Глава 16. Флориография

      

А я везучий уебок, а ты моя королева

Когда ты плачешь, я руки ломаю о стены

© Хмыров — Коллектор

             Сукуна отчаянно зевал. Эта чокнутая не дала ему даже немного отдохнуть после ночной смены, заявив, что они смогут выспаться в дороге. В итоге пришлось сначала ехать на такси до Рязани, а потом на вокзале пересаживаться в электричку и трястись три часа до самой Москвы. И разумеется, поспать в ней ему не удалось: прямо за спиной сидели молодые родители, и их мелкий тупой сын орал так, что Сукуне под конец просто захотелось заорать в ответ. На них, на пацана, на Алису, которая безбожно дрыхла рядом в своих наушниках-лапках. Какого, спрашивается, хера? На кой черт она потащила его в экс-столицу России? Почему он поддался на ее очевидную провокацию? Че вообще происходит?              Когда они вышли на Казанском, Алиса уверенно повела Сукуну в метро покупать «тройку» — похожие штуки были и в Японии. Вот только метро в Москве оказалось куда проще и понятнее даже для Сукуны, оказавшегося здесь впервые. Он помнил, как смотрел из глаз Итадори и откровенно недоумевал, как разобраться во всем этом хитросплетении. А еще — поражался тому, как все поменялось.              Немудрено… тысячу лет продрыхнуть в облике реликвий, раскиданных по всему Нихон.              — Так, сейчас мы садимся на кольцевую линию и доезжаем до станции Владыкино, а там поднимаемся и немножко идем пешком, — сосредоточенно вела пальцем по электронной карте Алиса, то увеличивая ее масштаб и рассматривая на ней что-то, то уменьшая обратно и довольно кивая самой себе. — Дальше я уже помню, куда и как идти, я там была.              — Там — это где? — Сукуна в тысячный раз зевнул, даже не прикрываясь, и какая-то тетка с пергидрольными патлами возмущенно на него уставилась. Он оскалил зубы в ответ, и та вдруг вспомнила о каких-то важных делах и срочно удрала в противоположном направлении.              — Ну… там, — неопределенно махнула рукой Алиса, и Сукуна почувствовал подступающую злость. Он не любил неизвестность, а в случае с этой девчонкой вообще непонятно было, чего ожидать. — Тебе понравится, я обещаю.              — Крайне сомневаюсь, — проронил он и поставил ногу на ступеньку эскалатора. Алиса торопливо заскочила следом, встав чуть ниже, и случайно положила свою руку на его ладонь. Сукуна выразительно посмотрел на это, но она вертела головой по сторонам, рассматривая оформление станции.              — Ничего не смущает? — не выдержал он. Его самого точно не смущало, скорее раздражало: в точках соприкосновения их рук кожу покалывало, будто слабыми разрядами тока.              — А. Извини, — Алиса опомнилась и убрала ладонь. И как-то вся ссутулилась.              Дальше ехали в молчании. Сукуна без интереса рассматривал разношерстную толпу, некоторые из этой толпы удивленно смотрели в ответ. Какие-то дети тыкали пальцами, обводя свои лица и видимо обсуждающие его татуировки — кто-то с явной насмешкой, кто-то с восторгом. Сукуна снова зевнул, не скрываясь. Ему всегда было глубоко плевать, кто и что о нем думает — это не изменилось и сейчас. Хотя конечно жаль, что он не может, как в былые времена, просто взять и вырвать наглецам глаза и сожрать под их вопли боли. Никто не смел смотреть на Рёмена Сукуну с издевкой или неодобрением без должных последствий.              Хотя, если быть до конца честным, за слишком долгий и пристальный взгляд, полный восхищения, Сукуна раньше мог убить тоже, если человек ему не нравился, или было паршивое настроение.              На секунду мозг коротнуло — показалось, что по соседнему эскалатору проехала высокая фигура в черной мантии, и Сукуна до хруста позвонков вывернул шею вслед, но уже никого не увидел.              — Ты чего? — удивилась Алиса, но он не ответил, недоверчиво осматривая людей и страшась, что вот-вот снова мелькнет безликий силуэт, как предвестник неотвратимого пиздеца.              Высших нигде не было.              В вагон метро Сукуну и Алису практически занесли — столько сразу садилось людей на этой станции. Алиса забилась куда-то в угол, Сукуна встал сбоку от дверей. Чувствовал на себе ее взгляд — призывный, вопросительный, знал, что если посмотрит в ответ, она помашет ему рукой и позовет к себе. Злость на нее уже плохо получалось контролировать, поэтому Сукуна выбрал тактику игнорирования.              Страшно хотелось спать.              И наорать на Алису.              И себе дать подзатыльник.              И нет, вовсе не за желание на нее рявкнуть — заслужила, паршивка, это она тут молодая и сильная, а Сукуне уже как-никак тысяча лет с незначительными погрешностями, можно было бы и проявить уважение к почтенному возрасту — а за то, что он даже в этом почтенном возрасте сдался девчонке, как какой-то подросток, просто увидев ее сиськи.              Даже не голые!              Он раздраженно ткнулся лбом в поручень, зажмурившись до белого шума под веками.              Лучше бы Алисе не знать, что пока она, одолев его абсолютно бесчестным образом, собиралась у себя дома на работу, Сукуна дрочил. Хватило всего нескольких минут, чтобы кончить, представляя, как он грубо сминает ее грудь ладонью, до крови царапает острыми ногтями нежную кожу в переплетении вен-ручейков, кусает соски, обводит их кончиком языка и снова кусает.              Сукуне до одури хотелось узнать на вкус ее кровь, ее кожу, провести языком по шее, собирая аромат цветочных духов и естественный запах тела, ткнуться носом за ухом, туда, где линия роста волос, и глубоко вдохнуть. В голове, чугунной и подернутой марью, мешались воспоминания об Алисе: ее первые робкие прикосновения той зимней ночью, их танец в кирхе под чертовых Depeche mode, прогулка через лес, пока Сукуна нес ее на руках, как подраненного олененка, а она цеплялась за его шею, прохладный предбанник и ее ладони на его плечах — и никакого отзвука пошлости в том, что пока Алиса сидела перед ним полностью одетая, на Сукуне было одно лишь полотенце, и то неловко брошенное ему на бедра.              Если бы Сукуна мог, он прогнал бы эту бедовую от себя прочь, чтобы не заявлялась к нему домой, не приходила в сны, не занимала все больше места в его мыслях.              Если бы Сукуна мог, он бы с радостью продолжал видеть в ней лишь неправильные, непривлекательные черты: опущенные уголки глаз, как у грустного старого пса, слишком острый подбородок, словно прилепленный от другого лица, круглый, излишне выпуклый лоб и не по-девичьи широкие и густые брови.              Если бы Сукуна мог, он ни за что не цеплялся бы жадным взглядом за изгибы ее фигуры: широкие бедра с круглым задом, рельефные икры, большая тяжелая грудь (будь она проклята — и он тоже, за собственную слабость), удивительно длинная и хрупкая шея, не подходившая сюда — и в противовес ей, нежной, по-лебединому изящной, совершенно неизящные короткие пальцы с обкусанными заусенцами и свежим шрамом на костяшке, едва-едва заросшим.              Если бы Сукуна мог, он не провел бы с ней ни одного вечера, вместе набивая сигареты под тихий треск поленьев в печке или такой же тихий аккомпанемент музыки, которую почему-то всегда выбирал не он, даже если они собирались в его доме.              Если бы Сукуна мог…              Проблема была в том, что Сукуна не мог.              Не мог не тонуть в развратных мечтах о том, как ставит Алису на колени, стискивая в ладони ее волосы, пока она кашляет и пытается заглотить его, давясь и глядя снизу вверх темными глазами — колодцы, омуты, водовороты, откуда Сукуне никак не выбраться. Гребаное низвержение в Мальстрём, падение на дно Марианской впадины, бессмысленные попытки плыть против течения.              Не мог не видеть то, за что глаз поначалу даже не цеплялся: как красиво завиваются ее волосы в мелкие кудряшки после каждого, даже совсем слабого дождя, как тонут тени в ямочках на щеках, когда улыбается, как веснушки добавляют света и жизни ее лицу, даже совсем усталому.              Не мог не заглядываться — пусть и украдкой на то, сколько силы в ее неидеальном теле. Как можно смеяться над этими коротенькими и не женственными пальцами, когда те так проворно и умеючи замешивают тесто, из которого потом получатся самые вкусные в его жизни пирожки? Не получится выдавить из себя ни одной искренней издевки в сторону полных, рыхловатых ног и несовместимо, по-нелепому острых коленок, когда те выстаивают тяжелые двенадцатичасовые смены.              И уж совершенно точно Сукуна не мог уже не ждать Алису к себе — и не приходить к ней сам. Им было хорошо даже в молчании, но еще с ней можно было непривычно долго говорить. Сукуна сам порой не замечал, как проходил не один час за их обсуждениями, спорами, рассказами.              «Ураумэ, как бы ты, наверное, удивился, узнав о том, каким словоохотливым я порой могу быть»              Алиса не раздражала излишней жизнерадостностью, как Итадори, который напоминал Сукуне безмозглого и восторженного золотистого ретривера, но и не была замкнутой нелюдимкой, как вечно кислолицый Мегуми. Золотая середина. Поэтому рядом с ней у Сукуны не было чувства, будто его то ли потрошат заживо, как набитую дерьмом сладостями пиньяту, то ли лезут без мыла в душу. Алиса порой спрашивала о его детстве, о близких, о прошлой его жизни в Японии — и никогда не обижалась на его многозначительное молчание.              За этими размышлениями Сукуна чуть было не забыл, что, вообще-то, злится на эту девчонку. И он напоминал себе об этом и в вагоне метро, и на очередном эскалаторе, поднимаясь к поверхности, и на залитой солнцем улице, мощеной свежей плиткой. Алиса не пыталась сейчас его разговорить — кажется, поняла, что он не в духе, и просто шла чуть впереди, изредка оглядываясь, чтобы убедиться, что Сукуна все еще тут.              Куда он, в общем-то, денется?              — Это удивительное зрелище: видеть Короля проклятий таким, — прошелестело над его ухом безжизненно и холодно. Сукуна нахмурился, оглядев улицу. Что за чит на невидимость?              «Каким?» — подумал он, зная, что ему нет нужды говорить вслух — эти твари всегда знали, как копаться в его голове в поисках самого важного.              — Хм… влюбленным?              Он замер, прищурился, еще раз обвел взглядом дома, людей, заборы и машины. Где-то здесь прячутся Высшие, решившие, что знают о нем больше, чем доступно самому Сукуне. Хотелось ответить едко и зло, напомнить, что любовь для него глупость, ерунда и сущий пустяк, не достойный его внимания, но он не был готов услышать ни аргументы в пользу их правоты, ни смех, означающий, что этот раунд он снова проиграл.              — Мы пришли. Ну, практически, — отвлекла его Алиса. Не вовремя, чертовски не вовремя: теперь Сукуна был не просто зол, он был разъярен. Да, она не была первопричиной этой ярости, но была единственной, на ком он мог отыграться.              — Ботанический сад имени Цицина, — прочитал он едким голосом, подойдя к Алисе вплотную и разглядывая вывеску. Она подняла удивленный взгляд, кажется, не готовая к такому уровню его недовольства. — Вот серьезно? Я после бессонной ночи проехал двести километров, чтобы цветочки понюхать? Или, может, ты хочешь показать мне деревья? Наверняка я угадал, ведь их так мало вокруг Малоохтинки.              Алиса вздохнула, потерла лоб и пошла по центральной аллее. Сукуна — за ней.              — Как насчет пикника, Арису? Расстелим клетчатый плед, извлечем из воздуха как фокусники крытую корзинку с бутербродами и термосом. Завалимся на траву и будем угадывать, в какой форме над нами плывут облака.              — Знаешь, Сукуна, — повернулась она с нескрываемым раздражением. Он зачем-то отметил взглядом пару прыщиков на ее щеке, затем обратил внимание, что веснушек за последние недели, теплые и солнечные, стало больше. — Иногда я очень завидую Сандару.              — В чем это? — искренне растерялся Сукуна.              — Он дважды в неделю имеет полное право отмутузить тебя на тренировке. Так иногда тебе по роже хочется съездить, ты даже не представляешь.              — Эй, а как же твое «Ты ужасно красивый, Рёмен Сукуна», — пискляво передразнил он ее, и Алиса дернулась, как от пощечины. — Неужели хочешь испортить этот ужасно красивый вид?              Она с минуту молча стояла, глядя себе под ноги и словно на что-то решаясь.              — Пойдем, — наконец произнесла Алиса погасшим голосом. — Тут уже недалеко. Я тебя отведу на место и уйду, не переживай. Тебе не придется весь день раздражаться из-за моего общества.              — Куда уйдешь? — нахмурился Сукуна, подозревая, что перегнул с пассивной агрессией. Девчонка закрылась, как выброшенная на берег раковина моллюска. Попытаешься вскрыть силой — изрежешь пальцы в кровь об острые края.              Снова тишина, но нерадостная, напряженная. Алиса шла с идеально прямой спиной, но несколько раз замедлялась, и Сукуна уже дважды замечал, как она кладет ладонь на живот.              Чтобы поменьше таращиться на нее, он решил для разнообразия смотреть и по сторонам. Ботанический сад оказался просторным, чистым, ухоженным. Сукуне прежде не доводилось бывать в подобных местах — по крайней мере, в современности. Везде толпились люди, гуляли с собаками и детьми, поедали мороженое, толкали перед собой коляски или катались на скейтах и велосипедах. В воздухе густо пахло цветением, и Сукуна безуспешно пытался понять, какие запахи смешались в этой какофонии — никогда не разбирался в растениях.              Но один он бы точно никогда и ни с чем не спутал.              Теплый, словно нагретый на весеннем ласковом солнце, легкий, как перезвон фурина на ветру — запах цветущей сакуры. Сукуне он всегда отдавал слабой, едва ощутимой горечью — а Ураумэ чувствовал сладость. Иногда даже тайком, думая, что его господин не видит этого, обрывал цветы и жевал их, прикрыв глаза и по-детски улыбаясь.              Конечно же, Сукуна все видел. Всегда.              Он моргнул. Потер глаза. Глубоко и судорожно вдохнул полной грудью. Не понимал, это зрение или же обоняние играет с ним сейчас злую шутку.              Откуда здесь, в центре Москвы, сакура?              Откуда выкрашенные в красный тории?              Сукуна еще раз потер глаза, но ничего не изменилось. Впереди, пока еще далеко отсюда, возвышались тории, а под ними стояло несколько девушек в пестрых кимоно. Не сразу дошло, что их снимают — Сукуна запоздало заметил фотографа с черной массивной камерой.              А потом увидел за ториями бело-розовое, зефирное, нежное.              Цветущую сакуру.              — Пришли. Тебе туда, — и Алиса махнула рукой в сторону торий. — Там все сам увидишь. Я тебе билет уже скинула, чтобы пропустили.              И пошла в обратную сторону, к выходу.              — Подожди, — Сукуна обошел ее быстрым шагом, встал перед ней. Алиса попыталась обойти его, но он взял ее за плечи — не схватил, не вцепился, давая понять, что еще не договорил, а просто положил ладони и едва ощутимо сжал. — Да стой ты! Куда собралась?              — Погуляю по Москве. Если точно знаешь, что доберешься домой сам, могу и обратно в Рязань уехать в принципе…              — Не маленький, естественно разберусь, — фыркнул Сукуна. Она что, за ребенка его держит?              Дошло, что снова сказал не то, лишь когда Алиса кивнула и, аккуратно сняв его ладони с плеч, снова двинулась к выходу. Пришлось опять оббегать ее и вставать перед ней, чувствуя себя все-таки тем еще неразумным десятилеткой.              — Что-то еще? — равнодушно уточнила она, глядя куда угодно, только не на него. Достала портсигар, покосилась на табличку с перечеркнутой сигаретой и со вздохом убрала.              — Что там? — указал Сукуна в сторону торий и сакуры.              Она неохотно посмотрела на него.              — В Ботаническом саду Цицина множество разных зон. Одна из них — японский сад. Создан в восьмидесятые годы общими силами советских и японских ландшафтных дизайнеров, насчитывает множество растений-эндемиков из твоей страны, включая сакуру. Ты сказал, что хотел бы снова увидеть цветение сакуры, как ты это назвал…              — Ханами, — выговорил Сукуна, напряженно слушающий Алису и отказывающийся верить своим ушам.              — Да, точно. Ханами. Я поискала в интернете инфу и узнала, что время цветения уже наступило, вот и вытащила тебя сюда как можно скорее, пока деревья не облетели. Не Япония, но все-таки хотя бы что-то похожее на нее, хотя бы отдаленно. В общем… хорошего дня, Сукуна.              И в третий раз — что за чертова упрямица?! — пошла на выход.              Сукуне стоило огромного труда сдвинуть с места ставшее непослушным тело, чтобы догнать Алису.              Она что, серьезно это для него сделала?              Сам не понял, как обнял ее сзади, оплел руками плечи, притянув к себе. Алиса от неожиданности вытянулась как по струнке, сжалась, но не сказала ни слова.              — Зачем ты это?              — Да тебя дурака порадовать хотела, — с горечью выдохнула она и словно нехотя откинулась спиной на его грудь. Сукуна наклонил голову, коснулся кончиком носа волос, вдохнул. Легкие наполнились ароматом меда, яблок, табака. Привычных цветочных духов не ощущалось, но и без них Алиса пахла настолько одурительно, что Сукуна почувствовал себя наркоманом, которому срочно нужна еще одна доза.              Вдохнул еще раз — коротко и резко, затем отошел, боковым зрением заметив, как на них с улыбками смотрят какие-то старухи. Захотелось рыкнуть в ответ, чтобы отвернулись и не таращились на его глупую слабость.              Не то чтобы ему было не плевать.              Сукуне просто хотелось, чтобы сад опустел.              Как было бы прекрасно, если бы здесь остались лишь сакура в пышном цвету и они с Алисой, гуляющие по аллеям.              — Пойдем, Арису, — протянул он ей ладонь, и, обернувшись, она взглянула на нее с сомнением. — Ну же.              — Чтобы ты снова ядом в меня плевался? Каждый раз думаю, что вот теперь точно выработалась резистентность, а потом понимаю, что показалось.              — Никакого яда. Обещаю. Хочешь, сковывающий пакт заключим? Хотя тут он, конечно, не будет работать, — и ухмыльнулся себе под нос.              — Это типа нерушимого обета? Ну в смысле то, что нельзя нарушить.              — Можно. Но с катастрофическими последствиями для того, кто это сделает.              — Идет. Твоими катастрофическими последствиями будет полный запрет на поедание моей выпечки, — и вложила пальцы в его ладонь. Ручонка оказалась совсем крошечной по сравнению с его лапищей, и Сукуна едва не рассмеялся, глядя на это. Потом прокрутил в голове слова Алисы и скорчил скорбную мину.              — Лучше смерть, чем невозможность есть твои яблочные пирожки.              — Вот ты подлиза, — Алиса сдержанно улыбнулась, отказываясь оттаивать до конца, но главным было то, что она все-таки с ним пошла. — Там, кстати, в японском кафе должны быть настоящие моти с какой-то пастой… фасольной, что ли. Я даже не знаю, как это вообще.              — Это называется паста ан, и это очень вкусно, — Сукуна ускорил шаг, потянул за собой Алису. До него с задержкой дошло, что он так и держит ее за руку.              — Не спеши так. Живот что-то болит с утра. Да и на два твоих шага приходится четыре моих, — Алиса даже немного запыхалась, и Сукуна обратил внимание, что ей действительно приходится чуть ли не бежать за ним.              Они прошли под ториями — Сукуна провел ладонью по шершавому дереву, выкрашенному в красный, дотянулся кончиками пальцев до сидэ, представляя, что вернулся домой.              — Здесь кимоно вписалось бы идеально, — задумчиво произнес он. Впереди виднелась толпа, и Сукуна раздраженно поджал губы.              — Я думала об этом, но побоялась, что ты можешь догадаться о чем-то, а мне хотелось сделать тебе сюрприз, — призналась Алиса. Вытащив ладонь из его руки, отошла к ближайшей сакуре и вдохнула запах цветов. — Надо же… вроде бы вишня, просто японская, а пахнет совсем иначе. И так пышно цветет…              — Повезло в этом году, — отозвалась проходившая мимо них сотрудница сада, судя по фирменной куртке. — Зима закончилась быстро, града не было — вот все цветы и распустились. Некоторые уже отцвели, конечно, но вообще зрелище сейчас очень впечатляющее. В том году все было совсем плохо из-за затяжных холодов и апрельских гроз с градом. Вы идете на представление?              — Какое? — поднял брови Сукуна. Взглянул на Алису: та закивала, явно понимая, о чем речь.              — Да, у нас билеты.              — Поспешите, а то лучшие места займут. Вы крошечка — сядет перед вами такой дядя Степа, как ваш спутник, и не увидите ничего из-за чужой спины.              — Хорошо, — рассмеялась она. — Пойдем, Сукуна.              — Какое интересное имя, — произнесла женщина, провожая их взглядом. — Как будто японское.              — Бинго, — буркнул он и пошел за Алисой. — Арису, что за представление? Я думал, мы здесь ради цветущей сакуры.              — В том числе. Но сегодня воскресенье, и в честь Ханами в Ботаническом саду проводят разные прикольные штуки. Я прям удачно с билетами подсуетилась, их все давно разобрали, но одна девушка как раз продавала свои. Хотела пойти с парнем — и рассталась с ним за несколько дней до праздника, ну я и выкупила. Ой, какая красота! Что это такое? — Алиса бросилась к иси-торо, притаившемуся под изгибистой невысокой сосной. — Похоже на голбец, только каменный.              — Скажешь тоже, — фыркнул Сукуна, подойдя и погладив шершавое навершие. — Голбец — могильный памятник, а торо — светильник. Такие устанавливали начиная с эпохи Хэйан при синтоистских храмах. Потом зажиточные люди начали ставить их у себя дома — кто-то как часть домашнего святилища, кто-то как декорацию. Светильники из камня называются иси-торо. К слову, из дерева их тоже делали — их мы называем томаягата-торо.              — Какой у вас заковыристый язык, — вздохнула Алиса. — А тебе русский сложно дался? Где ты его так здорово выучил?              