пятках и рванула в сторону выхода к курилке. Сукуна и Сандар, переглянувшись, пошли за ней.       — Алиска кажись не рада, — почесал подбородок Будаев, разглядывая трясущиеся руки девчонки. У нее никак не получалось поджечь сигарету — огонь то и дело гас. Сукуна поднес свою зажигалку, но Алиса грубо оттолкнула его ладонь, и Зиппо с глухим звяком стукнулась об асфальт.       — Сдурела? — процедил он, поднимая ее.       — За тобой — как за стеной. Такой, расписанной под камень, а на деле из пенопласта, — презрительно выговорила Алиса. Сукуна оторопел, но быстро пришел в себя.       — Ты конченая тупица, Арису.       На него уставились две пары глаз. Лидвинская смотрела с обидой, Будаев — с возмущением.       — Слушай, ты мне друг и все такое, но за Алиску я тебе лицо-то разобью, — серьезно пообещал он. — Снова.       — Сначала узнай ситуацию, а потом кулаками маши, — до Сукуны даже не сразу дошло, что его назвали другом.       — А знаешь, — все с тем же ядом в голосе прошипела Алиса. — Ты прав. Я действительно тупица. Наивно надеялась, что ты меня защитишь от него.       — От психопата, который… — он осекся, покосившись на Сандара. — От него — вряд ли. И вообще, не помню, чтобы я нанимался в твои защитники. Но если бы в твоей крашеной башке была хоть капля мозгов, то до тебя дошло бы, что я не просто так, блядь, встал подальше!       — Так ты это специально? — Алиса захлопала ресницами и нахмурилась в непонимании. — А я… и не подумала.       — Я заметил. Думать вообще, кажется, не самая сильная твоя сторона, — съязвил Сукуна и выдохнул, потирая глаза и думая, что еще немного, и он разругается с обоими. Удивительно было осознавать то, что ему этого совершенно не хотелось. Еще и Сандар со своим этим нахуй не уместным «друг». — В общем, Влад спрашивал меня о тебе, я сказал, что мы работаем вместе и живем в соседних домах. Без подробностей. Но Волков все равно за что-то зацепился… черт знает. Может, за то, что я твое имя на японский лад произношу. И ты сегодня практически расписалась в том, что мы не просто соседи, когда спряталась за меня. Умница, Арису, — и с издевкой потрепал ее по волосам.       Алиса окончательно было стушевалась, как вдруг вскинула голову и уставилась таким острым взглядом, что Сукуне стало не по себе.       — А кто мы?       — Чего? — нахмурился он, подозревая, что только что тоже в чем-то прокололся.       — Ты сказал, что мы не просто соседи. Тогда кто?       — Я все еще тут, — подал голос Сандар. — Давайте вы как-нибудь потом выясните степень близости ваших отношений? Мне вон Дима пишет, что они решили пораньше собраться в комнате отдыха обсудить майские. Пойдемте, а. По пути Алиса как раз может рассказать, почему так боится Влада.       — Не расскажу, — покачала она головой. Затушила окурок о стенку железной урны и выбросила туда же бычок. — Извини, не могу.       — То есть вот он, — и Будаев кивнул головой в сторону Сукуны. — знает, а мне нельзя?       — Я уже пожалела, что и Сукуне рассказала. Может, тогда он не оказался бы в это все втянут.       — Ты не слишком много на себя берешь? — уточнил тот, цепляясь взглядом за блики солнца на красных волосах. — Может, еще и все войны в этом мире из-за тебя? Не смеши. Волкова заинтересовало во мне… что-то другое.       Он сунул руки в карманы и пошел по улице в обход цеха к еще одной двери, которая была совсем рядом от комнаты отдыха. Сандар, сдавшийся и оставивший попытки разобраться в происходящем, догнал его, ткнул локтем в бок:       — Слышь че. А вот ты Алиску называешь ну типа по-японски, да?       — Угу.       — А вот мое имя как будет звучать на ваш лад?       Сукуна остановился и с сомнением посмотрел на Будаева.       — Ну скажи! Не будь жопой, мне ж интересно!       — Бака, — наконец произнес он и пошел дальше. За спиной раздался тихий смех Алисы.       Алиса крутила кольцо на пальце с такой скоростью, что боялась вот-вот отломать звездочку. Ужасно хотелось расковырять костяшку в мясо, но она держалась изо всех сил — преимущественно для Кати, что она, зря ей отдала эту безделушку, что ли? Сосредоточиться на обсуждении посиделок в кафе получалось с трудом — она то и дело выпадала из реальности. Вернуться получалось лишь когда Алиса слышала голос Сукуны или вспоминала его брошенное вскользь «мы не просто соседи».       Кто они? Друзья?       Звучит логично, но из-за друзей не разряжают сатисфайер за считанные дни.       — Слушайте, у меня идея огонь! Давайте, раз среди нас теперь есть настоящий японец, мы отметим эти майские с японским колоритом? — предложила Лена, и Алиса поймала взгляд Сукуны: скептический, ехидный, почти высокомерный — мол, и чем вы сможете меня удивить? Всякий раз, видя его вот таким, Алиса чувствовала вызов и острую потребность стереть это показное равнодушие и презрение с татуированного лица. Вот умеет же быть другим этот засранец, умеет! Только вытащить это из него сложно.       Может, мысль Лены и впрямь неплоха.       — И как ты предлагаешь это сделать, а главное, где? — фыркнул Сандар с полным ртом. Вытянул в направлении Сукуны указательный палец и продолжил: — Этому же хрен угодишь. Придет, разнесет все в пух и прах, и хорошо, если только на словах, а не буквально, и съебет в закат, как крутой парень, который на взрывы не оборачивается.       За столом вспорхнул смешок. Даже сам Сукуна старательно давил лыбу, прикрывая губы кулаком.       — А это уже будут проблемы не нашенские, а евойные! — с энтузиазмом поддержал идею Гриша. — Лично у меня в планах кайфануть, как и всегда, не важно где и с какой кухней, главное — собраться всем вместе. Кто за, короче?       Шесть рук взлетели в воздух, и Алиса со вздохом подняла свою. Сукуна посмотрел на нее исподлобья, хищно сощурился.       — Предательница. Я тебе в следующий раз вместо квашеной капусты подсуну в борщ кимчи.       Раннее солнце заглянуло в выскобленную сверху донизу избушку, пахнущую чистотой, свежим хлебом и свечным воском, нагретым и подтаявшим. Расплескалось бликами сквозь кружево оконного тюля по выстиранным половичкам, беленой печи и стареньким обоям в полоску от потолка до пола. Задержалось на скромном букете из пролесок и лесных фиалок — Алиса накануне ползала коленками по росе, собирая в поле за деревней самые первые цветы, чтобы бабушка порадовалась красоте уже с утра. Осветило красный угол, выхватило лики Христа и Богоматери, сделало нимбы над их головами ярче, неистовее. И стыдливо скрылось за набежавшей тучей, когда в кухню зашла сонная Алиса, потирая никак не желавшие открываться глаза, несмотря на то, что она проснулась еще час назад.       — Поднять подняли, разбудить не разбудили, — проворчала она и споткнулась о собственную ногу, чуть не растянувшись в центре комнаты. Выругалась и тут же испуганно обернулась на иконы. Она-то, конечно, агностик, но все равно некрасиво получилось.       Свечи перед иконами почти догорели, но Алиса не стала их тушить: пусть догорят сами. Поставила на стол корзинку и уложила туда с десяток яиц и несколько куличей, завернутых в бумагу, а еще краюху простого белого хлеба, который испекла накануне. Накрыла все это плотной тканью и услышала за спиной тихий голос Вита:       — Сестрен, где бабушкины таблетки? А то она что-то возится, возится через стенку, бормочет неразборчиво.       — О, а я только собиралась вас будить на службу. Сейчас, погоди…       Вернувшись в кухню, Алиса выдавила на ладонь пару таблеток из блистера, набрала из ведра колодезной воды в кружку. Отдала это Виту и, пока он удалялся по коридору с мягким стрекотом колес своего кресла, с тревогой смотрела на его затылок с пушистыми, сбившимися за ночь волосами: накануне он неудачно стукнулся головой о полку, когда потянулся за кружкой, и все чуть не закончилось приступом. Его лекарства осталось уже не так и много, в мае потребуется еще.       К Владу она решила не обращаться до последнего — сначала попробует раздобыть эсликарбазепин через дядю Мишу из милиции, раз он обещал помочь.       При мысли о Волкове кончики пальцев похолодели, и Алиса с силой стиснула ручку корзины, выйдя из дома и поджидая брата и бабушку. К церкви уже тянулись остальные жители деревни.       