Глава 18. Жуки в янтаре

      

Мой разум полон скорпионов.

© У. Шекспир, «Макбет»

      Мешанина из кадров фильма, который Алиса так хотела посмотреть и в который совершенно не получалось погрузиться, лениво ползла мимо грудой мусора, сброшенной в реку. Алиса рассеянно подцепила пальцами нитку на кофте и вытянула ее, не замечая, что распускает край рукава.              Она чувствовала с обеих сторон чужое — близкое тепло.              Она чувствовала спиной страшный холод и пустоту из соседней комнаты, все еще так и не принявшей в свои объятия, теплые, пахнущие пылью, нафталином и немного Красной Москвой, бабушку. Врачи настояли, чтобы та еще побыла в больнице, давали ей какие-то лекарства, ставили множество капельниц, делали массажи и переворачивали, чтобы не было пролежней, и из раза в раз предупреждали Алису, что будет сложно. Кто-то верил, что Агафья может немного оправиться и еще поживет, кто-то качал головой и просил не обнадеживаться зря. Большинство все же склонялось к тому, что долго она не протянет.              Алису это страшно злило. Она вспоминала слова бабули «в мае умру», смотрела на календарь, скалящийся на нее двумя клыками числа 11, и злилась еще сильнее.              Пустота в их с бабушкой спальне ползла по дощатому полу, карабкалась на кровать — и как только Сукуна и Вит не замечали этого? Забиралась деловито в полураспущенную манжету рукава, холодила ладони, текла по венам к сердцу, вливалась ядом и гнездилась там. Стало совсем зябко, и Алиса натянула обтрепавшиеся рукава на запястья, съежилась в комочек, вжала голову в плечи, как птица под дождем.              Наверное, когда если бабуля умрет, у Алисы вырвут половину сердца.              — Все хорошо? — потрепал ее за плечо Вит. — Ты совсем не смотришь. Сама же предложила именно этот фильм.              Она кивнула, плохо понимая, с чем соглашается. Подумала, что пока она сидит между ними двоими — такими теплыми, живыми, не то что Алиса — то и сама будет казаться живой и настоящей, и может, даже немного отогреется о них.              Деревенские мальчишки застучали в окно, зашторенное, чтобы солнце не мешало их импровизированному сеансу, позвали Вита с собой, и он вопросительно посмотрел на Алису: можно ведь?              Конечно, можно. Кто она такая, чтобы лишать брата остатков жизни?              Они с Сукуной остались вдвоем. При Вите она отчаянно стеснялась — и плевать, что брат давно все понял, раньше самой Алисы — но сейчас, один на один, она невесомо, на пробу, провела мизинцем по чужим костяшкам. Сукуна не стал это комментировать, продолжая смотреть в монитор с безразличным лицом, будто там была пустая стена, а не чужая драма. Да и что ему драмы эти придуманные, когда рядом Алиса, у которой в жизни кроме этих самых драм, прокисшего молока в холодильнике и засохшего печенья в надорванном пакете больше ничего и нет?              Торопясь к пацанам во двор, Вит не задернул шторы. Хотел пообщаться с ровесниками, почувствовать себя одним из них хотя бы на полчаса, почти равным, почти своим. И теперь Сукуна недовольно щурился от солнца, а Алиса радовалась тому, что может рассматривать его сложенные на коленях руки.              Ей ужасно нравилось изучать руки людей. Она ощупывала запястья Кати, любуясь безупречной миндалевидной формой ногтей, которые та чаще всего красила в однотон красных или бордовых оттенков. Трогала ладони Олега, почти женские, небольшие и гладкие, с короткими лунками ногтей без кутикулы, будто он ходил на маникюр чаще Катюхи. Иногда даже думала потрогать руки Сандара — сравнить с Сукуной, одну и ту же работу ведь выполняют. Но так и не сделала этого, потому что Сандар мог понять ее неправильно. Так что она просто поверила бабушкиным словам про то, что руки у него хорошие, рабочие — мужские.              Руки Сукуны…              О, это была отдельная история.              Здесь можно было рассматривать одни уже только необычного цвета черные ногти, иногда уходившие на солнце в мрачный фиолетовый подтон. Подмывало спросить: почему они такие странные? Алиса смотрела на Сукуну и проглатывала глупый вопрос: он весь странный, даже если порой кажется нормальным.              Это надо было просто принять.              В принципе, пожалуй, Алиса не удивилась бы, узнав однажды, что Рёмен Сукуна какое-нибудь сверхсущество, ниспосланное в их мир, чтобы наблюдать за простыми смертными — и однажды или спасти их от самих себя, или позволить им уничтожить друг друга.              Или самому стереть их с лица земли.              Боже, какой бред. Алиса, очнись.              