Сукуна сбежал с позором к особо пышно цветущей сакуре, лишь бы не выкручиваться и не юлить в поисках ответа на неудобный вопрос. Как объяснить, что ты в совершенстве знаешь чужой язык, при этом не потратив ни дня на его изучение?              Алиса, кажется, вознамерилась перенюхать абсолютно все, что цвело в японском саду. Сукуне оставалось лишь стараться не упустить ее, открыто восторженную, из вида. Сам держался как мог, хотя хотелось улыбаться во все тридцать два — несмотря на русскую речь вокруг и некую нарочитую бутафорность, которую он упрямо ощущал в том, как расположились фонарики, пагоды и домики в окружении деревьев бонсай, он впервые за полгода жизни в России ощутил себя немного ближе к Родине. Всего ничего — буквально на один цветок сакуры, но и этого было достаточно, чтобы раздражение уступило место тихой радости.              — А когда цветет хиганбана? — Алиса появилась перед ним словно из-под земли, с телефоном в руке, на который фоткала все, что видела вокруг. — Я хочу посмотреть на нее!              — Осенью приедем и посмотрим, если она здесь есть. Да, она позднеосенний цветок, — Сукуна усмехнулся, заметив, как капризно надулись губы, едва тронутые сегодня помадой. Алиса не стала выряжаться в этот раз, в отличие от похода в кафе в прошлые выходные: простые голубые джинсы свободного кроя, черная оверсайз-футболка без принта, почти полное отсутствие косметики кроме помады и туши.              Удивительно, но в этом безыскусном и простеньком образе она нравилась Сукуне ни капли не меньше, чем в роскошном хаори. Он подумал о том, как все-таки прекрасно она выглядела в японской одежде, и вздрогнул, вспомнив вышивку на подкладе — когда впервые увидел ее, то принял ликорисы за пламя, пожирающее деревню.              — Мне она понравилась. Я поискала фотографии того, как паучья лилия цветет в Японии — красивое зрелище. Хочу у себя посадить.              Сукуна хохотнул, разглядывая тринадцатиярусную каменную пагоду, на которую пытался взгромоздиться сопливый пацан — каждый раз падал и ревел несколько секунд от боли и обиды, а потом карабкался заново.              — И почему я не удивлен, что ты оценила именно хиганбану?              — Она же просто восхитительная.              — Похожа на тебя, — вовремя захлопнул рот, не договорив «в этом», но и этого хватило, чтобы Алиса вскинула голову и уставилась на Сукуну долгим взглядом. Таким, не забирающимся под кожу, а просто любопытным.              — Когда-нибудь я тебе припомню этот комплимент и сделаю это так, чтобы тебе стало за него стыдно. Вот как ты сегодня меня передразнил. Я ляпнула спьяну, а ты воспользовался.              — То есть на самом деле ты так не думаешь? — уточнил Сукуна, попутно пытаясь понять, в какой момент их беседа от обсуждения цветов перешла к этому.              — Думаю, — ответила Алиса без обиняков. — И не только я. На тебя же куча девчонок на заводе слюни пускает. Некоторые лезут ко мне с расспросами, есть ли у тебя девушка.              — И что ты обычно говоришь?              — Что твое сердце отдано Сандару, и у вас все взаимно и серьезно, — и прыснула, посмотрев на перекошенное лицо Сукуны. — Ты бы видел, как их глаза сперва гаснут, а потом загораются снова! Я тебе клянусь, они наверняка строчат в свободное от работы время слэш-фички про вас.              — Слэш-фички? Что за бессмысленный набор букв?              Алиса на пару секунд застыла, а потом разразилась смехом.              — Господи, Сукуна… прости, это очень смешно. Не вздумай лезть в Спутник с вопросом, что это такое!              Сукуна уже взял в руки телефон, и Алиса выхватила его все с тем же задорным смехом.              — Пойдем! А то действительно мест не останется.              Недалеко от тясицу, который Сукуна приметил еще в начале прогулки по саду, возвели подмостки и поставили под ними несколько рядов деревянных складных стульев. Именно там и толпились люди — пока еще не рассаживались, просто фотографировались с облаченными в кимоно работниками, державшими в руках куклы.              — Это что, театральное представление? — повернулся он к Алисе. Она просияла.              — Бунраку. Или как-то так.              — Японский театр не воспроизвести в кустарных условиях, — покачал головой Сукуна.              — Но ведь это же просто кукольный! — в голосе Алисы было столько бесхитростного удивления, что снова потянуло улыбнуться.              — Тем более. Искусству бунраку учатся не одно десятилетие, оттачивая мастерство. Сначала актеры учатся управлять руками и ногами, имитировать настоящую человеческую походку, затем копируют движения головы и туловища. Много, много времени, — Сукуна задумчиво разглядывал декорации — довольно неплохо исполненные, на его вкус. Пытался понять, что именно будут разыгрывать, но сдался и снова взглянул на Алису, которая дернула его за рукав.              — То есть шутка про катану, полируемую не одним поколением для того, чтобы та верно служила в бою — это для вашего менталитета не шутка?              — Не шутка, — пожал он плечом. — Просто… тупость. Катаны зачастую были очень хрупкими, если при их ковке использовалась руда со шлаком. Никакой толковой очистки — и вот у тебя оружие отвратительного качества, которое гнется и ломается. Сейчас совсем другой уровень производства. Но и потребность в катанах как в боевом оружии уже отпала. Так… красивый пережиток.              — У тебя когда-нибудь была катана? — восхищенно спросила Алиса. Глаза горели, как у ребенка, которому подарили пеструю игрушку.              — Что за стереотипы, Арису. В СССР «Даешь пятилетку за четыре года», в Японии «Даешь каждому японцу по катане»? — поморщился он. — И нет, катаны у меня не было. Тогда их еще… я прекрасно обходился без холодного оружия, — и, вскинув голову в укрытое пушистыми облачками небо, улыбнулся, вспоминая, как безупречно действовала техника рассечения и разрыва: смертоносно, кроваво, неотвратимо. Как текли багровые реки там, где бился со своими врагами Двуликий призрак, как кровь питала корни деревьев, как шелестели почти беззвучно на поле брани паучьи лилии, как вечное напоминание о смерти, что приключилась с этими землями да так в них и осталась, ушла в глубину, чтобы прорасти по весне пустыми стеблями и расцвести по осени алыми, пугающими и прекрасными цветами. Ему — все реже, но тем не менее до одури, до скрипа зубов и густеющей слюны под языком — не хватало этого железистого запаха, богатого вкуса, силы, которой наливалось все тело в битве, окропленной багряным. Порой после сражений Сукуна весь был покрыт кровью своих врагов — Ураумэ шустро оборудовал в доме своего господина подобие юя — не общественную баню, куда могла прийти любая чернь, а купальню лишь для самого Сукуны. Он подолгу отмокал там, окутанный паром, в котором угадывались ароматы горьковатых трав и сухих цветов, и после него прозрачная вода становилась бурой от смытой крови и грязи.              Боги, какое же было время. Воистину золотой век — как магии, так и Рёмена Сукуны.              — Ты здесь, со мной? — позвала Алиса, вырвав его из воспоминаний. Он огляделся, на миг разочарованно поджал губы: все не то. Тут же смягчился, когда взгляд остановился на Алисе.              — Здесь, с тобой, — откликнулся эхом и даже не удивился, когда она взяла его за руку и повела к двум свободным местам. Скользнул подушечкой большого пальца по костяшке: зажила.              На вкус Сукуны, представление для постановки было организовано неправильно: отрывок из одного произведения, отрывок из другого. Он не мог назвать себя знатоком бунраку — у Сукуны был всего месяц спокойствия до решающей битвы с Годжо и его пиздюками, и бо́льшую часть этого времени он готовился к сражению, но порой мог часами сидеть над трудами прошлых веков и книгами по истории. Запомнил многое, смотрел некоторые постановки, записанные на видео и выложенные в интернет, но вживую так ничего и не успел увидеть, только один раз побывал на чайной церемонии.              Уж точно никогда бы не поверил, что впервые увидит бунраку в советской России.              Алиса, кажется, многого не понимала — хмурилась, следя за представлением. Сукуна вкратце шепотом объяснял ей суть того или иного произведения, и тогда морщинки между бровей разглаживались, появлялась улыбка и интерес к происходящему. Впрочем, в какой-то момент он опять пропал — на этот раз окончательно. Алиса больше не смотрела на сцену, где ряженые в национальную одежду Японии люди неумело управляли большими — справедливости ради, неплохо выполненными — куклами под включенный на колонке аккомпанемент сямисэн.              Алиса, сначала искоса, а затем и прямо, открыто, честно, смотрела на Сукуну.                     В живот словно втыкали мелкие иглы и прокручивали в кишках. Алиса морщилась, то и дело потирая его ладонью — ей казалось, что так боль станет слабее, что прикосновения заберут ее оттуда, вытянут, как пылесос собирает грязь с пола. Самоубеждение, плацебо, пустота.              Конечно же, это не помогало.              Она слишком поздно подумала, что зря не взяла рюкзак, решив обойтись на сегодня небольшой сумкой — там лежала гигиеническая помада, маленькая пачка влажных салфеток, зарядка для телефона, кошелек и паспорт. Ни кеторола, ни ношпы.              И само собой, в ботаническом саду не было аптек.              Когда она трижды порывалась уйти оттуда, оставив Сукуну один на один с его желчью — да ну его, в самом-то деле, пусть сам в ней варится, без Алисы — то думала в первую очередь о том, что сейчас найдет на картах в телефоне ближайшую аптеку, окопается там и сожрет столько таблеток, чтобы стало легче как можно быстрее.              Жаль только, что обезболы не могли унять боль и жгучую обиду от поведения Сукуны.              Зато ее уняли — хоть и не избавили полностью — его неожиданные объятия. Алиса до этого настолько расстроилась, что когда на ее плечи легли крепкие руки, обняли, притянули к груди, за малым не шарахнулась, не вывернулась из них, практически заставив себя стоять ровно. На секунду ей показалось, что это не объятия, а удавка, которая вот-вот соскользнет с плеч на шею и погубит ее, непременно погубит, но наваждение почти сразу рассеялось. Ненавидя себя за эту слабость, откинулась затылком на его грудь, думая о том, что, наверное, никогда не сможет до конца понять Сукуну.              Впрочем, услышав в его голосе растерянность и смущение, осознав, что он ожидал от нее чего угодно, но точно не того, что она приведет его в японский сад, Алиса все-таки, кажется, еще на шаг продвинулась в этом непростом деле.              И теперь она ловила каждую его реакцию на происходящее вокруг. Наблюдала за тем, как Сукуна кончиками пальцев осторожно касается хрупких цветов сакуры, как разглядывает форзицию, усыпанную желтыми звездочками, весеннюю-весеннюю, солнечную-солнечную, слегка отдающую сладостью черемухи. Удивлялась тому, как гармонично он смотрится в этом месте — под ториями, на горбатом мостике, окаймленном ивами, у высокой каменной пагоды. В обычных джинсах и футболке, в расстегнутой рубашке с закатанными до локтей рукавами и кроссовках, даже не выглядя, как настоящий выходец из Японии, Сукуна тем не менее был здесь настолько на своем месте, что казалось кощунством однажды сказать ему «Пора домой». Зачем ему куда-то идти, он прекрасно сюда вписывается.              