Алиса не хотела сегодня даже думать о Владе, но… облажалась уже с утра. Не хотела быть частью его игры, не желала проводить с ним время и была просто в ужасе из-за того, что тот решил затащить в свое кровавое болото еще и Сукуну. Вроде бы вместе и не так страшно должно быть, но чутье подсказывало ей, что в случае его Волков утопит в этом болоте их обоих.       Сукуна оказался легок на помине — сидел на своем бревне, сгорбившись и нахохлившись, и смурным взглядом смотрел туда, откуда раздавался колокольный звон.       — И чего вам всем не спится, — пробормотал он, когда Алиса подошла к нему. — Еще и с корзинами все идете. Зачем?       — Ты читал про обычаи старообрядцев? — уточнила она, облокотившись о забор — крепкий, устойчивый, больше не шатавшийся при любом ветерке. Сукуна отремонтировал на днях.       — Больше про их историю. Раскол, самосожжения во срубах, побег в Сибирь и за границу, и все такое.       — Так пойдем со мной. Сам все узнаешь, — и поманила ладонью. — Ну же, ты обещал сходить на службу.       — А это зачем? — он протянул руку и тронул бахромчатый край цветастого платка, заколотого на простенькую брошь. Алиса немного смутилась: ей самой сегодняшний вид казался странным. А еще она успела ощутить тепло чужой руки, оказавшейся совсем рядом с ее щекой.       — Женщины в церковь простоволосыми не ходят.       — А. Ну да, точно, — Сукуна прищурился, словно что-то вспоминая. Неторопливо потянулся — Алиса отвернулась, чтобы не таращиться на то, как простая серая футболка под наброшенной расстегнутой толстовкой очертила рельеф мышц — и поднялся на ноги. — А родственнички твои где?       — Собираются. У меня голова болит от запаха свеч в доме, вот и сбежала на улицу. А в церкви еще и ладаном будет пахнуть…       Вит скатился на улицу по пандусу, который Алиса перед переездом сделала сама из нескольких досок. Увидев Сукуну, радостно замахал ему рукой. Бабушка, подкалывающая булавкой почти такой же платок, как и у внучки, покачала головой.       — Этот бисяк что же, с нами пойдет? — спросила она с укором, когда те подошли. Сукуна недобро оскалился, и Алиса легонько шлепнула его по плечу.       — Будь мудрее, — шепнула она, почти не разжимая губ, и повернулась к Агафье. — Да, бабуль. Пасха светлый праздник, и он для всех.       — Сукуна твой даже не нашей веры, — проворчала бабушка Агафья и ускорилась, чтобы не идти рядом с ним. Алиса лишь вздохнула. Потепления между этими двумя не случилось даже после того, как он привел ее из леса.       Запоздало подумала, что надо было поправить бабушку — не ее Сукуна вовсе, но уже было поздно, да и он никак не прокомментировал такую вольность. Просто шел, привычно спрятав в карманы руки, и щурился от яркого солнца.       Вит, чудом удерживая на коленях небольшие могильные венки, активно крутил внутренние колеса кресла, вихляя то вправо, то влево, пока она не прикрикнула на излишне разбаловавшегося брата. Давно уже не ругались — с того самого дня, как она ездила к Владу за лекарством. Той ссоры хватило по горло, и хоть Алисе все еще было обидно, что родители почти забыли про нее с рождением Вита, она старалась напоминать себе почаще, что его вины в этом нет. Как бы он задорно ни крутился в кресле, какие бы ни травил шуточки про свое положение — но ни один человек по своей воле не согласился бы на такую участь, так что не ей тут ныть и жаловаться.       Вит вот не ноет и не жалуется вообще.       Вспомнился сон про поездку с родителями и братом в машине, и Алиса поежилась, зябко дернула плечами. Кажется, он сконцентрировал в себе всю ее обиду и боль, все чувство ненужности и несправедливости, с которым она жила: столько было пренебрежения в словах матери, в отдельных брошенных отцом фразах… и так же яростно защищал ее там брат. Алиса попыталась вспомнить, было ли такое хоть раз в жизни.       Со стыдом, залившим щеки, поняла, что было — много, много раз. Просто она тогда в пылу ругани игнорировала это, пропускала мимо ушей, а не через себя, делала вид, что все в этой семье против нее. А Вит все это время взывал к родителям, требуя от них вспомнить, что в этой квартире живет не прислуга, а второй ребенок.       «Мама, ну Алиса же очень хочет на этот концерт!»       «Пап, не ругай сестру за тройку, она очень сильно устает»       «Не запрещайте ей ходить на танцы, Алиса столько лет ими занималась!»       Брат как раз что-то увлеченно рассказывал Сукуне, аж захлебываясь словами и смехом. Тот сдержанно отвечал, но Алиса слишком хорошо теперь видела, как старательно сжимаются тонкие губы, лишь бы не изогнуться в улыбке. Вот зачем притворяется? К чему это невостребованное притворство, если и так уже давно понятно, что не такой уж ты и сухарь?       Вон, даже от Влада постарался ее оградить. Своеобразно, конечно. Алису до сих пор бросало то в холод из-за воспоминания от сжавшихся на ее плече пальцев, то в жар из-за того, что за этим последовало. «Мы не просто соседи», ха. И ведь так потом они к этому разговору и не вернулись…       — Христос воскресе, Агафонюшка! — раздался хрипловатый, слегка визгливый голос одной из соседок, и бабушка заохала, поздравила в ответ. Воистину воскресе, и все такое. Алиса прислушалась к себе: ничего не изменилось? Не отыскалось внезапно с полдюжины ответов на самые базовые вопросы вроде «Камо грядеши?», «Что есть человек?», «Есть ли жизнь после смерти?», и самый важный: «Доколе?».       Тут же поморщилась от собственного незапланированного нытья. Доколе… сколько нужно, столько и будет тянуть. Грех жаловаться, тем более сейчас, когда ей наконец-то впервые после отъезда с Катей было с кем поговорить. Хочешь, с Сандаром — пусть и не все, чтобы не потревожить, чтобы не затащить в вязкую трясину за собой вслед, хоть вместе и всяко веселее будет тонуть. А хочешь, с Сукуной — этому можно и почти все рассказать без утайки под сигарету. Выслушает с хмурым видом даже не глядя на тебя, кивнет и в сотый раз расскажет Алисе, где она не права. И вроде послать хочется за постоянную едкость и издевку, а вроде и по делу ведь все.       То ли человек, а то ли чертополох. Все пальцы изранишь до крови, пока доберешься через колючки к сердцевине, зато отгоняет зло. Ни одно лихо не сунется, главное самой не забояться.       Ну, ни одно лихо кроме Влада, конечно же. Этого черта и сам Сатана бы зачурался, кажется.       Погрузившись в свои мысли, Алиса даже не заметила, как они дошли до церкви. Старинная, белокаменная, не видевшая реставрации многие десятилетия, но старательно поддерживаемая трудами малоохтинцев, она с одного бока подсветилась мягким утренним солнцем, блестя на всю деревню литым золотым куполом, увенчанным распятием. Сбоку начинался погост — туда уже уходили первые люди. Алиса на миг увидела перед глазами рассыпанный по дороге ельник, услышала горестный старушачий плач, ощутила вместо теплого пестрого хлопка на своих скулах и на лбу колючее черное кружево платка, что надевают лишь в самые темные дни, когда кто-то близкий навек прощается с тобой и отправляется в последний путь. Еще не зашла в церковь, а в ноздри уже пахнуло ладаном и воском тонких свеч, что ставятся за упокой, в ушах зазвенело не светло и переливчато, а тягуче и низко, и горло стиснуло обручем.       «В мае умру»       Алиса могла храбриться сколько угодно, но знала — бабушка даже в забытьи не сказала бы такого, не зная, что так оно и будет.       Так оно и будет. Через несколько дней начнется май, и останется лишь отсчитывать дни — и молиться всем богам этого мира, чтобы бабуля все-таки ошиблась, чтобы не умирала, чтобы оставалась рядом. Глупо, эгоистично и жестоко: каждый новый день приносил Агафье новые испытания, новые боли. Скулила спина, стучало в висках, немели ноги, пальцы заходились дрожью, с трудом удерживая иглу и рушник, ложку, книгу. Рассудок отказывал все чаще. Ходить бабушка стала совсем мало, сегодняшний поход в церковь был для нее настоящим подвигом — а ведь она потом еще и на погост обязательно пойдет, положить венки на могилы своей семьи. Алиса так ужасно любила бабулю, так ужасно не хотела оставаться без нее. Ее ухода из жизни она боялась больше, чем любых козней Влада.       