Она продолжала водить подушечками по коже, ощупывая тонкие пястные косточки, перетекая с костяшки на костяшку, как с порожка на порожек в горной реке. Ручейки синих вен стекали с ладоней по предплечьям, минуя плотины татуировок, сливались в русла артерий и впадали в море, скрытое грудной клеткой. Там, под костяным кружевом, шумело и билось: приложи ухо, как к ракушке, и услышишь.              Алиса не решалась на это, смущалась, даже глаз не поднимала — если окажется, что Сукуна все это время смотрел с привычной насмешкой свысока, она не выдержит.              — Задолбало, — рыкнул он, и ладонь выскользнула из ее пальцев. Пустота снова оплела щупальцами, дотянулась до шеи, накинула удавку.              Сукуна поднялся, задернул штору резким раздраженным движением и опустился обратно.              И сам подставил руку под пальцы.              — Ни хрена не было видно, — пояснил он зачем-то. Голос после полутора часов молчания звучал хрипло, низко, будто Сукуна простыл.              Рассматривать его ладонь теперь стало не так удобно, зато можно было ощупывать, гладить, обводить ногтями складки кожи на костяшках пальцев и искать крохотные шрамы, полученные на работе — там порезался, тут оцарапался.              У заводчан всегда руки убитые. Если тебе двадцать лет — твоим рукам будет все тридцать.              Вот и у Сукуны, хоть и работал совсем недолго, кожа успела огрубеть. На внутренней стороне широких ладоней — желтоватые мозоли, на кончиках пальцев — тоже. Ручка транспортировочной рохли была идеально гладкой от постоянного контакта с руками рабочих, отполированная, блестящая, а сами эти руки на ощупь напоминали шершавый, дешевый картон.              Алиса откровенно кайфовала от такого. Каждый шрам — маленькая история, каждая мозоль — печать, поставленная жизнью.              Лучше, чем гладенькие, вычищенные ладошки.              Катя исключение. Кате можно. Катю надо баловать, держать над ней опахало и стелиться ей под ноги, затянутые в оригинальный замшевый лабутен на высоченной лаковой шпильке.              — Зачем ты вообще это делаешь? — раздался над ухом откровенно недоумевающий голос. Не едкий, не травящий издевкой, а… удивленный.              Алиса подняла голову и провалилась в багрянец, отчетливо видный даже в окутывающем их сумраке.              Иногда ей казалось, что из глаз Сукуны почти ушел карий оттенок — еще чуть-чуть, и останется лишь кроваво-алое.              — Мне нравится, — просто призналась она, не придумав лучшего ответа, и снова скользнула подушечками по пальцам до самых ногтей. Ожидала того, что Сукуна стряхнет ее прикосновение, или глаза закатит после ее сентиментального ответа, но он поднял руку на уровень ее глаз, давая рассмотреть лучше.              — Ты задернул шторы. Мне теперь не так хорошо видно.              — Ёкай разберет, что ты хочешь там увидеть, но… — он снова поднялся, поставил на паузу уже почти закончившийся фильм — о чем он вообще хоть был? — и снова отдернул занавеску, впуская свет. Сел обратно и откинулся спиной на стену, увешанную плакатами. — Ну вот.              — Серьезно? — Алиса чуть дар речи не потеряла, осторожно потянувшись к его ладони. Каждый раз, когда оказывалось, что Сукуну действительно можно трогать, она чувствовала себя ребенком, которому в обычный будний день подарили целый торт и сказали, что он может его съесть.              Весь.              — На здоровье, — пожал он плечами. — Я не понимаю прикола лапать меня, но если это поможет тебе не выглядеть, как унылое говно, то рассматривай, трогай. Да хоть рисуй. Ты же вроде рисовала раньше, да?              — Угу, — на секунду мелькнула мысль, что и впрямь можно было бы взяться за карандаш и скетчбук, вон они, торчат из органайзера на столе Вита, но Алиса тут же задвинула эту идею куда подальше: бросила значит бросила. — А я, значит, выгляжу, как унылое говно?              — Настолько унылое, что даже может утонуть.              Алиса усмехнулась, касаясь чужих пальцев. Теплые, длинные, без лишнего изящества. Такие могли бы принадлежать не музыканту, а воину, привыкшему видеть железо меча продолжением руки.              На пробу рискнула пролезть подушечками между пальцами — вот сейчас ладонь превратится в кулак, Сукуна отодвинется, заиграют желваки на окаменевшем лице — и хорошо, если Алису не окатят порцией выдержанного яда.              Но нет, ладонь раскрылась, чуть подалась навстречу, и их пальцы сплелись.              В сжавшемся горле застрял восторженный писк и недоверчивый вздох. В Алисе уже столько дней, недель и месяцев множился тактильный голод: она позволяла себе обнимать только бабушку — и иногда неловко касалась брата, трепала пушистую макушку или худенькое острое плечо. Раньше рядом была Катя, и они могли часами валяться в обнимку под какой-нибудь сериал, или делать друг другу маникюр, или заплетать волосы. Подруга уехала, жизнь посерела и повзрослела. Олег и вовсе даже целоваться с Алисой не особо любил — обычно быстро и почти по-дружески чмокал в нос или губы (тупая ты девочка, как ты это столько терпела?), и всегда забирал свою руку из ее пальцев со словами «Коть, ну мы же не в младшей детсадовской группе, прекрати».              