Театр ей быстро наскучил. Алиса никогда не любила постановки, а эти казались ей еще и непонятными — разобраться в сюжетных переплетениях удалось лишь с подсказками Сукуны. Насмотревшись на яркие костюмы и красивых кукол, она снова обратила взгляд на него. Он прекрасно понимал, что происходит на сцене и смотрел хоть и с явно различимым скепсисом в глазах — но и с интересом тоже. Алиса пораженно смотрела на него, когда он засмеялся — засмеялся! — на одном моменте. Оказывается, при смехе на его переносице собираются крошечные морщинки, от чего Сукуна становился немного похожим на недовольного шипящего кота. Манул. Стопроцентный манул! Еще и клыки эти заостренные, чуть удлиненные, как у вампира. Алиса следила за тем, как растягиваются губы, обнажая белые зубы, ловила солнечные блики на лбу, кончике носа и щеках, смотрела, как змеятся по скулам татуировки — и понимала, что для нее это зрелище красивее всего, что есть в японском саду. Красивее даже сакуры, лепестки которой запутались в черных волосах. Она потянулась к ним, стряхнула — и смутилась обращенного к ней непонимающего взгляда кроваво-красных от солнечного света глаз.              — Сакура опадает, — шепнула она. Тот коротко кивнул и медленно — словно бы нехотя — перевел взгляд обратно на сцену.              Спазмы в животе наконец отпустили Алису, и она вздохнула с облегчением. Облегчение стало сильнее, когда выступление закончилось — она отсидела себе весь зад на неудобном стуле. Написала Виту, убедилась, что дома все хорошо, убрала телефон обратно в карман.              — Что дальше в планах? Ты говорила про кафе. Я бы поел.              — Мы пойдем в кафе, но немного позже, — Алиса поманила его за собой, и Сукуна взял ее за руку. Она чудом сдержалась, не вытаращившись на него с изумлением — не ожидала этого после того, как он в метро без лишних слов дал понять, что не хочет, чтобы его лишний раз трогали. Глупо было терять такую возможность касаться Сукуны, и она сжала пальцы. Мозолей на тех становилось все больше от постоянной физической работы и на заводе, и дома, и Алисе это нравилось до одури. Она помнила гладенькие, холеные руки Олега, которые не держали ничего тяжелее гантелей и его собственного члена.              Грубые, обветренные руки Сукуны нравились ей гораздо больше.       Алиса задержала взгляд на чернильных обручах вокруг запястий и вдруг покраснела до кончиков ушей: так некстати вспомнился момент, когда она тащила на себе Сукуну из бани! Голого, между прочим. Она честно тогда его не разглядывала — ему было плохо, приоритетом было помочь, а не потечь, но сейчас ей ничто не мешало утонуть в совершенно неприличных мыслях о мужских бедрах, широкой спине и узкой талии.       И татуировках. Гребаных татуировках.              — Очередной сюрприз, а? — Сукуна зашел за ней в чайный домик, куда она его и вела, и Алиса с усилием вернулась в здесь и сейчас. — Чайная церемония?              — Да, индивидуальная. Называется Тядо, или как-то так, — Алиса не стала говорить, что это была самая дорогая из всех проводимых здесь церемоний, но судя по вздернутой брови и кривой усмешке, Сукуна и сам об этом догадался.              В маленькой комнате с раздвижными дверьми — Сукуна, устроивший ей сегодня ликбез на тему Японии, объяснял, что это называется сёдзи — пахло приятно, но тяжело и дурманяще, в специально отведенном для этого месте стояла ваза с несколькими цветами, кажется, тщательно подобранными, потому что несмотря на свою простоту, композиция казалась безупречной. Алиса наивно ожидала увидеть столик и несколько стульев, но мастер, одетый в строгое темно-серое кимоно и хакама и представившийся Денисом, указал на разложенные в ряд подушки и предложил взять две, разместившись в центре комнаты.              — В Японии все делают на полу? — шепнула Алиса. — Я думала, это стереотип.              — Когда-нибудь я выброшу эту скрипучую продавленную кровать и постелю на пол матрас, — ответил Сукуна так же шепотом, пока мастер готовил все для церемонии — неспешно, выверенными движениями, словно их здесь и не было. — Подпилю все ножки у кухонного стола и от стульев тоже избавлюсь. И да, буду спать и принимать пищу на полу.              — У меня бы от такого спина отвалилась.              — Моя спина отваливается от вашего образа жизни, — поджал Сукуна губы, но Алиса успела поймать разбежавшиеся от сдерживаемой усмешки морщинки в уголках глаз.              — Вы жили в Японии? — подал голос Денис, пока в большом крытом котелке над жаровней закипала вода.              — Было дело, — уклончиво отозвался Сукуна.              — Хорошо знаете их язык? Я несколько раз бывал там, жил в Осаке и немного в Киото, обучаясь искусству чайной церемонии, и хоть русский язык и считается самым сложным, но я искренне считаю, что японцы дадут нам в этом фору. Да и в целом языки азиатской группы.              — Ore, Nihon umare no Nihon sodachi da zo. Nihongo ga perapera na no wa atarimae daro.              Алиса заулыбалась, заметив во взгляде чайного мастера изумление пополам с восторгом. Совершенно не понимала, что сказал Сукуна — ну вроде Нихон это Япония, вот и все ее знания, но вот чайный мастер, кажется, понял каждое слово.              — Shinjirarenai! Honto ni akusento ga zenzen nai. Sumimasen, shitsurei desu kedo… anata wa zenzen Nihonjin mitai ja nai desu, — воскликнул Денис. В котелке булькало все громче, но он, кажется, совсем об этом забыл.              — Nihonjin ni mienai tte iwareru tabi ni ichimon zutsu morattetara, tokku ni kono machi ichiban no ōganemochi da yo.              — Просто потрясающе! — хлопнул в ладони Денис. — Простите, наверное, дальнейшее общение на вашем родном языке будет с привкусом неловкости, потому что ваша спутница, кажется, нас совсем не понимает… но боже мой, вы еще и исторический контекст привнесли! Насколько я помню, упомянутые вами монеты были в ходу с восьмого по пятнадцатый век, когда японская культура особенно тесно переплеталась с китайской.              — Верно, — Сукуна скользнул взглядом по котелку. — Еще немного, и мы останемся без кипятка.              — Прошу прощения, — спохватился тот и снял крышку с чугунка. — Не каждый раз на церемонии приходят такие люди.              Алиса как зачарованная следила за спокойными действиями мастера: сесть ровно на колени, поджав под себя ноги и сложив на них ладони, выдержать паузу, чуть поклониться своим гостям, повернуться к котелку. Между каждым действием был небольшой промежуток, но это удивительным образом не раздражало, а словно замедляло саму Алису, давая ей время насладиться происходящим. Перед тем, как мастер разлил по небольшим пиалам в зеленоватой глазури такой же зеленый, но более богатого и густого оттенка чай, он подал те самые моти, о которых она была наслышана — крохотные, явно сделанные вручную, с чуть неровными бочками и странной сладковатой сердцевиной.              — Это и есть та фасольная паста? — поинтересовалась она у Сукуны. — Ан, да?              — Мгм, — ответил он, сосредоточенно жуя. — Недурно. Очень похоже на оригинальную.              — Мы много учимся у японских мастеров. Иногда они сюда приезжают, — Денис явно был в восторге от Сукуны, ловил каждое его слово и понимающе улыбался его скупым комментариям.              — Есть ли в этом практический смысл? — удивилась Алиса. — Вы ведь понимаете, что почти никто не способен оценить этого в полной мере?              — Это ценим мы сами, потому что любим японскую культуру и хотим быть к ней ближе. Ну и, — Денис снова улыбнулся Сукуне, отставившему в сторону опустевшее блюдце, на котором ему подали моти. — Ради вот таких редких моментов, как сегодня, действительно хочется стараться.              — У вас неплохой японский, к слову, — глаза, сейчас почти нормального карего оттенка в отсутствие яркого солнечного света в помещении, следили за тем, как Денис протирает специальный бамбуковый черпачок, чтобы разлить им кипяток в пиалы. — Но делаете ошибки.              — Я еще учусь, — просто сообщил Денис и замолчал, сосредоточенно повернув черпак под каким-то странным углом. Здесь было много странного и необычного: то, как складывался платок, которым протирался черпак, почти как оригами, то, как он делал все неспешными, но рублеными движениями, то, как поклонился каждому из них, подавая чай матча — ну или маття, как его называл и Денис и сам Сукуна. Алиса приняла пиалу, заметив краем глаза, как Сукуна поклонился в ответ, и тоже поклонилась, решив соблюдать этикет. Она привыкла пить чай литрами, заваривая сразу огромную кружку, и пиала казалась ей совсем крошечной, но наблюдая за тем, как его неторопливо цедят маленькими глотками Сукуна и их мастер, послушно повторяла за ними.              Настоящая матча, тщательно растертая и взбитая бамбуковым венчиком, оказалась гораздо вкуснее той, что до этого пила Алиса в рязанских кофейнях. Матча-латте с огромным количеством молока был для нее единственным приемлемым способом не давиться этой горькой дрянью, но в этот раз молоко не требовалось вовсе. Да, она все равно не прониклась по-настоящему и предпочла бы кофе в джезве любой матче, даже настоящей, из Японии и приготовленной опытным мастером, но она не могла не признать, что по-своему это было неплохо. Терпко, с легкой горчинкой, немного пыльно по ощущениям — но не в плохом смысле, и очень подходило Сукуне – тоже с горчинкой в характере, но порой раскрывающемся с самой неожиданной стороны. Она допила свою пиалу и отказалась от добавки, когда Денис предложил еще, но зато согласился Сукуна. Глядя на его улыбку и прикрытые от удовольствия глаза, следя за переплетениями теней от ресниц, вытянувшихся под опущенными веками причудливыми паутинками, Алиса понимала, что не зря купила именно эту церемонию — дорогую, долгую и только для них двоих. Это, черт возьми, стоило того.              Прощались долго: Денис поражался познаниями Сукуны в японской истории и мифологии, все расспрашивал его. Тот, расслабленный и довольный, увлекся беседой настолько, что временами переходил на японский, сам того не замечая. В себя они пришли, лишь когда у Дениса зазвонил телефон, и ему сообщили, что скоро начнется следующая церемония.              — Простите, надо готовиться к новым гостям. Но вы приходите еще, обязательно приходите! Я буду рад вас видеть, — он поклонился обоим, и они поклонились в ответ.              — Ну что, теперь пойдем и поедим? — предложила Алиса, когда они вышли из чайного домика. — Моти были вкусными, но совершенно не сытными.              — Ага. Я угощаю, — Сукуна щурился на солнце в самом его зените и чуть ли не урчал, как разморенный домашний кот. Уютное и непривычное зрелище. Алиса дорого бы отдала за возможность наблюдать это чаще.              