Все-таки любовь абсолютно чудовищна. Ты готов костьми лечь ради человека, наизнанку вывернешься, лишь бы ему было хорошо — и совершенно бесхитростно хочешь, чтобы в ответ тебя баловали тем же. Чтобы не бросали в этом мире до самого конца, невзирая ни на какие тяготы. Ведь утонешь, непременно утонешь, как тонет в ведре новорожденный котенок, слепой, пищащий, весь еще в утробной слизи, слабо бьющий лапками по холодной воде, пока не опустится на дно.       Алиса не имела права перестать барахтаться даже после смерти бабушки, потому что все еще оставался Вит. Бабуля была права: брат рос несмотря на свою инвалидность самостоятельным. Продолжал потихоньку зарабатывать, упрямо переводя сестре почти все эти деньги — с трудом она уговорила его оставлять себе хотя бы часть. Глубоко изучал программирование, в мае должен был дистанционно участвовать во всесоюзной олимпиаде по информатике. Нацелен был Вит исключительно на первое место — знал, что тогда гарантированно сможет поступить практически в любой вуз на бюджет. Собирался в следующем году закончить школу экстерном. Алисе оставалось лишь довести его до совершеннолетия, в которое он непременно вступит сильным, уверенным в себе, знающим себе цену и талантливым парнем.       Переедет Вит куда-нибудь в Москву или в Питер, поступив в какой-нибудь крутой университет, обоснуется в общаге, обзаведется настоящими друзьями, девушку найдет себе — точно ведь найдет, Алиса даже не сомневалась в этом. Даже если не сможет пройти на бюджет, у нее была для него готова финансовая подушка в виде денег от продажи родительской квартиры.       А сама она останется здесь. Одна. Сукуна наверняка рано или поздно вернется в Японию, Сандар однажды растворится во взрослой жизни, как это чаще всего бывает с друзьями, и хорошо, если этого не произойдет у них с Катей. Но даже если и так — ладно, Алиса и это переживет.       Всегда все переживала.       Правда, непонятно было, как жить дальше, когда рядом больше никого не останется. Бабушка говорит искать опору в себе, но Алиса не понимала, как это сделать.       «Знала б ты, бабуль, как это сложно — быть свободной», — подумала Алиса, остановив взгляд на выбившейся из–под платка седой пряди бабушкиных волос. — «Хотя о чем это я… сама ведь этого не знаю».       До нее доносились теплые, радостные голоса прихожан. Многие приветствовали Сукуну, трепали его по напряженным плечам, а тот ежился от чужих прикосновений и вынужденно терпел, стараясь не огрызаться. Алиса отвернулась и спрятала в платке улыбку.       У церкви в инвалидном кресле, попроще и постарее, чем у Вита, сидела икотница Нина. Алиса в ее россказни не верила до тех пор, пока бабушка не ушла в лес, теперь же относилась не с прежней настороженностью, помноженной на опаску перед возможным безумием, а с осторожным уважением. Ее сюда привезла семья, у которой она поселилась после болезни.       — Точно хочешь тут побыть, Ниночка? — спросила тетя Наташа, и та слабо кивнула. Тело у нее работало совсем плохо, шевелить получалось лишь головой и шеей, да немного руками. Врагу не пожелаешь такой участи, и в груди шевельнулась скорбная жалость к этой женщине.       Сукуна и Вит с любопытством рассматривали икотницу: оба видели ее слишком редко. Она иногда сидела на улице в этом самом кресле, дышала свежим воздухом, потом ее увозили обратно в дом. Бабушка тепло с ней поздоровалась: знала, что Нина сообщила Алисе о ее пропаже. Даром что сделать с этим ничего она так и не успела…       — А вы в церковь не пойдете, Нина? — спросила Алиса после короткого приветствия.       — Не пускает она меня, дочка, не пускает. Вот хоть снаружи посижу, колокола послушаю, да на людей посмотрю…       Это она про икотку, поняла Алиса. Читала как-то, что они бывают очень своенравными. Жалости под ребрами стало больше.       Внутри все звучало совсем иначе: звуки обретали глубину, разрастались до самых сводов, заполняли собой все пространство, отзывались эхом в груди. Алиса на миг зажмурилась: это было и красиво, и жутковато. Бросила взгляд за спину — кажется, Сукуна испытывал то же самое.       — Ты ведь вроде жил в приюте больше месяца, — шепнула она, подойдя к нему ближе. — Разве там не привык?       — Я ни разу не был на церковной службе. Мой максимум — перекреститься за обедом.       — Двоеперстием, надеюсь? Тебя отсюда с позором выставят, если сложишь пальцы в щепоть.       Сукуна закатил глаза и цокнул языком.       — Я не настолько идиот, чтобы не понимать разницы между старообрядчеством и современным православием.       — И это мне говорит японец, — хихикнула Алиса, и на нее обернулись с возмущением. — Ой. Извините.       Она передала бабушке корзинку, чтобы она освятила пищу у батюшки. Сама чуть отошла в сторону и Сукуну за собой потянула за край рукава. Вит откатился к ним, с любопытством разглядывая росписи — все, как она и предвидела.       Нестройный хор прихожан дважды поет «Аллилуйя». Люди переминаются с ноги на ногу, дышат друг другу в затылки: вроде и небольшая у них деревня, а народу собралось много, от мала до велика сегодня с раннего утра здесь. Во всех корзинах и сумках румяные куличи — у кого в привычном гоголе-моголе, у кого похитрее: в колотых орешках, посыпке, миндальной стружке. Батюшка такого не оценит, покачает строго головой — старообрядцы чтут традиции. Даже яйца красят только шелухой: приветствуется лишь красный цвет, цвет жизни и пролитой Христовой крови.       Но все-таки он освятит, все равно освятит.       Вынесут большой круглый артос, прочитают над ним молитву, окропят святой водой — и целую неделю он будет стоять в церкви на специальном столике, пока в первую субботу после Пасхи не совершат над ним с молитвами же чин раздробления, чтобы всем хватило, чтобы каждый из прихожан получил кусочек тела Христова. Кто-то съест его сразу, перекрестится, прошепчет слова благодарности батюшке и Господу, кто-то положит дома в стеклянную баночку, запечатает воском и откроет лишь в момент хвори. Алиса не верила, что артос может исцелять, но многие продолжали хранить эту веру — кто она такая, чтобы смеяться над этим, если кому-то так станет легче, хотя бы просто на душе.       Ни в чем здесь не удавалось найти фальши. Чистая, спокойная, глубокая вера, без громких речей, оскорблений в сторону неверующих — вон, даже Сукуну приняли, хотя из большинства общин его выгнали бы, стоило бы лишь заикнуться, что он не примет христианство. Да что там: не пустили бы даже в деревню.       В такие минуты Алиса понимала, как на самом деле ей повезло с окружающими ее людьми.       На погосте было оживленно — плакали те, чьи близкие ушли за последний год, спокойно располагались у голбцов уже отгоревавшие свое, раскладывая пищу для себя и для покойника. Кое-где тут даже были домовины: мало кто теперь их ставил, забытая, ушедшая в прошлое часть погребальной традиции, но остались старинные, полусгнившие от сырости, но все же не брошенные — все те же старухи, которые убирались на ничейных могилах, клали в окошко по паре вареных яиц и куску кулича.       Голбцы семьи бабушки были простенькими, почти без резных элементов: в послевоенные годы люди не заморачивались, не было ни сил, ни времени. Похоронил, отпел, оплакал — надо жить дальше, целину поднимать.       — А прежде на Пасху люди сюда почти не ходили, — проворчала бабуля, семеня к могиле матушки. — Прежде на Красную горку только выбирались.       — Везде ж по-разному, — пожал плечами Вит, неловко катаясь между осевшими холмиками и раскладывая венки. — Разве это грех? Главное же, что пришел и помянул.       — Ты еще, внучек, скажи, что троеперстием можно креститься, — сердито покосилась Агафья и поджала губы, поймав в поле зрения Сукуну. — А ты иди отсюда. Не твоя это семья. И мы не твоя семья, нечего тебе тут делать.       — Бабушка! — возмутилась Алиса. Успела заметить рябь, коротко пробежавшую по вмиг окаменевшему лицу. Сукуна развернулся и ушел с кладбища, не сказав в ответ ни слова, и Алиса почувствовала, что слова Агафьи его задели. Вит укоризненно покачал головой.       — Некрасиво ты с ним.       — Странно, как этот бисяк в церкве-то не загорелся, — буркнула бабушка. — Вот помру я, и кто вас от него защитит?       — А он нашим бисяком будет! — нашелся Вит, развязав пакет с коричневатыми от варки в луковой шелухе яйцами. — Знаешь, как ведьмы заключали контракты с бесами, чтобы те им помогали, и те ведь, говорят, помогали!       — Внучек-внучек, — вздохнула бабушка и погладила его по кудрявой голове. — Знатки-то бесам работу должны были давать, иначе те их мучить бы стали, со свету сжили бы. А коли работы не было, то отправляли на бессмысленные занятия: песок на берегу озера пересчитать да ситом куда перенести. Вы вот черту этому какую работу давать станете, а?       — Ну, беседку он нам уже отремонтировал, — задумчиво приложил палец к подбородку Вит, стараясь не засмеяться. — О, а давайте в дом воду проведем? Ну чтобы Лисуня не мучилась, таская каждый день воду из колодца!       — Хорошая идея, но очень дорого обойдется, — вздохнула Алиса. — Так что я лучше попрошу Сукуну носить воду, а сама отдохну.       Представила себе раздражение на его лице, если бы он это услышал. Улыбнулась, зная, что на следующий день он бы непременно оставил на ее крыльце пару ведер, полных воды.       На обратном пути Вит тихонько спросил:       — Бабуль, Алис, а мама с папой? К ним не поедем?       Родителей похоронили на городском кладбище. Алиса тогда и помыслить не могла о переезде в деревню. Хотя даже если бы знала, все равно ничего бы не изменилось — там лежали их родственники.       — У меня силушек уже почти и не осталось, — вздохнула Агафья. — Да и увидимся мы с ними скоро совсем. Хоронить меня здесь будете, хорошо, Алисушка? Хоть Володя и далеко отсюда, а земля моя все же вот она, здесь.       — Опять ты за свое… если хотите, давайте съездим. Я вызову такси. Но вообще план был поехать к ним в июне, на годовщину.       Алиса не была большой любительницей навещать родителей: как бы она ни была потрясена их безвременным уходом, как бы ни рыдала в голос над двумя обитыми красным бархатом гробами, но связь между ними давно была утрачена. Отрезанный крохкий ломоть хлеба с подсыхающей коркой — вот кем она чувствовала себя в собственной семье.       Но понимала, что Вит может испытывать совсем другие чувства к маме и папе.       — Я лучше тоже в июне съездил, — удивил он своим ответом. Алиса подняла брови. — Я для бабушки уточнил, вдруг она захочет. Давайте домой, я в туалет хочу.       Пока чаевничали, поедая куличи, Алиса читала чат встречи. Неугомонная Ленка предложила одеться по-японски, и это означало новую головную боль и новые траты.       — А ты помнишь про винтажный секонд за Кремлем? — поинтересовался Вит, шумно отхлебнув чая с лимоном. — Вдруг там получится что-нибудь найти.       — Да дорого у них, — вздохнула Алиса, отвернувшись к стене и ковыряя зубочисткой между зубами в попытках добраться до застрявшего кусочка изюма. Вот терпеть же его не может! В следующем году испечет куличи без этой морщинистой хрени.       — Я тебе сейчас вопрос задам странный, но… что ты делаешь с теми деньгами, которые я тебе скидываю? — осторожно уточнил Вит, собирая кончиком пальца крошки со стола.       — Откладываю на тот же счет, где лежат деньги с продажи квартиры, — пожала плечами Алиса, еще не чувствуя подвоха. И лишь по вытянувшемуся лицу брата поняла, что дала неправильный ответ.       — Сестрен, ты охренела? Это ж я вклад в семейный бюджет делаю, а не для себя зарабатываю!       — Ты мне их скинул, они теперь мои. Я ими и распоряжаюсь, — попыталась она парировать выпад Вита, и тот прищурился, строго поджал губы, вдруг остро напомнив этим маму.       — Алиса, если ты не потратишь хотя бы часть этих денег на классный наряд для себя в винтажке, я с тобой больше разговаривать не буду.       — А минусы в этом будут? — хмыкнула она, но Вит не ответил.       И не разговаривал с ней весь день, засранец! Алиса сперва хихикала над этим, но потом эта молчанка ей надоела, и она завалилась к брату в комнату с громогласными возмущениями. Вит зыркнул на нее и вернулся обратно к игре, продолжая игнорировать сестру. А та смотрела на него и думала, что эта тишина между ними больше ее не радует, а кажется чем-то неправильным. Да, они и сейчас не вели долгих и задушевных бесед, но совсем не разговаривать… не должно так быть.       — Ладно. Убедил. Я куплю себе там что-нибудь… если найду. И даже потрачу на что-нибудь в магазине косметики сертификат с работы!       — Это уже другое дело, — тут же сменил гнев на милость Вит. — Обещаешь?       — Зуб даю, — и тронула языком упрямый и не желающий сдаваться кусочек изюма, притаившийся между клыком и премоляром.       Вечер в деревне сегодня был особенно тихим и торжественным, даже скот молчал. Церковь, едва заметная отсюда из-за крыш домов, казалась птицей со сложенными крыльями, вытянувшей шею к темнеющему небу. Зажглись первые звезды, повеяло прохладным ветерком, и сигарета потухла. Вздохнув, Алиса не стала поджигать ее по новой, спрятала в жестяную банку, подхватила с земли корзинку вроде той, с которой сегодня ходила к церкви, но поменьше, и направилась к дому — но не своему, а Сукуны. Свет там горел, но был совсем тусклым, видимо, от ночника.       Она трижды постучала — негромко, неуверенно. С того момента, как Сукуна ушел домой с погоста после резких слов ее бабушки, они ни разу не виделись, в чате он тоже молчал.       Зеленая дверь открылась. Сукуна смотрел на Алису недовольно.       — Отвлекла от чего-то? Извини. Я видела свет, так что…       Он молча отошел в сторону. Алиса за пятки стянула старенькие кроссовки, зашла, огляделась. Каждый раз здесь что-то менялось, добавлялись детали, дом становился все более обжитым, приосанивался, понимая, что наконец-то пригодился и теперь нужен. На кровати — новый плед крупной вязки, на полу — выстиранные половики, которые Сукуна нашел, разбирая чердак. В углу за продавленным, но уютным креслом стоял старинный торшер, оставшийся от предыдущих владельцев, на стене над кроватью висел большой гобелен с еловым лесом. Дикий и нездешний, Сукуна мог бы выглядеть здесь неуместно, но он удивительно к этому месту подходил, сочетаясь с домом в странной гармонии. Одним словом, стал здесь настоящим хозяином.       Везде было чисто, пахло едой. На кухонном столе стояла большая эмалированная миска с рисом, рядом — банка с маринованным тунцом и квадратные листы нори.       — Роллы делаешь?       — Онигири.       — Никогда не видела, как ты готовишь, — Алиса поставила корзинку на широкий подоконник и села на стул, сложив ладони на столе и уткнувшись в них подбородком.       — Еда не берется из воздуха, насколько мне известно. Был бы тут Ураумэ, мне не пришлось бы готовить, а так…       — А кто такой Ураумэ? — на лицо Сукуны легла тень, узоры словно растеклись чернильными кляксами. Солнце совсем ушло, в комнате стало темнее, и он с недовольным видом включил верхний свет, задернув занавески.       — Мой слу… хм… товарищ.       И замолчал. В тишине ловко формировал из риса опрятные треугольнички, делал в них углубление, вкладывая начинку. Алиса засмотрелась на уверенные, спокойные движения.       — Больше ничего не расскажешь?       — Нет. Зачем?       Ей было нечего ответить на это. Алиса уже смирилась с тем, что, наверное, так никогда ничего толком о своем соседе и не узнает. Иногда мелькали пугающие мысли, а не убийца ли он какой-нибудь беглый, или военный преступник, или еще что наподобие, но потом она вспоминала Влада и думала, что настолько даже ее невезения не хватит: нарваться сразу на двух психов.       — Я принесла тебе куличи. Обещала же, что ты попробуешь.       Сукуна коротко кивнул, не поднимая на нее глаз. Треугольнички, ловко завернутые в листы нори, множились на длинной деревянной доске.       — Ты читал, что предложили в чате?       — Читал. Глупая идея. Подозреваю, что в Рязани с кимоно напряженка.       — Всегда можно заказать простенькое подобие с масс-маркета.       Тонкие губы презрительно скривились.       — Похабщина и безвкусица.       — Не требуй от людей слишком многого. Лучше подумай о том, насколько они хорошо к тебе относятся, раз даже решили устроить в этом году встречу в японской стилистике. Это же для тебя в том числе, чтобы тебе было… немного по-свойски, что ли.       — А я просил? — нахмурился Сукуна.       — Ты никогда ничего не просишь, вот и приходится самим догадываться, как тебя порадовать.       Он фыркнул, но презрительное выражение ушло с лица.       — И не обижайся на мою бабушку, она не со зла это сегодня, — тут Алиса покривила душой: Агафья намеренно это сказала, желая избавиться от Сукуны.       — Арису, мне плевать. Честно.       — Честно?       — Честно. У меня тысячу лет не было семьи, так к чему менять устоявшийся порядок?       — Помнишь, как Вит однажды сказал, что у тебя есть мы? Он не пошутил.       — И что мне с этим внезапным богатством делать? — огрызнулся Сукуна. Алиса протянула руку к онигири, и он шлепнул ее по пальцам. — А ну не лезь.       — Жадина, — обиделась она.       — Руки грязные.       — А если помою, можно один съесть?       — Да хоть два. Чайник только поставь… проверю, чего ты там напекла.       Они просидели на его кухне до самой ночи. Алиса уговорила Сукуну научить ее лепить онигири, и немедленно была окрещена криворукой, но даже не обиделась: он говорил это с настолько довольным видом, хомяча уже второй кулич, что стало понятно — это ворчание ради ворчания. К тому же, у нее довольно неплохо получалось.       — Так что насчет одежды для посиделок? — собираясь домой, спросила она.       — Зайду в этот ваш секонд, про который ты рассказала, перед ночной сменой. Все равно поеду в Рязань, у меня экзамен по вождению.       — Значит, скоро купишь мотоцикл? — обрадовалась Алиса.       — Не скоро точно. У меня отложено немного денег, но я скорее потрачу их на кимоно.       — Довольно неожиданно для тебя. Ты кажешься максимально рациональным человеком, — хмыкнула она, уже взявшись за ручку двери. Поймала сердитый темный взгляд и смутилась — чего-то не то походу сказала.       — Любые рубашки и штаны я с радостью обменяю на нормальное кимоно и хакама, Арису.       — Я поняла тебя, — тихо ответила Алиса. — Извини, не подумала.       — Вали уже домой. Я спать хочу.       Возникло желание обнять его, хотя бы мимолетно и коротко — с Сандаром ведь они теперь обнимаются, так почему бы и тут не перейти на новый уровень дружбы, но Алиса замешкалась, а когда решила сделать все-таки шаг навстречу, Сукуна уже сам отступил вглубь дома, ожидая, пока она закроет за собой дверь.       Какая же она все-таки иногда дура.       Секонд-хенд за Кремлем держали две пожилые сестры, жившие на первом этаже этого же дома: они часто ездили за границу и привозили оттуда интересные вещи, причем не только одежду или обувь, но и разные предметы интерьера, посуду и даже мебель. На входе мелодично звякнул колокольчик, и Алиса остановилась, рассматривая музыку ветра: стеклянный купол с изображенным на нем цветком с длинными и тонкими лепестками красного цвета, и внизу плотная бумага с иероглифами.       Над ухом раздалось покашливание, и Алиса ойкнула, отошла в сторону — явно ведь мешала кому-то пройти! Увидев перед собой Сукуну, ойкнула еще раз. Он не смотрел на нее, складывая пакет с покупками в рюкзак.       — Колокольчик-фурин купил, на веранде повесил. А вот и ветер, — протянул он почти нараспев, сосредоточенно застегивая молнию. Наконец поднял взгляд и хмыкнул. — Какая встреча.       — Первое мая уже завтра, это была единственная возможность успеть с нарядом. Как твой экзамен?       — Сдал с первого раза, само собой.       — Поздравляю, — губы растянулись в радостной улыбке, и Сукуна отвел взгляд, выглядя… смущенным?       С минуту оба молчали. Жутко хотелось узнать, что он купил, но… лучше Алиса завтра увидит вживую.       — Что тут написано? — ткнула она пальцем в бумажку под колокольчиком.       — Красота увядания, — ответил Сукуна, едва взглянув туда. — Логичнее конечно было тогда выписать на фурине осенние листья клена, но и хиганбана подходит.       — Хиганбана? Никогда не слышала, — Алиса растерянно хлопнула ресницами, рассматривая цветок со зловеще изогнутыми тонкими лепестками, напоминающими скрюченные лапки мертвого паука.       — Расскажу по пути на работу.       И, коротко кивнув, вышел за дверь. Колокольчик снова переливчато звявнул, словно прощаясь с посетителем.       Из-за стенда со старинной посудой появились сестры-владелицы: на обеих были похожие черные платья, строгие и застегнутые под самое горло, с кружевными манжетами и крупными брошами на груди. Словно из другого века сюда пришли, улыбнулись и поманили за собой.       Получасом позже Алиса вышла из винтажного магазина абсолютно дезориентированная и восхищенная, бережно прижимая к животу пакет со своей покупкой. Сестры сделали ей небольшую скидку в честь первого посещения и убедили перемерить все женские кимоно, хаори и юката, которые были в наличии, из раза в раз подводя ее к огромному зеркалу в пол и показывая, как чудесно на ней сидит традиционная японская одежда. Остановилась Алиса на с виду простом черном хаори, у которого на самом деле был роскошный расшитый подклад. Ей рассказали, что это — японская эстетика «ики», когда вся красота остается скрытой от чужих глаз, но сам владелец вещи при этом знает о ее маленькой тайне. Алиса разглядывала красные цветы, вышитые явно вручную, стежок к стежку, и пыталась понять: эта хиганбана теперь будет ее везде преследовать, что ли? Рисунок на подкладе изображал именно ее, целое поле паучьих лилий, а на заднем плане — деревню, и при беглом взгляде казалось, что дома полыхают.       Сукуна сдержал свое обещание и рассказал Алисе, что хиганбана, она же ликорис, она же паучья лилия, это цветок с довольно мрачной в Японии репутацией.       — Растет на пустырях, а еще часто вдоль кладбищ или прямо на них, между могилами, — он сверился с часами на телефоне и кивнул в сторону выхода из деревни: пора было идти к дороге и ждать автобус на работу. — Пахнет хиганбана не то чтобы приятно, а еще она ядовита. Но… очень красива. Твои волосы по цвету очень сейчас похожи на нее.       Он протянул руку и приподнял прядь волос Алисы, пропуская их между пальцами — задумчиво, едва заметно улыбаясь. Та замерла, вытянувшись в струнку, боясь спугнуть непривычно лиричное настроение этой колючки.       — Их даже можно попробовать вырастить здесь, в средней полосе, — негромко произнес он, и, словно очнувшись, отпустил ее волосы и отрешенно взглянул в сторону садов — зацвели вишни, и в прозрачном вечернем воздухе кружили, осыпаясь с деревьев, лепестки. — Вот сейчас, если смотреть только туда, кажется, что я в Японии. Как раз в апреле там начинается праздник ханами — цветение сакуры. Впечатляющее зрелище, с очень хрупкой и сиюминутной красотой. Увидеть бы еще это хотя бы раз…       — Скучаешь, — Алиса не спрашивала, а утверждала. Сукуна не ответил, лишь нахмурился. Опять, наверное, бесится про себя, что она подловила его на слабости. Но хотя бы не язвил — уже большой прогресс.       Вот ведь манул. Из всех слабостей самой непозволительной считает свою собственную.       На следующий день Алиса поцеловала бабушку в щеку, махнула брату, пообещав, что будет не очень долго, и вызвала такси до Рязани. Хаори неохотно надела сразу, пройдясь отпаривателем по ткани: боялась измять или испачкать по пути, но обошлось. В кафе «Идзакая», столик в котором забронировала Ленка, уже собрались все, кроме Сукуны и Сандара: эти двое были на тренировке, но должны были вот-вот приехать. Алиса между тем оглядывалась по сторонам: бывать здесь ей не доводилось, но Идзакая оказалась уютным местом с вроде бы действительно японскими вайбами: тут тебе и красные фонарики, свисающие с потолка, и счастливый котик, машущий лапкой с барной стойки, и даже маски кицунэ и какой-то жутковатой гримасничающей рожи, развешенные на стенах. Коллеги шутили над нарядами друг друга: Гриша позаимствовал форму для дзюдо у старшего сына, Лена купила недорогое тонкое хаори на маркетплейсе, пошитое явно не в Японии, но зато с симпатичным рисунком в виде торий на спине, Дима и Коля просто надели довольно похожие кофты с запахом — Коля еще и подпоясался чем-то наподобие кушака. Алиса же под хаори надела красную блузу и дополнила наряд легкими штанами свободного кроя. Не хакама, конечно, зато палаццо. Тоже подходит, вроде бы. Главной фишкой образа она сделала прическу и непривычно яркий макияж — обычно избегала кричащих оттенков, но сегодня это казалось уместным, как никогда. Не зря же она зашла после секонда в магазин косметики, верно? Верхние пряди отросших волос она собрала в небольшой пучок на затылке и заколола парой шпилек, остальные оставила распущенными. Нарисовала длинные стрелки почти до самой брови, по лицу прошлась пудровкой, высветляя на тон, а губы накрасила на манер гейш: только самый центр, зато ярко-красной помадой. Немедленно собрала комплименты от всех коллег и симпатичного официанта и теперь сидела смущенная и пунцовела под слоем пудры.       — Семеро одного не ждут, может, пока закуски хотя бы закажем, — предложила Оля, перегнувшись через стол и рассматривая их официанта — вот на нем были, походу, настоящие хакама, с завязками.       — Так и нас не семеро, а шестеро. И мы и не одного ждем, а двоих сразу, — возразил Гриша. — Но я голодный, так что давайте действительно штудировать меню. Можно для начала хотя бы напитки себе взять. Чур я пробую сегодня саке!       Здесь над входом тоже висел колокольчик — кажется, Сукуна называл его фурин — и нежно и коротко зазвенел, когда кто-то вошел. Алиса сидела к двери спиной и не видела, кто там, но по реакции коллег поняла, что это были Сандар с Сукуной. С любопытством оглянулась: ей не терпелось узнать, что же купил в винтажке себе ее сосед.       И тут же подавилась своим лимонадом с базиликом.       Сандар оделся вполне себе обычно, в черную рубашку с черными же штанами, поэтому на нем взгляд не задержался. Но вот отвести глаз от Сукуны было просто нереально. Высокий — словно выше обычного — статный, с всклокоченными над лбом черными волосами, с хищным разлетом тонких бровей, он выглядел совершенно…       — Изумительно, — пробормотала Алиса, разглядывая белое кимоно с синей узорчатой оторочкой. Как Сукуна прошел в таком виде по пыльной Рязани, не уделавшись на полпути, было огромным вопросом, но смотрелось оно так, словно было пошито специально для него. Они с Сандаром двинулись к столику, и Алиса зацепилась взглядом за хакама, спрятанные под кимоно, и настоящие гэта. Теперь стало понятно, почему Сукуна показался ей выше.       — Ептить, это что за рязанский самурай? — присвистнул Коля. Лена даже кажется рот приоткрыла, внаглую таращась на Сукуну. Алисе ужасно захотелось наступить ей на ногу под столом.       — Самураи так не одевались, — отозвался тот и аккуратно, чтобы не замять капризный шелк, сел на свободное место — как раз напротив Алисы. Вот и куда ей теперь глаза-то девать? Ну нельзя же беспардонно его весь вечер рассматривать! — Не хотели задерживаться, но так вышло.       — Что, прям в этом тренил, что ли? — ухмыльнулся Гриша, отпив коктейль. Сукуна сверкнул недовольным взглядом.       — Естественно, нет. Пришлось заехать в общагу к Будаевым и немного погонять там тараканов. О, то есть, принять душ и переодеться.       Сандар в ответ хмыкнул и подвинул к себе меню. Алиса решила заняться тем же самым, чтобы хоть куда-то уткнуться взглядом кроме абсолютно бесстыдного запаха у кимоно Сукуны — когда тот повернулся, чтобы рассмотреть получше зал и оформление, в разрезе показалась гладкая бронзовая кожа без единого изъяна.       «Лидвинская, твою мать, держи себя в руках!» — мысленно рявкнула на себя Алиса, и когда к ним подошел официант, наугад ткнула в какое-то горячее блюдо.       — Уверена, что хочешь именно это, Арису? Оно довольно острое.       «Да черт тебя дери, какого хрена у тебя сегодня еще и голос настолько сексуальный?!»       — А что тогда взять? — Алиса упорно не поднимала глаз.       — Ну, можешь попробовать тори пайтан рамен. Сытно и не остро. Я буду креветки темпура с дайконом и васаби, — последнее уже было адресовано официанту. Тот закивал, записывая посыпавшиеся заказы.       — Сегодня мы дегустируем весь саке в Издакае! — хлопнул Сандар ладонью по столу, и Лена ойкнула, подпрыгнув от неожиданности.       — Ты вроде еще не накатил, а уже ведешь себя как пьянь, — фыркнул Сукуна, но Сандар даже не обиделся, лишь расхохотался.       Начали приносить еду, и в воздухе запахло пряно, кисло, остро, вкусно. Рот наполнился слюной, и Алиса нетерпеливо заерзала — ее рамен еще только готовили. Поймала взгляд Сукуны и застенчиво улыбнулась.       — Отличное хаори, — одобрительно произнес он, разглядывая при этом совершенно не одежду, а ее макияж и волосы. — Ты сегодня майко?       — Кто? — растерялась она.       — Ученица гейши.       — А… ну типа. Я просто в фильмах видела, что гейши так красят губы, — Алиса нервно свела под столом колени: когда заходили разговоры о Японии, она всегда чувствовала себя полной дурой.       — Гейшам дозволено красить губы полностью. А майко наносят помаду лишь на центр, — пояснил Сукуна. Ни единой колкости, ни единой издевки — совершенно не то, чего Алиса от него ожидала. Рёмен Сукуна в своем чертовом белом кимоно выглядел величественно, спокойно. Он и это место друг другу подходили настолько безупречно, что представить его в рабочей форме или домашних растянутых штанах и выцветшей футболке в эту минуту совершенно не получалось, сколько бы раз она ни видела подобного за прожитые месяцы бок о бок с этим человеком. В Японии Сукуна должен был быть божеством, не меньше. Такому должны были поклоняться, как воплощенному ками, слагать хайку в его честь, сделать его день рождения национальным праздником, в конце концов! Алиса не раз уже замечала жадные, восхищенные, голодные даже взгляды, которые бросали на него молоденькая девочка-бармен за стойкой, официантка, обслуживающая столики во второй половине зала и даже сами посетительницы. Да что там — Ленка и Оля всерьез рисковали заработать за этот вечер косоглазие, потому что пытались смотреть одновременно и к себе в тарелку, и на коллегу.       Глядеть на то, как Сукуна орудует палочками, которые называл по-японски хаси, тоже было одним удовольствием. Он ловко подцеплял тоненькие ломтики дайкона — сама Алиса до сих пор не разобралась, как это правильно сделать, чтобы не уронить ни хаси, ни то, что она пыталась ими удержать — и отправлял их в рот с самым безразличным выражением лица. И только единожды на мгновение позволил себе прикрыть глаза, явно наслаждаясь вкусом.       — Это конечно не Япония, но действительно неплохо, — он снова огляделся, и Алиса была готова поклясться, что увидела короткую довольную улыбку. — Ха, смотрите-ка, что нам несут!       Все дружно повернулись к бару — из-за стойки вышла девушка с большим подносом, на котором стояли пиалы и несколько бутылочек.       — Вы что, все решили перепробовать? — вытаращила глаза Оля. Сандар фыркнул.       — А че тут пробовать? Да я после самогона, который один дедок гнал у нас на улице в моем родном поселке, могу хоть все запасы саке тут уничтожить и все равно не опьянею!       Сукуна вздернул бровь, словно безмолвно говоря «Ну-ну».       Следующие пару часов они пробовали самые разные закуски и сладости, запивая их саке и соджу — последнюю никто из парней пить не хотел, поэтому на корейскую водку налегали девчонки. Оля, которая сразу заявила, что этот компотик ничего с ней не сделает, уже начала откровенно пьянеть и смеялась все громче и громче, всякий раз хлопая по плечу сидевшего рядом Гришу. Сукуна пил много, но как будто бы ни капли не захмелел, в отличие от того вечера в клубе, когда он хлестал вискарь, зато Сандар уже косил на оба глаза сильнее, чем обычно. Он пытался произнести какое-то сложное и длинное предложение и донести до коллег важную мысль, но всякий раз спотыкался и начинал заново под на редкость беззлобную насмешку от Сукуны: «Ну же, Сандар, постарайся, постарайся!».       «Походу японское саке победило дедовский самогон, — подумала Алиса, удивляясь тому, сколько времени ей понадобилось, чтобы сформулировать эту мысль. — Упс, кажется, я тоже в говно».       — Эй, ты как? — наклонился к ней через стол Сукуна, сдвинув опустевшие тарелки в сторону официантки, подошедшей к ним за посудой. — У тебя глаза блестят и щеки покраснели.       — Я… ик… в норме, — она честно попыталась сесть ровно, но мир все равно кренился куда-то в сторону. — Я трезвая. Почти-ик.       — О-о-о, Лидвинская набухалась! Ну наконец-то, впервые за почти два года работы мы видим ее пьяненькую! — расхохотался Гриша. — А то на всех встречах и корпоративах ни грамма в рот, ни сантиметра в…       — Григорий, держи себя в руках, — одернула его Оля. — Ты не лучше, пролил себе бульон на штаны и даже не заметил.       — Сын отстирает, — отмахнулся он, но салфеткой пятно на коленке все-таки промокнул.       Алиса отодвинула стул и поднялась.       — Я на улицу… подышу воздухом, — она не стала признаваться, что перед глазами все переворачивается, и еще немного — и станет совсем худо.       Выйдя наружу, она удивленно задрала голову: уже успело стемнеть, и на растяжках над входом в Идзакаю засветились красные фонарики. Алиса таращилась на них, пока перед ее взглядом снова все не закружилось, и она не пошатнулась.       — Ёппарай, — ее подхватили, не дав упасть. — Я покурить вышел, а ты тут походу вертолеты уже ловишь.       Вместо того, чтобы отодвинуться от Сукуны, она ткнулась лбом ему в грудь, чувствуя своей разгоряченной кожей его прохладную.       — Запахнись, что ли. Как ледышка весь, — она не была уверена, что ее последние слова относились только к тому, что Сукуне должно быть так же прохладно, как и ей сейчас.       — Да нормально, — пожал он плечами и повел Алису к ближайшей лавочке. Сел рядом, достал зажигалку и портсигар, но не закурил. Задумчиво крутил их в пальцах, словно хотел что-то сказать.       Разумеется, привычно промолчал.       Вокруг шумели люди, играла музыка из каждой кафешки, рвали струны на гитарах и скрипках уличные музыканты. Майские праздники заставили притихшую после долгой зимы и пасмурной, грязной весны Рязань снова ожить и шустро примерить на себя свой лучший наряд из распустившихся каштанов. В воздухе пахло безумной смесью цветения, чужих духов, алкоголя и стритфуда, и Алису снова замутило. Она откинула голову на спинку лавочки и прикрыла глаза.       — Вот это тебя развезло, однако, — бархатистый низкий голос звучало привычно насмешливо и… дьявольски соблазнительно? — Нихонсю нужно уметь пить, потому что это довольно крепкая штука, что бы там Сандар ни говорил. Вон, уже считай дрыхнет прямо на столе. Тебе тоже пора домой.       — Поехали, — пробормотала Алиса, не открывая глаз.       — Так вставай, — позвал Сукуна, и она с крайним нежеланием разлепила веки, разглядывая его. Окружающие так же таращились — впрочем, ей тоже перепало чужого внимания, слишком яркий макияж она себе сделала. — Пошли попрощаемся, и я вызову такси до деревни.       — Спасибо, — поблагодарила Алиса. — А ты умеешь быть заботливым и хорошим, Рёмен Сукуна.       Его перекосило на этих словах. Он встал с лавочки, так и не покурив.       — Не обольщайся, — уже гораздо холоднее, отрывисто и резко, произнес Сукуна, не глядя на Алису. — Я делаю это все лишь ради того, чтобы твоя бабка потом меня не прикончила, узнав, что я на ночь глядя бросил ее бухую внучку в центре Рязани.       — Вит тебя за такое тоже не простит, — хмыкнула она и беспардонно схватилась за руку Сукуны, чтобы подняться.       — И этот тоже, да, — он на секунду сжал пальцы и тут же вытащил их из ее ладони. Довольно неспешно, отметила про себя Алиса.       Они закрыли счет — Алиса жутко удивилась, обнаружив, что за нее уже заплатили, пожелали ребятам, которые пока не собирались расходиться, приятного вечера. Сандар полез обниматься сначала к Алисе под крайне раздраженным взглядом Сукуны, а потом и к нему, чем вызвал у того ступор. Вырвавшись наконец из рук захмелевшего товарища, Сукуна вышел на улицу вслед за Алисой и вызвал такси к соседнему переулку.       — Тебя не вырвет по дороге? — поинтересовался он. — Сможешь вывезти кочки на подъезде к Малоохтинке?       — И все-таки заботишься, — хихикнула Алиса, и Сукуна тут же отвернулся. — Не вырвет. Мне уже полегчало.       — Держи на всякий случай, — он достал из рукава кимоно — Алиса каждый раз поражалась тому, насколько удобными оказались эти необычные карманы — пластинку мятной жвачки и протянул Алисе. — Это не забота, если что. Это банальное нежелание отстирывать дорогую одежду от твоей рвоты.       — Я так и поняла, — она снова совершенно глупо захихикала и отправила жвачку в рот.       Неуклюже, чуть не растянувшись во всю длину заднего сиденья, Алиса забралась в подъехавшее такси, и водитель подозрительно на нее покосился. Она ожидала, что Сукуна сядет впереди, но к ее искреннему удивлению, он сел рядом и скрестил руки на груди, всем видом выказывая свое недовольство. Чем только? Вроде ему понравился вечер. Или она все испортила?       — Я что-то сделала не так? — уточнила она, когда машина тронулась. В салоне громко играл репчик про то, что за деньги да, и Сукуна поморщился с отвращением.       — Тише сделай, — велел он и перевел глаза на Алису. — Повтори.       Водитель что-то буркнул, но прикрутил громкость.       — Спросила, сделала ли я что-то не так. Ты был в благодушном настроении весь вечер, но стоило нам посидеть вместе на одной лавочке, и вот передо мной снова злюка.       — А. Вот ты о чем. Не бери в голову, Арису, — он устало потер переносицу и посмотрел в окно. В теплом свете проносящихся мимо фонарей Сукуна казался абсолютно невыносимо прекрасным, и пьяный мозг Алисы решил, что сообщить ему об этом будет отличной идеей.       — Ты ужасно красивый, Рёмен Сукуна, — ляпнула она и тут же прикусила язык. Чего?       Тот медленно повернул к ней голову.       — А ты еще пьянее, чем я думал, — пробормотал он и отвернулся. Помолчав, добавил немного невнятно: — Видела бы меня раньше, ни за что бы такое не сказала.       — Ты что, сделал себе пару пластических операций? И что же с тобой было не так? У тебя было четыре глаза и два рта? — заулыбалась Алиса, и оборвала себя, заметив, как болезненно скривился Сукуна. — Тебе плохо?       — Нормально мне, — рыкнул он. — Ты можешь ехать молча, или нет?       Алиса обиженно замолчала и, надув губы, скрестила руки на груди, неосознанно повторив позу Сукуны. Сама не заметила, как задремала, а проснувшись от тряски на ухабах, обнаружила себя прижавшейся к теплому боку, обтянутому белым шелком. Поерзала щекой по гладкой ткани, вдохнула и зажмурилась от удовольствия. От Сукуны пахло почти неощутимо, но приятно — ни парфюма, ни дезодоранта с отдушкой, ничего лишнего, только естественный запах тела. Алиса снова вдохнула как можно глубже, наполняясь этим ароматом, запоминая его. Осторожно подняла взгляд вверх, размышляя, насколько зол будет Сукуна на ее наглость, и обнаружила, что он спит.       Впервые за все это время она видела его так умиротворенно спящим, и теперь не могла насмотреться. Осторожно, чтобы не потревожить этот мираж, она выпрямилась и вцепилась жадным взглядом в загорелое лицо с росчерками татуировок — представить Сукуну без них не получалось. Для него они были словно вторая кожа, делали самим собой. Самим собой его делала и упрямая, вечно поджатая линия губ, которая сейчас наконец расслабилась, стала мягче, уголки рта чуть опустились, отчего Сукуна казался немного печальным. Самим собой его делали длинные ресницы и тонкие брови с драматичным изломом — сейчас они чуть изогнулись, словно ему снилось что-то нерадостное и тоскливое — или наоборот, долгожданное и недостижимое. О чем был его сон? О родной Японии? Может, об утраченных друзьях? Ведь даже у такого нелюдима со скверным характером наверняка должен был быть кто-то близкий, с которым он делился своими мыслями, ходил молиться на рассвете и затем вместе завтракал. Может, тот Ураумэ, о котором он упоминал?       За этими размышлениями до нее не сразу дошло, что он уже не спит, а искоса смотрит на нее. Сукуна ничего не говорил, просто разглядывал ее растрепавшийся за вечер пучок, скользил глазами по лицу. Наверняка тушь уже осыпалась, а помада давно была съедена или размазалась по губам, но если это и было так, он не смеялся над ее видом, а просто изучал внимательно и серьезно, так, что занималось сердце. Алиса, сама не отдавая себе отчет в том, что делает, протянула руку.       