Кафе «Киссатэн» оказалось небольшим, но с уютной крытой террасой. Там они и расположились на ротанговых стульях в ожидании заказа. Алиса подумала, что такого количества более-менее аутентичной японской еды она еще в жизни столько не ела. То в Идзакае, то теперь здесь.              — Кажется, церемония тебе понравилась больше, чем театр, — предположила она, наблюдая за тем, как Сукуна складывает из салфетки журавлика.              — Я сразу сказал, перенести сюда японский театр будет сложно. С чайными церемониями проще… а мастер и впрямь горит этим, так что получается у него недурно. В Японии я успел побывать лишь на одной церемонии, но она была очень похожа.              — А в театр ходил? У вас же там есть этот… театр в масках… кабуки, да?              — Не был ни там, ни в кукольном. Видел вживую лишь представления бугаку, — Сукуна положил в центр плетеного столика бумажного журавля и поднялся. — Я в уборную.              Пока Алиса ждала его, решила спросить у Спутника, что это за бугаку такое, и уже почти не удивилась, что это оказался театр, зародившийся в эпоху Хэйан.              — Еще немного, и я решу, что ты исекайнулся сюда из древней Японии, — сообщила она вернувшемуся Сукуне. Тот взглянул на нее удивительно напряженно и подозрительно, и она поспешила объясниться, чтобы не казаться сумасшедшей: — Просто ты столько всего знаешь именно про эпоху Хэйан, что кажется, что ты либо историк, изучающий именно этот период японской истории, либо… жил там.              — Ха-ха, — кисло ответил Сукуна. — Просто много читаю и у меня хорошая память, Арису.              После горячего и сытного рамена идти никуда особо не хотелось, но Алиса слишком редко выбиралась в Москву — с момента переезда Кати это был первый раз — и она предложила просто погулять по городу. Она заранее купила билеты на вечернюю электричку до Рязани, и времени у них еще было более, чем достаточно, чтобы просто насладиться этим днем. Сукуна не возражал — после церемонии он превратился чуть ли не в медовую плюшечку, и Алиса подумала, что нашла его слабое место.              Уходя, она украдкой смахнула журавлика со стола в свою сумку.              — Прикинь, щас как встретим тут Влада, он же как раз в Москве, — хмыкнул Сукуна, когда они шли по Красной площади, лавируя между туристами. Алиса как раз размышляла, не взять ли его внаглую за руку, чтобы точно не потеряться в толпе, но решила не рисковать. Услышав имя Волкова, вздрогнула и замерла. Сукуна, шагавший чуть впереди, кажется, почувствовал это и оглянулся. — Да твою ж мать… успокойся, а. Не будет его здесь. А если будет — он ничего тебе не сделает.              — Прямо как в прошлый раз? Столько людей было вокруг, и никто не обратил внимание, что он мне вот-вот плечо сломает.              Сукуна отвел взгляд, нахмурился. Алиса догнала его и теперь шла совсем близко, чувствуя тыльной стороной ладони тепло от его руки, но все-таки не касаясь.              Они уже прошли Мавзолей, остался позади ГИМ, впереди показалась проезжая часть, когда Сукуна тихо и зло произнес:              — Сделает так еще раз, и я сам ему что-нибудь сломаю.              Алиса вздрогнула, подняла на него голову. Губы были сжаты в нитку, на скулах играли желваки, и чернильные линии от этого, казалось, чуть заметно плавились. Сукуна смотрел перед собой и даже не моргал, лишь щурился. Радужки снова налились алым.              Он действительно злился.              — И Влад тебя размажет.              — Мне следует бояться?              — Все боятся этого психа и его ОПГ. Даже те, кто не знает Влада так, как узнала я.              — Ну а я не боюсь, — отрезал Сукуна. Алиса уловила в суровом тоне червоточину фальши — он лгал.              — Я боюсь, — попыталась она воззвать к здравому смыслу. — За тебя.              Ей показалось, что колючий взгляд смягчился, когда Сукуна посмотрел на нее — пламя погребального костра на короткое мгновение превратилось в уютный домашний очаг.              Ключевое слово «показалось». Алиса решила не обманываться и не давать себе ложных надежд.              Он так ей и не ответил, разглядывая причудливо чередовавшиеся старинные дома в резных наличниках и современные небоскребы с панорамным остеклением.              — Очень странный город, — признался Сукуна. — Даже не знаю, нравится ли мне Москва.              — Да, — понимающе кивнула Алиса. — У меня такое же от нее ощущение. Когда я приезжала сюда порой одна, мне было здесь одиноко и не спокойно. А с Катей или с тобой тут совсем по-другому.              Вечерело. Воздух стал прохладнее и пах влагой, будто от дождя. Алиса очень надеялась, что если тот и пройдет, то где-нибудь в отдаленном районе — у нее не было ни теплой одежды, ни зонта, ни кепки. Чтобы немного погреться, она потащила Сукуну в подвернувшийся по пути торговый центр. Там оказался огромный магазин товаров для художников, и Алиса чуть было туда не зашла, уже почти шагнула за рамки на входе, как покачала головой и под непонимающим взглядом Сукуны отошла в сторону.              — Это пройденный этап, — тихо сказала она. Сукуна не стал расспрашивать, и она была ему за это благодарна.              Они выпили кофе — Алиса с удовольствием, Сукуна морщась, будто ему туда лимон выдавили. Она снова написала Виту, чтобы убедиться, что дома все по-прежнему хорошо, хоть и понимала: было бы плохо, он бы сам позвонил. Но ее последние пару часов не отпускала жгучая тревога.              Живот опять тягуче заныл, внутри что-то дернулось, между ног стало влажно и горячо, и Алиса замерла, чувствуя, как холодеет загривок. Сукуна успел пройти несколько метров, прежде чем заметил, что ее нет рядом. Обернулся, посмотрел с недоумением и недовольством.              — Ну чего?              А она стояла и напряженно прислушивалась к себе. Показалось или нет?              — Девушка, — тронула Алису за плечо молодая женщина. Склонилась к ее уху и тихонько прошептала: — Там сзади… вы протекли.              Нет. Не показалось.              День стремительно покатился коту под хвост. У Алисы не было с собой ни прокладок, ни тампонов, даже прикрыться было нечем. Она натянула было футболку пониже, но подумала, что это будет выглядеть нелепо, и нервно огляделась. Сукуна продолжал смотреть на нее теперь уже с откровенным непониманием. Проводив женщину взглядом, подошел.              — Что она тебе такого сказала?              — То, о чем я и подозревала… месячные начались. Мне срочно надо в туалет, — Алиса не понимала, что там будет делать без средств гигиены и одежды, в которую можно было бы переодеться, но ей была необходима хотя бы пятиминутная пауза. Закрыться в хлипкой кабинке, выдавить из себя пару злых слезинок, раз нельзя проораться от ярости и обиды, затем подождать… походу, погоды у моря. Отличный план, надежный, как швейцарские часы.              Алиса рванула было туда, где, как ей казалось, были туалеты, но Сукуна все с тем же хмурым выражением лица сгреб ее ладонями за плечи и развернул в противоположном направлении. Не говоря ни слова, ткнул большим пальцем назад, и Алиса увидела золотистый значок с надписью WC. Сначала думала бежать, но в итоге просто пошла, чтобы не привлекать к себе слишком много внимания.              — Ты это… — спохватилась она и повернулась к Сукуне. — Погуляй пока. Минут… пятнадцать. Около того. Кофе выпей. Я скоро. Наверное…              Забившись в свободную кабинку, Алиса обмотала сиденье туалетной бумагой и обессиленно опустилась на него, разглядывая кровавое пятно на джинсах и трусах. Кой черт ее дернул именно сегодня надеть не привычные черные джинсы, а новые, светло-голубые?              И вообще, до месячных ведь еще неделя оставалась. Неделя! У нее всегда был почти идеальный график, а с начала весны все разболталось и вот к чему привело. Выходной, который должен был пройти идеально, рушился на глазах. Организм, точно услышав ее мысли, решил добить Алису — в живот словно рухнул кирпич, раскаленный и с острыми углами, и Алиса заскулила в руку. Обезболов у нее тоже с собой не было.              Можно было бы конечно попросить Сукуну и о прокладках, и об обезболах, но… разве о таком принято просить мужчин? Олег не покупал сам даже презервативы. Денег на них тоже не давал, и Алиса, еще семнадцатилетняя, безумно стесняющаяся девочка, стыдливо краснела и, заикаясь, лепетала в аптеке просьбу продать ей изделие номер два с собственных карманных денег. Единственный раз, когда ей срочно были нужны прокладки и не было возможности выйти из дома, а доставки только-только набирали популярность и были слишком дорогими для нее, Алиса отважилась попросить Олега, жившего в соседнем районе, купить и привезти ей пачку прокладок и кеторол.              Олег… оказался Олегом. Полным Олегом.              «Я тебе че, баба что ли? Ты меня с подружкой не попутала? Вон Катьку свою проси, а я за такой хуйней не пойду. У кого из нас в конце концов пизда?»              В итоге прокладки, кеторол и пару шоколадок ей и впрямь привезла Катя, которая жила тогда в другом конце города. Примчалась на такси со своей грелкой и вязаными носочками, напоила горячим чаем, накормила шоколадом, обложила подушками и включила какой-то фильм о вампирах, из которого Алиса запомнила лишь фразу про льва, влюбившегося в овечку. Все эти действия Катя сопроводила длииинной тирадой про то, какой Олег конченый, и что Алисе пора пересмотреть свои жизненные приоритеты и научиться наконец выбирать себя, а не всяких ебланов.              Разумеется, Алиса ее не послушала. Сейчас было стыдно перед собой за собственную трусость и слабохарактерность.              «Может и правда стоит попросить… я ж могу ему прямо сейчас написать», — Алиса нервно прикусила губу, открыв чат с Сукуной. — «Нет, сама справлюсь. Всегда справлялась».              И убрала телефон.              — Девушка, у вас все хорошо? А то вы прям долго там. Вам не плохо? — постучали в дверь. Алиса дернулась от неожиданности.              — Н-н-нормально. Я нормально. Спасибо.              Крови было много — так коварно месячные начинались у нее очень редко, и обычно она была к этому готова, но сегодня все вышло из-под контроля. Текла неудержимо, густая и сопровождавшаяся болезненными спазмами, и Алиса мерно дышала в подставленную руку, считая про себя, чтобы вдохи совпадали с выдохами по длительности.              Еще и Сукуне вечер испортила. А так хотела, чтобы он сегодня улыбался.              Алиса в бессильной злости ударила по двери кулаком. По ту сторону испуганно ойкнули.                     Упаковка прокладок хрустела и шуршала под пальцами, в кармане джинсов, больно упираясь в бедро острым уголком, покоилась пачка кеторола. Сукуна свернул к женским туалетам, не обращая ни малейшего внимания на недоумение людей со стороны. Уже было вошел в дверь с буквой Ж, но путь ему преградила пигалица лет шестнадцати.              — Это женский! Мужчинам нельзя!              Сукуна был готов оттащить ее за шиворот, чтобы не мешалась в проходе, но к ней присоединились еще две подружки, и он скрежетнул зубами. Перегнувшись через них, все-таки толкнул дверь и крикнул:              — Арису, ты там?              — Угу, — донеслось откуда-то из самого конца.              Дверь закрылась, и Сукуна толкнул ее снова. Девочки таращились удивленно.              — В какой кабинке?              — Второй от окна.              Он сунул бойкой девице прокладки.              — Ты ее слышала. Вторая кабинка от окна. Передай.              Девчонка растерянно уставилась на пачку в руках но через пару секунд очухалась, закивала понятливо и юркнула внутрь. Подружки — за ней, и каждая бросила на Сукуну взгляд, полный теперь не подозрения, а уважения. Тот лишь плечом дернул и пошел обратно в холл торгового центра. Пока ждал, расстегнул рубашку, оставшись в одной футболке, и когда Алиса, бледная, взъерошенная и с покрасневшими глазами, вышла из коридора туалета, протянул ее.              — Повяжи.              Алиса в полном молчании обмотала бедра рубашкой, завязав узел на животе, в молчании же запила кеторол водой из бутылки. Постояла пару минут, закрыв глаза и нахмурившись — наверное, ждала, пока ее хоть немного попустит.              — Спасибо, — прошелестела она как-то бесцветно. Сукуна кивнул, сверился с часами на телефоне и предложил выдвинуться на вокзал. Алиса согласилась.              К метро шли все в том же молчании. Сукуна привычно шагал быстро и размашисто, но то и дело замечал, что Алиса отстает, и приходилось одергивать себя и приноравливаться к ее темпу. В груди опасно тлела, грозясь разрастись в полыхающее пламя, неловкая благодарность за сегодняшний день — заморочилась ведь девчонка, подгадала и со временем цветения сакуры в Ботаническом саду, и с театром, и даже с чайной церемонией, и все это для него. Непривычно было видеть, что кто-то так ради него старается. Прежде Сукуне стремился угодить лишь Ураумэ, но у них была совсем иная связь. Ураумэ испытывал к своему господину бесконечную преданность и благодарность за то, что тот не прошел равнодушно мимо него, а позвал с собой, дал новую жизнь и цель для нее — защищать, оберегать и помогать. Алиса ничем подобным не была ему обязана — напротив, это Сукуне стоило бы ее благодарить за бесконечное терпение. Но вместо этого…              Оставалось лишь поражаться тому, как они пришли сюда. В эту точку, в это место, в это «здесь и сейчас», где печальная и явно расстроенная случившимся Алиса шла с Сукуной бок о бок по подземным переходам, а он, черт возьми, беспокоился за эту девчонку и то и дело косился на нее как можно незаметнее, чтобы она это беспокойство не распознала и не закрылась с концами.              В вагоне метро не было свободных мест, и они протиснулись в самый угол. Сукуна пропустил туда Алису и встал перед ней, спиной к остальным — за ним так просто ее и не рассмотреть, укрыл от любых взглядов. Алиса держалась за поручень одной рукой, вторая лежала на животе.              — Могу еще одну таблетку дать.              — Не надо. Просто нужно время.              Вагон чуть тряхнуло, и Алиса рефлекторно схватилась свободной рукой за первое, что под нее подвернулось. По запястью, которое обвили девичьи пальцы, снова словно разряды тока побежали — закололо-закололо. Пальцы плавно спустились вниз, сами легли в его ладонь — доверчиво и легко, будто Алиса так всегда и делала. Просто держит Сукуну за руку. Просто старая привычка. Ничего необычного.              Вагон снова тряхнуло, и Сукуна сжал ее руку, помогая удерживать равновесие. Алиса сделала шаг вперед и ткнулась лбом в его грудь. Это уже было — кирха, вечерняя улица у клуба Волкова, ступеньки Идзакаи, а уж сколько раз она спала у него на плече по дороге на работу, не счесть даже. Но именно сейчас это ощущалось совершенно по-другому, слишком близко, недопустимо трогательно.              Трогательно. Трогательно, твою мать. Да в лексиконе Рёмена Сукуны таких слов вообще быть не должно!              — Спать хочется, — пробормотала Алиса.              — Мы выходим через, — сверился с картой метро и табло над выходом из вагона. — три остановки. До электрички еще достаточно времени, с запасом. А потом мы заберемся в нее и спи хоть всю дорогу до Рязани, а там можно заночевать у Будаевых.              — Мне к семье надо…              Хотелось закатить глаза — вот что там может случиться за день отсутствия? Но Сукуна не стал — смирился с тем, что для Алисы бабка и брат всегда на первом месте, что бы ни случилось.              Перед вокзалом быстро, почти безвкусно перекурили, косясь на груду черных туч, наползающих на вечернее небо. На платформе, с которой должна была отправляться рязанская электричка, было удивительно пустынно, и Алиса встревоженно завертела головой по сторонам, заспешила к кассе, и Сукуна, сам зевая, потащился за ней. Тоже устал. День был насыщенный, впечатлений он получил уйму, и теперь самого клонило в сон. Он скривился при мысли о том, что еще несколько часов придется трястись на неудобном сидении, скорчившись и поджав колени.              — Так отменили электричку. Там накладка какая-то, — пожала плечами худосочная тетка с длинной шеей и волосатой родинкой на щеке, когда Алиса к ней обратилась. — Об этом уже несколько раз объявляли, вот никого и нет, все уже разошлись.              — Ну вот, — огорчилась она. — Ну ничего, следующая еще есть, просто придется подождать часик. Обменяете билеты?              Тетка постучала по клавишам длинными ногтями салатового цвета и поджала губы.              — Поломка. Не будет ее.              Несколько секунд Алиса молчала, затем осторожно уточнила:              — Значит, последняя электричка до Рязани…              — Вот буквально несколько минут назад ушла. Верно.              — А проходящие? — не выдержал Сукуна. — Что-то же точно должно быть.              Снова застучали ногти по клавишам со стершимися буквами. Алиса грызла губы в кровь, переминаясь с пяток на носки.              — Да, есть. Через три часа.              — Три часа, — застонала Алиса, и Сукуна оттеснил ее.              — Дайте два билета. Или эти обменяйте, если возможно.              Билеты действительно удалось обменять, но настроения это не улучшило. Они перебрались на другую платформу — пока точно не было известно, на нее ли прибудет проходящая электричка, но как сказала кассирша, чаще всего отправление было именно оттуда. Алиса съежилась на пластиковом покатом сидении, нахохлившись, как воробушек под дождем — а затем тот и впрямь пошел. Платформа была с крышей, но косой ливень время от времени долетал до них, а еще стало гораздо холоднее. Алиса отстукивала зубами дробь и то и дело потирала красный и замерзший нос. Сукуна сидел рядом, хмуро сверля раздраженным взглядом пустые рельсы. Изредка проходили люди, спеша на свой поезд или электричку, прохаживались взад-вперед милиционеры, подозрительно косясь на них, слишком долго тут сидящих — один раз даже документы попросили, посочувствовали долгому ожиданию и посоветовали зайти в здание вокзала и погреться.              — А правда, чего мы тут сидим, как два дебила? — Сукуна поднялся и сделал несколько шагов в сторону двери, но Алиса лишь скрестила руки на груди, плотнее обхватив себя ладонями и сгорбилась сильнее. — Арису?              — Там воняет прогорлым маслом от жареных пирожков из вокзальной столовой. Не чувствовал, когда мы билеты покупали?              — Не обратил внимания даже, — пожал он плечами.              — А меня затошнило. Ты иди, если хочешь, я тут посижу.              Сукуна бросил взгляд в сторону стеклянных дверей, за которыми было светло и тепло. Покосился на грустную и жалкую Алису. И со вздохом вернулся и снова сел рядом.              — У тебя есть сеть? Я хотела Виту написать или позвонить и предупредить, что буду поздно, но сети вообще нет.              — И у меня то же самое, — Сукуна проверил свой телефон и убрал на место бесполезное черное зеркало.              — Хуево.              Алиса, казалось, вот-вот свернется в шар, как еж. Губы подрагивали то ли от холода, то ли от обиды — и Сукуна был уверен, что девчонка сейчас сидит и винит себя во всех казнях египетских и бедах людских.              Заболеет. Как пить дать заболеет.              И он тоже.              — Боком сядь, — велел он. — Ноги закинь на сиденье. Да не разувайся, идиотина, застудишься же. Потом влажными салфетками протрешь следы от обуви, и все.              Сам тоже сел боком и неудобно просунул свои ноги в щель между сиденьями — расстояние было недостаточным, но худо-бедно он уместился. Алиса послушно сделала, как он сказал и застыла, не понимая, что дальше. Он взял эту недогадливую за плечи, откинул на себя и обхватил руками, стараясь согреть. Алиса, вместо того, чтобы расслабиться от прилива тепла, вмиг закостенела.              — Ты… что делаешь? — осторожно уточнила она.              — Тебя дуру грею. Долго же доходит… Мозг уже коркой льда покрылся, что ли?              — Без оскорблений заботиться не получается, да?              Сукуна не ответил. Просто прикидывал, насколько у него потом будет ныть спина, колени и задница от такой позы. Алиса же накрыла его руки ладонями и начала с силой водить по ним, явно пытаясь тоже его отогреть.              — Шел бы на вокзал. Меня тут не украдут. Я запахом крови сейчас кого угодно отпугну.              — Не чувствую, — фыркнул Сукуна, и тут же пожалел об этом — от глубокого вдоха ноздри наполнились запахом Алисы. Яблоки и табак. Никакой крови. И в груди вмиг стало тесно.              — А я чувствую. Мне кажется, от меня во время месячных кровью прям воняет. На работе стыдно к людям подходить.              — У тебя столько хуйни в голове, что я порой диву даюсь, как ты с ней уживаешься столько лет и все еще не сошла с ума.              — А может, сошла.              Они помолчали, прислушиваясь к дождю. Тот стучал по крыше платформы, плясал на рельсах, дробился на мелкие капли, встречаясь с вокзальной плиткой, и никак не хотел заканчиваться. Хорошо бы не пришлось бежать на другую платформу — путь к ней был лишь один, по открытому мосту над путями.              — Ты сегодня очень меня выручил, Сукуна, — тихо сказала Алиса, опустив подбородок ему на руки и поглаживая большим пальцем его запястье. — А я тебе день испортила.              — Удивительно, почему я не в курсе этого? Очередная хуйня в твоей голове, — язвительно ответил он. Мозг сам генерировал колкость за колкостью — чем мягче и печальнее становился голос Алисы и чем ласковее она гладила его руку, тем больше Сукуна выпускал иголки и скалил зубы.              — Понимаешь, это должен был быть идеальный день. А в итоге у меня пошли месячные, я оказалась к ним не готова, застряла в туалете, и если бы не эта заминка, мы бы с тобой уже давно ехали в электричке. Теперь торчать тут и мерзнуть.              — Может все-таки на вокзал?              — Меня от запаха вырвет, — призналась Алиса. Сукуна мучительно вскинул глаза к крыше, пустым взглядом обвел дремлющих голубей и железные перекрытия в белесых потеках птичьего дерьма и пятнах ржавчины.              Ну что ж, ему не впервой мерзнуть. Его жизнь в принципе с этого и началась, так что к холоду Сукуне не привыкать.              Телефон все так же показывал полное отсутствие сети. Алиса то дремала, то снова просыпалась, время ползло, как коала по австралийской пустоши. Сукуна терпеливо ждал, и вот наконец за двадцать минут до прибытия электрички диспетчер невнятным голосом объявил платформу.              Конечно же, это была не та, на которой они торчали.              — Арису, подъем, — тряхнул Сукуна девчонку за плечи, выпростав ноги из провала между сиденьями. Алиса подскочила, завертелась вокруг себя. — Да не протекла, не протекла. Нам на другую платформу, пошли.              Поднялся ветер, и дождь хлестал косо, почти в лицо. Шли, прикрывшись руками, да только без толку все — пока добрались до платформы, вымокли и продрогли. У Алисы зуб на зуб не попадал, Сукуна старался держаться, но тоже чувствовал, как холод пробирается под кожу, выстудив все до самых костей.              Они снова встали в углу, где их почти не доставал ветер и, казалось, было немного теплее.              — Надень мою рубашку. Плевать на кровь, так хоть не настолько сильно будешь мерзнуть.              — Я же г-г-говорила, — отстучала Алиса зубами. — Ты з-з-заботливый.              Сукуна лишь отмахнулся. Сам развязал узел из рукавов и накинул рубашку на плечи. Алиса поймала его ладони, поднесла к губам и длинно выдохнула, согревая. Сукуна оторопел, не готовый к такому. Каждый гребаный раз эта девчонка вот так запросто и играючи выбивала его из колеи и даже не извинялась за это, будто так, блять, с ним и надо.              И даже Высших нигде поблизости не наблюдалось, а ведь они никогда не упускали возможность поиздеваться над Сукуной, когда тот не знал, что ему делать.              — И не заботливый я, — проворчал он. — Я не умею заботиться. Просто делаю то, что кажется правильным.              — Это и есть забота, — Алиса говорила, не отнимая его ладоней от лица, и тепло ее губ обжигало кончики пальцев. Захотелось коснуться, чтобы проверить — правда ли так горячо? Обожжется ли он? — Донести до дома с раненой ногой. Раскидать обидчиков мальчика-инвалида. Поделиться шарфом в прохладный вечер. Помочь справиться с панической атакой. Купить прокладки и обезболы. Привести домой бабушку, заблудившуюся в лесу.              — Социальный контракт.              — Твой контракт давно истек. Не прикрывайся им, Сукуна. Ты все делаешь сам, по своему желанию, — Алиса погладила его ладонь, просунула свои пальцы между его пальцами. Мозг на секунду отключился, по коленям пробежала предательская и непривычная дрожь.              — Я не хотел приводить домой Агафью, — Сукуна решил гнуть свою мудацкую линию до последнего. — Видел, что она побежала в лес, явно ничего не соображая. И правда думал так все и оставить.              Ее карие глаза сейчас казались почти черными в окружении тонкой сетки выступивших капилляров. Под правым потекла тушь, и Сукуна высвободил одну руку, стер большим пальцем угольный мазок.              — Но ты не оставил.              В этом не было никакого вопроса, и от этого как-то по-особенному остро дернулось в горле желание объяснить Алисе причину.              — Я подумал сначала, что ее смерть станет твоим освобождением. А потом понял, что если твоя бабка погибнет вот так, в лесу, от переохлаждения или сломав ногу и будучи не в силах добраться домой — и даже не помня, где этот дом находится — ты просто сожрешь себя окончательно.              — И тогда ты отправился за ней?              — И тогда я отправился за ней, — бессильно согласился Сукуна. Был готов к тому, что Алиса разозлится на него за эту черствость, но вместо этого она обняла его.              — Спасибо.              — Слишком часто меня сегодня благодаришь, — буркнул он, бросив взгляд на вокзальные часы. Тринадцать минут до прибытия. У края платформы стояло несколько людей, тоже ожидая электричку.              — Есть за что. У меня всю жизнь было идиотское чувство, будто мир не заготовил для меня места, и приходится выгрызать себе его самостоятельно — слишком многое идет не так, будто мои планы всегда вразрез с планами того, кто свыше — если этот кто-то вообще существует. Пока рядом была Катя, это чувство меня отпускало, мы с ней вместе могли и горы свернуть. А потом она уехала, и меня снова захлестнуло этим ощущением неуместности собственного существования. Идиотски звучит, знаю, — отмахнулась она, заметив, что Сукуна собирается ее прервать. — Но когда появился ты, все словно стало правильно. Будто где-то до этого потерялась деталь пазла, и я все никак не могла собрать картинку, а теперь она наконец-то цельная, и мне больше не приходится доказывать этому миру, что я могу здесь находиться. Нет, многое по-прежнему идет через задницу, сам знаешь, но с тобой это легче переживается.              — Ты издеваешься? — не выдержал Сукуна. — Со мной? Легче? Это оксюморон, Арису. Со мной не бывает легче. Никогда.              — Бывает, если жизнь до этого была адом, — серьезно ответила Алиса.              — Ага, а со мной сразу превратилась в рай, — оскалился Сукуна. Это уже даже было не смешно.              — Нет. Просто жизнь стала жизнью, а не… полосой препятствий по пересеченной местности, которую надо преодолеть в испанских сапогах на обеих ногах.              Сукуна начал злиться не на шутку. Понимал, что Алиса говорит сейчас важные для нее вещи, трогательные даже — трогательные блять, опять это дурацкое слово! — но не мог относиться к этому серьезно. С ним никогда не бывало просто — даже Ураумэ не раз попадал под горячую руку своего господина из-за его буйного нрава.              — Почему ты сердишься? — она, кажется, совершенно искренне не понимала. И как ей объяснить? Еще и снова начала гладить его подушечками — теперь по костяшкам.              Убери убери их убери иначе я сломаю тебе пальцы жизнь тебя              — Потому что это полный долбоебизм, — процедил Сукуна. — Помнишь свои слова про мой скверный характер? Так вот. Он не скверный. Он откровенно хуевый. И я откровенно хуевый. Для тебя так точно — и этого не изменят купленные прокладки, спасенный от хулиганов брат-калека, бабка, которую я привел домой вместо того, чтобы бросить в лесу. Я все так же, как и до знакомства с тобой, не умею видеть хорошее, красивое и правильное, все, на что я смотрю, словно проходит через кривое зеркало. Просто в такие моменты я думаю, что бы сделала ты, и что тебе самой показалось бы верным — и делаю, будто глядя из твоих глаз. Вот и все. Не романтизируй меня, Арису, я все тот же мудак — и ты сама об этом регулярно мне напоминаешь — каким был в первые дни после нашего знакомства.              Сукуна был уверен, что после этого девчонка сдастся, отступит, просто встанет рядом с ним, как случайная знакомая и не шелохнется до самого прибытия электрички, но вместо этого Алиса улыбнулась с такой теплотой, что ему показалось, будто его укутали в мягкий кардиган, обняла крепче и прошептала:              — Можешь и дальше смотреть на этот мир из моих глаз, Сукуна.              Он оцепенел, не понимая, что делать дальше и что говорить. Не такой реакции он ожидал на свои слова. Алиса в последние дни била все рекорды по внезапным поворотам в своей сюжетной линии, вплетенной в его жизнь, но сегодня решила выбить еще и землю у Сукуны из-под ног.              Кажется, теперь его точно нечем будет удивить. Все удивление вышло, закончилось, вытекло, смешавшись с дождем, собравшимся в лужи на краю платформы.              Алиса, кажется, прочитала его мысли. Потому что то, что она сделала дальше, Сукуна не смог бы предвидеть ни одной магической техникой.              И остановить бы тоже не смог.              Встав на цыпочки, она осторожно — будто пробуя на прочность лед на озере — касается его губ своими. Сукуна не отвечает, по-прежнему оцепеневший. Даже не моргает: статуя как она есть, из детской считалочки про то, как море волнуется раз — два — три.              Просто широко раскрытыми глазами смотрит, смотрит и смотрит. Потому что это — единственное, что он сейчас может делать.              Алиса же подается еще ближе, моргает — и все так же, словно в замедленном действии, Сукуна смотрит.              Смотрит на то, как сомкнулись и разомкнулись ресницы, как блеснула темная радужка. Как расширились зрачки, превратившись в две черных дыры, и Сукуне оттуда действительно не выбраться.              Смотрит на трогательные — в третий раз, пора бы смириться и принять это — веснушки на носу, пару крохотных прыщиков на щеке. Теперь он точно знает, что на щеках у Алисы прыщи высыпают перед месячными. Не знает только, зачем ему нужна эта информация, и почему он так легко запоминает все, что связано с этой несчастливой девчонкой.              Смотрит на приоткрытые пухлые губы с полоской жемчужных зубов. Искусанные, с тонкой пленочкой пересохшей кожи — никакого голимого гламура, только влага от дождя, подсвечивающая мягкий изгиб верхней губы.              Сукуна не умеет целоваться, не знает, как быть нежным. Он умеет лишь кусать, грызть, рвать: до крови, до выдранного мяса и перемолотых костей. Нежность — еще одно слово, прошедшее мимо его лексикона и его жизни, и чувства этого он ни к кому не испытывал.              Ну какая нежность, когда ты Король проклятий?              Но то, что он сейчас чувствует к Алисе Лидвинской, никак по-другому назвать не получается — хоть ты все словари мира перерой.              Да, это именно она. Грубая, неумелая, переломанная, как кости спрыгнувшего с четырнадцатиэтажки самоубийцы, нежность.              И Сукуна сам ощущает себя в эту минуту, как будто вот-вот сиганет с крыши многоэтажки — под одной ногой уже пустота, на вторую приходится вес тела, а вокруг ветер ветер ветер и вот-вот столкнет под колени вперед.              Никаких компромиссов — пан или пропал.              Кажется, лед под ногами Алисы оказался достаточно крепким — она снова целует Сукуну, уже увереннее, словно ее совершенно не смутило то, что он не ответил на ее первый поцелуй. Ведет кончиками пальцев по подбородку, и он вспоминает, как хотел проверить, не обожжет ли его от ее прикосновений.              Сукуна не обжигается. Сукуна горит заживо и осыпается пеплом к ногам в потертых кедах.              А Алиса, кажется, запоздало понимает, что что-то не так — отстраняется, и губы обдает холодом. Скулы сводит, пальцы дрожат, Сукуна не понимает, куда деть внезапно освободившиеся руки, и обнимает ее за плечи, притягивая ближе — так же теплее, верно? Алиса в ответ хмурится и выглядит так, словно вот-вот пожалеет о том, что сделала.              Что там эта дуреха сказала? Что испортила ему день?              Да это был лучший день за все время жизни в России. Просто потому что Сукуна провел его вдвоем с этой девчонкой.              И он не хотел, чтобы она жалела хоть о чем-то из произошедшего сегодня.              