Кончики пальцев невесомо прошлись по изгибу нижней челюсти, скользнули к узкому подбородку, почти успели коснуться линии татуировки, когда Сукуна отклонился назад, не давая больше себя трогать.       Все так же неспешно, как вытащил ладонь из ее пальцев.       — Почти приехали. Походу, все уже спят. Нигде не горят огни, — он вгляделся в темноту за окном, и Алиса по едва различимым очертаниям домов поняла, что они действительно подъезжают к Малоохтинке. Она со вздохом прикрыла глаза, представляя, каково ей будет сейчас будить бабушку и брата — не стала брать ключи, уверенная, что не задержится в Рязани — и…       Разлепила ресницы, лишь когда на тех весело заплясали солнечные зайчики сквозь тонкий тюль.       Что?       Алиса растерянно смотрела в потолок над собой, дезориентированная и не понимающая, где вообще находится. Взгляд медленно опустился, изучая обстановку. Плетеный половичок, платяной шкаф, поразительная чистота: нигде не соринки. На столике у кровати лежало несколько книг: стихи Есенина, «Скотный двор» Оруэлла, сказки древней Японии.       В кресле около окна съежился, вздрагивая и хмурясь во сне, Сукуна.       Алиса выдохнула сквозь зубы. Он что, принес ее к себе? Она напрягла память, пытаясь вспомнить, чем завершился вечер накануне, но голову прострелило болью, и она застонала, зажмурившись.       В кресле зашевелилось, зашуршало.       — Вода на полу. Таблеток от похмелья у меня нет.       Она выхлебала всю поллитровую бутылку газировки под насмешливым, все еще сонным взглядом.       — Охайо годзаимас, — неуверенно пролепетала Алиса выученную на днях фразу, не зная, куда смотреть от стыда и смущения. Раздался мягкий смех, и она изумленно уставилась на Сукуну. Это был он?       — Совсем неплохо, Арису. Охайо.       Поднявшись, он размял затекшие за ночь плечи, крутанул шеей вправо-влево, с наслаждением прохрустел косточками. Недовольно оглядел на себе измятую футболку и, подойдя к развешенному — а скорее распятому на палках — кимоно, непривычно бережно погладил шелк.       — Почему оно так странно висит? — хрипло спросила Алиса, спустив ноги с кровати и поежившись от холодка, гуляющего по полу.       — Твое я развесил так же. Это чтобы ткань не мялась. Их так хранили в мое… раньше. Ты не говорила про хиганбану на подкладе, — красноватые глаза смотрели на удивление лукаво. Алиса в очередной раз смутилась.       — Да я как-то… не было повода раздеться при тебе… ой.       Алиса застонала, закрыв лицо руками. Че она вообще несет?       Сукуна широко ухмыльнулся.       — Не скажу, что у меня густо по еде, но на двоих должно хватить, — он прошлепал босыми ногами по дощатому полу в кухню. И как не мерзнет? — Ну или ты можешь пойти к себе. Твои уже проснулись.       — Они должно быть в ужасе, что меня все еще нет дома, — Алиса подорвалась с кровати, кинулась было к входной двери, отмечая про себя, что спала в штанах и блузке.       — Едва ли. Я ночью написал Виту, что ты у меня. Он прочитал сообщение полчаса назад. Так что у тебя есть целых два варианта, где ты можешь позавтракать, — он выглянул из кухни, взъерошенный и такой красивый, что Алиса едва не задохнулась от восторга. Только этот человек мог быть одинаково потрясающ в японском кимоно и в домашней простой одежде. Стать Сукуны была с ним всегда, и он умел безупречно держать себя с высоко поднятой головой и гордо расправленными плечами вне зависимости от дороговизны образа. — Эй, прием! Как слышно?       — Одну секунду, — пробормотала Алиса. Ее пальцы торопливо забегали по сенсорной клавиатуре, набирая сообщение брату.       «Дома все ок? Если я нужна, сейчас же прибегу»       Тот ответил почти сразу же.       «Успокойся грамм на двести, бабушка еще спит. Я, к слову, тоже»       — А что у тебя есть? — маршрут был перестроен с прихожей на кухню за секунду. В доме все в порядке, а Сукуна слишком редко бывал в таком хорошем настроении. Притом это было странно вдвойне с учетом того, что он спал в неудобном кресле.       — Могу сделать нам спринг-роллы — вроде еще осталось немного фунчозы, хватит на двоих запарить кипятком. Могу пожарить яичницу или омлет. Можно просто ограничиться салатом из овощей и зеленым чаем, — он задумчиво разглядывал полки холодильника, постукивая костяшкой указательного пальца по подбородку. Зачесал назад волосы, бросил взгляд в окно и слабо улыбнулся: из кухни открывался прекрасный вид на цветущие вишни.       — Я буду то же, что и ты, — Алисе, в общем-то, было глубоко без разницы, чем завтракать, у нее по утрам почти не было аппетита. Сейчас просто хотелось сидеть на соседних стульях с Сукуной и вместе смотреть на вишневые деревья. Ну и неплохо бы уточнить кое-что…       Тот уже доставал из холодильника свежие овощи, кремчиз и какую-то рыбу, а с полки над головой — пачку рисовой бумаги и ополовиненную упаковку фунчозы.       — А почему я… спала у тебя? — осторожно поинтересовалась Алиса, примостив пятую точку на краешек стула.       — Своевременный вопрос. Потому что отрубилась в такси намертво буквально за пять минут до приезда. Я тормошил тебя как мог, — насмешливый взгляд из-под упавших на лоб волос пронял Алису до костей, и она потупила глаза, рассматривая мелкие щербины на деревянной поверхности стола. — У вас в доме не горел свет, так что я не стал никого будить и оттащил твою промаринованную нихонсю тушку к себе. Думал, конечно, в кресло тебя скинуть, но потом представил нытье поутру, когда ты проснешься с ломотой во всем теле, и решил, что не готов портить себе начало нового дня этим жалобным мяуканьем.       — Поэтому с ломотой во всем теле проснулся сегодня ты, — заулыбалась Алиса и поднялась со стула, чтобы закипятить воду для фунчозы и чая. Сукуна нахмурил брови и прикусил губу, сосредоточенно нарезая огурцы тонкими полосками. — Спасибо, Сукуна.       Тот покосился на нее, но ничего не ответил. В умиротворенной, а не напряженной тишине они приготовили завтрак и чай, поели, убрали со стола и помыли посуду — не договариваясь, делили между собой занятия и совершенно друг друга не раздражали, кажется. Непривычно, странно, совершенно… не по-соседски. Алиса, натягивая хаори, поблагодарила Сукуну за вкусный завтрак, и тот лишь кивнул в ответ. Уходя из его дома, она спиной уже привычно чувствовала его долгий взгляд.       Перед сном, уже забравшись в постель, Алиса полезла в браузер. У нее появилась идея, требующая безотлагательного осуществления. Времени было в обрез — если не получится в следующие выходные, не получится больше никогда. По крайней мере, в этом году.       Как ей удалось убедить Сукуну согласиться на поездку в Москву, никто не знал и никогда не узнает. Сначала тот наотрез отказался и чуть было не вытолкал Алису из своего дома взашей со словами «Отвали и иди пакуй рюкзак, нам скоро на работу», но в итоге она его одолела, причем совершенно бессовестным образом.       Начала Алиса с того, что потребовала у Сукуны армрестлинг, и стоически выдержала прожигающий ее скептический взгляд.       — Армрестлинг? С тобой? Ты же понимаешь, что уже проиграла? — но все-таки поманил ее к столу, оперся о тот локтем и приглашающе развел пальцы правой руки. — Ну давай, цепляйся. Удиви меня, Арису.       Она схватилась за его ладонь, сухую и теплую, ощутив под подушечками мозоли от постоянной физической работы, и коснулась пальцами свободной руки воротника толстовки, нащупав собачку на молнии. Сукуна, даже не обратив на это внимания, начал отсчет.       — Раз, два… три!       Прежде чем он прижал ее руку к столу, Алиса резко дернула собачку вниз, и взгляд Сукуны утонул в ложбинке между ее грудей, обтянутых простым черным топом. Она продумала все заранее и не оставила ему ни единого шанса: пока он, абсолютно растерянный, ошалело моргал, она единым сильным рывком уложила его ладонь на столешницу.       — Flawless victory, — она хлопнула его по плечу и выпрямилась. — Ну что, удивила? Вот и славно. Завтра мы едем в Москву.       Сукуна моргнул еще раз, словно нехотя отведя взгляд от ее груди.       — Ты страшная женщина, Арису. Я больше никогда не смогу тебе доверять, — покачал он головой. Алиса расхохоталась.       Посмотрим, что он скажет ей завтра.