Губы Алисы на вкус не такие, как в романах, где так часто возвышенно описывают любовь и телесную близость. Никакого привкуса спелой вишни, или ванильного мороженого, или черт-его-знает-чего-еще высокопарного и слащавого. Всего лишь слабый отзвук табака, почти не ощутимая мята от жвачки и кровь из ранки под содранной кожицей. И это так чертовски охуенно, что наглухо рвет крышу. Алиса на секунду замирает, растерянная, а затем отвечает — мягко, бережно, языком не врывается в его рот, а водит по губам, будто гладит. Сукуна в ответ почти кусает, и кровь ощущается ярче. Алиса сдавленно мычит, подается назад.              Напортачил.              Сукуна напоминает себе, что люди хрупкие и с ними надо аккуратно, но пополам с нежностью через край хлещет жадность — прибрать всю девчонку к рукам, чтобы никто больше не смотрел, не посягал, не мечтал, не обижал. Сделать только его, чтобы лишь ему принадлежала.              Алиса бы не оценила этого.              Да что ж такое.              Ну не умеет он иначе!              Она целует его снова, неторопливо, словно учит — повторяй за мной, и все получится. И Сукуна повторяет. Верхняя губа, нижняя, провести языком, скользнув во влажный рот, коснуться кончика ее языка. Дождь лупит по крыше так, словно там, наверху, прорвало трубу. Кажется, вот-вот смоет крышу, людей, сам вокзал, Алису с Сукуной — то ли христианский Всемирный потоп, то ли китайский Гун-Юй. Ной не приплывет на ковчеге, Гунь не построит плотину, и ничего здесь не останется.              Как будет обидно, если от них и впрямь ничего не останется.              Она отстраняется первая, и Сукуна думает — не понравилось, опять налажал, но Алиса улыбается, и на щеках прорезаются ямочки. Раньше они так бесили, а теперь наглядеться не может.              А она обводит пальцами чернильные узоры на на лице: снизу вверх, подбородок-скулы-лоб. Сукуне щекотно, и словно микротоки бегут от подушечек по коже.              — Я так давно хотела коснуться твоих татуировок, — признается Алиса и смущенно смеется. И Сукуна рад бы сохранить невозмутимое выражение лица, но уголки губ тянет вверх озорная улыбка, и он смеется в ответ.              Диспетчер объявляет о прибытии электрички. Дождь почти стихает.                     В вагоне пахло дешевым кофе, который продавали втридорога проводники с вышколенными улыбками. «Не желаете карамельный капучино? У нас сегодня как раз акция — возьмите два кофе, и получите бесплатный шоколадный батончик».              Алиса не хотела ни кофе, ни шоколада. Она хотела продолжать держать Сукуну за руку — пока шла по проходу к их сиденьям, пока усаживалась около окна, пока он закидывал свой рюкзак и ее сумку на полку для багажа. Пальцы подрагивали в поисках его ладони, и Алиса спрятала руки в карманы джинсов, но стало слишком неудобно и тесно. Низ живота время от времени скручивало, как грязную половую тряпку, которую выжимай не выжимай — все едино, но она почти не обращала на это внимания, глядя в темное окно, за которым спряталась глухая московская ночь.              В стекле, замызганном грязью снаружи и чужими отпечатками внутри, отражался Сукуна. Алисе казалось страшно неловким продолжать его рассматривать вот так открыто, признаваясь и ему, и себе, и всему миру в том, что она никак не наглядится, поэтому изучала отражение украдкой.              За полгода уже вызубрила это лицо наизусть, кажется, могла до последней морщинки воспроизвести на память: крошечная родинка у виска, выбеленный росчерк шрама над правой бровью, почти такой же, как у самой Алисы. Карие глаза с алым отливом и вечным прищуром — чаще недовольным, но иногда и лукавым, расслабленным и почти добродушным. Освещение в вагоне приглушили до минимума, и очертания острых скул и прямого ровного носа смазались, скрылись в тени, будто Алиса смотрела через мутную воду. Она вгляделась в губы, которые целовала каких-то десять минут назад — а ведь еще днем, глядя на смеющегося над представлением Сукуну, и сама почти не замечая и не понимая происходящего на сцене, даже и помыслить не могла, что решится на такое.              Все переломила эта чертова пачка прокладок.              Когда Алисе под дверь кабинки просунули бежевую шуршащую упаковку с пятью капельками и веточкой сакуры — чертовой сакуры! — и сопроводили это шепотом «Выходи за него», она несколько секунд таращилась на эту инсталляцию, не понимая, как с ней вообще взаимодействовать. Подцепив наконец кончиками пальцев и распечатав, изучила въедливым взглядом извлеченный оттуда конвертик со свернутой прокладкой, пытаясь определить, не мерещится ли ей это все. Даже проверила телефон — нет, все верно, она так и не написала Сукуне свою дурацкую бабью мольбу о помощи.              Сам разобрался. И плевать, что это были не те прокладки, которыми привыкла пользоваться Алиса — как страховка до приезда домой они вполне ей подходили, а о большем она и мечтать не могла.              А потом была рубашка и кеторол. Ровно в ту минуту, когда Алиса, бредя по коридору туалета, прикидывала, в какой стороне аптека и где самые дешевые магазины одежды, чтобы можно было купить там простенькие штаны, а испачканные джинсы… спрятать в рюкзаке Сукуны? К ней в сумку не влезут. Тут же подумала, что Олег бы сразу возмутился — че это, окровавленную шмотку, и к нему? Да еще и кровь не обычная, а «эта самая, пиздячья», говоря его же словами.              Поэтому рубашка, которой Сукуна предложил Алисе обвязать бедра, повергла ее к его ногам окончательно. Ему было плевать, что там еще только-только подсохшая кровь, что Алиса может испачкать рубашку, если неаккуратно сядет. Сукуне, кажется, вообще было все равно на кровь — ни капли брезгливости, ну алое и алое, подумаешь, потом отстирается. И кеторол еще так отстраненно-равнодушно ей протянул с бутылкой воды — на. Мудак? Да у нее язык не поворачивался после этого назвать так Сукуну.              Ничего необычного. Простой майский день. Алиса в огромном молле посреди Москвы трещит по швам, как стекло, в которое швырнули булыжник, и вот-вот рассыпется на осколки.              Но вместо этого рухнули остатки стен, которые были между ними еще с зимы, когда они только пытались общаться — преимущественно, Алиса, пока Сукуна закатывал глаза, огрызался и всем видом показывал, что ему неинтересно, что бы там она ему ни говорила.              Рухнули — и поэтому стало так просто его поцеловать. Не было этого страха, будто в ледяную воду с головой, как получилось в ее нежные пятнадцать лет с первой любовью, одноклассником, переехавшим тем же летом на другой конец России. Была спокойная уверенность, что это самое правильное, что она могла сделать в эту минуту: промокшая под ливнем, с испачканными в крови джинсами, порванным шнурком в кеде — лопнул, пока бежала по мосту на нужную им платформу, с размазанной от влаги тушью, которая больно щипала глаза.              Идеального момента все равно никогда не будет, поэтому Алиса создала его сама. И эти несколько минут оказались лучшими за весь день, за последний месяц, за целый чертов год.              — Сети все еще нет, — отвлек ее от мыслей Сукуна. Убрал телефон в карман и посмотрел на Алису: — Так и должно быть?              — Я не знаю, — призналась она. — Может, глушат? В крупных городах так делают, пока идет война, особенно по ночам.              Тот лишь пожал плечами, и Алиса рассмотрела на них россыпь мурашек, уходящих под рукава и ворот футболки. Сукуна замерз — даже губы были синюшного оттенка. Он отбивал правой ногой дробь по истертому линолеуму и барабанил пальцами по подлокотникам, и Алиса пожалела, что в электричках нет опции попросить плед. Начала было стягивать с себя его рубашку, но Сукуна покосился с таким недовольством в прищуренных глазах, что Алиса на всякий случай еще и застегнулась на все пуговицы.              — Мы завтра помрем от недосыпа, — сообщила она ему.              — Так спи сейчас, — он убрал подлокотник, разделяющий их сиденья и приглашающим жестом указал на колени. И кажется сам удивился собственному предложению, непонимающе моргнув и оглядев свои колени с таким видом, будто впервые их видел.              Да, ему и впрямь было непривычно заботиться о ком-то. Но Сукуна себя недооценивал — он действительно хорошо справлялся. Алиса воспользовалась его предложением и половину пути дремала на его коленях — не всегда удобно, но точно лучше, чем упираясь плечами и позвоночником в неудобный изгиб сиденья.              — Твоя очередь, — она села чуть полубоком, чтобы Сукуне было комфортнее, и потерла лицо, прогоняя остатки сна.              — Да ну, — буркнул он, отвернувшись. Шея хрустнула, Сукуна ойкнул, Алиса прыснула.              — Давай-давай, нам ехать еще больше часа.              Он что-то пробормотал, но все-таки повозился и устроился на ее коленях. Алиса запоздало подумала про кровь, гигиену и то, что от нее все-таки наверняка пахнет резко и неприятно, густо и железисто, но прежде чем эта мысль прошмыгнула в ее голове бегущей строкой, Сукуна уже уснул, скрестив руки на груди и прижавшись щекой к ее бедру. Алиса с минуту пыталась придумать, куда положить руки, и в конце концов одну опустила на крепкое мускулистое плечо, чуть ощутимо водя пальцами по туго обтянутым кожей и измятым хлопком футболки мышцам, а пальцы второй вплела в волосы Сукуны. По шее к затылку прошмыгнули предательские мурашки — вот уже долгие недели она не только линии татуировок хотела проследить подушечками, но и коснуться черных и блестящих волос — какие. Она почти не запомнила этого в ту зимнюю ночь: была сонной и растерянной, действовала по наитию, сама почти не отдавая себе отчет в действиях. Теперь запечатывала в памяти каждое прикосновение, и волосы Сукуны оказались тяжелыми, жесткими и слегка колючими на ощупь. Очень ему подходило.              Алиса неосознанно гладила его по голове, то и дело спускаясь к уху и линии челюсти. Забылась настолько, что вздрогнула, когда Сукуна хрипловатым от дремы голосом поинтересовался:              — Я тебе что, кот?              Нос защипало от сдерживаемого смешка. Вечно сердитый манул сейчас выглядел совершенным котенком, перевернувшимся на спину и мотыляющим лапками в воздухе. Впрочем, Алиса этим не обманывалась: из мягких лап в любую секунду могли показаться когти-лезвия. Поэтому она убрала руку, решив не испытывать судьбу.              Сукуна сел и потянулся. Алиса с радостью сделала бы то же самое, но боялась лишний раз шевельнуться — чувствовала близкую кровь, так что лишь размяла затекшую шею.              — Так. Ну мы вроде почти приехали. Что там с сетью?              — По нулям, — покачала она головой. Это уже не удивляло, а напрягало.              С Рязани-2 в Малоохтинку ехали на такси, которое удалось поймать на вокзале втридорога. На полпути, зевая и клюя носом, то и дело приваливаясь к плечу сонного Сукуны, Алиса поймала за окном мерцающий свет, и, присмотревшись, разглядела машину скорой помощи.              «Надо же, как несутся», — подумала она лениво и провалилась в дрему. Казалось, ее почти сразу же потряс за плечо Сукуна, на деле же — они уже приехали в деревню.              — Арису. Проснись, Арису, у тебя дома что-то не так.              — А? — она тут же припала к стеклу и ощутила, как под ребрами что-то оторвалось и рухнуло в кишки.              У ее дома стояла та самая скорая.