Про родителей и говорить нечего.              А теперь ей прямо предлагали: касайся, трогай, гладь.              Алису захлестнуло глупой, благодарной нежностью — она подалась вперед и, обвив руками крепкий торс, прижалась щекой к груди.              Словно окунулась в теплое море, слушая биение сердца и спокойное, ровное дыхание.              — Полегчало? — раздалось над ухом.              — Вроде, — нехотя отстранилась. Надо было поговорить и о серьезных вещах, а так хотелось продолжать обнимать Сукуну. — Вообще-то у меня к тебе странный вопрос.              — Где я научился владеть луком? Ты так об этом и не спросила, хотя я ждал, — он подсунул под спину подушку Вита и откинулся на нее, занозив об Алису внимательный взгляд.              — А ты расскажешь? — удивилась она. Помнила свой детский восторг, когда увидела, как Сукуна умеет стрелять. Сидела на диване с широко распахнутыми глазами и ртом и абсолютно нетипично кровожадно для себя представляла, как одна из этих стрел вонзается прямо в грудь Волкову.              — Ха. Нет, конечно, — и он ухмыльнулся. — Но я так понимаю, ты хотела узнать что-то другое.              — В каком отделе милиции ты сидел? — Алиса не стала тянуть. Таблеток осталось на полторы недели. И так оттягивала этот момент, как могла — пора было связаться с дядей Мишей.              Сукуна удивленно уставился на нее.              — Тебе зачем?              Она спохватилась: совсем забыла, что не рассказала ему про свое знакомство с Михаилом. Сукуна выслушал Алису, дернул уголком рта.              — Не знал, что мое невежественное «Миша-сан» так крепко прижилось. Третий.              Алиса торопливо вбила запрос в Спутник, нашла телефон отдела и тут же позвонила, нервно теребя заусенец. Надо бы сделать маникюр, но где найти на это силы и Катю?              — Здравствуйте! Скажите, а Михаил у вас работает?              — Фамилия, девушка, — потребовал дежурный, и Алиса растерялась, подняла глаза на Сукуну. Тот пожал плечами.              — Эм… ну… Михаил, который в банке застрелил…              — А, этот, — в трубке зашуршало, раздалось «Слышь, Миша-сан, тебя к телефону», и Сукуна хмыкнул.              — Слушаю, — Алиса услышала знакомый хрипловатый голос и снова колупнула заусенец.              — Добрый день. Это Алиса, вы меня подвозили до Малоохтинки из больницы в день захвата банка, помните?              — А. Девочка в трудной жизненной ситуации. Помню, помню.              Алиса подождала, не заведет ли он сам речь о таблетках, но дядя Миша выжидательно замолчал.              — Вы это… предлагали помощь с лекарством, — смущенно произнесла она. — Передумали?              — У меня дома уже почти три недели тебя дожидаются полторы упаковки эсликарбазепина. Еще есть пара блистеров трилептала, если устроит. Я уж решил, ты сама передумала, снова к Волкову пошла, или еще какой нашла вариант.              — Нет уж, — поморщилась Алиса. И тут же расплылась в улыбке, когда запоздало осознала, что Миша-сан и впрямь нашел для нее таблетки: — Спасибо вам!              — Да пока не за что. Давай что ли номерами обменяемся, чтобы пересечься. Надо бы это сразу сделать.              Пятью минутами позже, закончив разговор и забив в контакты номер дяди Миши, Алиса со счастливым лицом растеклась на кровати, раскинув руки в стороны, и засмеялась.              — Представляешь? Мне не надо снова идти к этому монстру!              — Этот монстр сам тебя позовет, когда ты будешь ему нужна, — безжалостно спустил ее с небес Сукуна.              — Умеешь ты все испортить, — насупилась Алиса.              — Обращайся.              Они помолчали. За окнами грохотала газонокосилка, слышались звонкие удары по мячу, кто-то зычно ругался на обнаглевших коз, объедающих чужие кусты.              — Я устала все решать и вывозить, — выдохнула Алиса, глядя в потолок. Вот только что была распирающая изнутри радость: от того, что держишь за руку красивого соседа с не таким уж и скверным характером, от того, что решилась проблема с таблетками для брата на ближайшие полтора-два месяца, от того, какой сегодня славный солнечный день — и вот она резко схлынула, сдулась, вылилась. Обтекаемое и мягкое стало колючим и угловатым, в комнате потускнело, будто опять задернули шторы, кончики пальцев закололо от холода и пустоты — они больше не цеплялись ни за чью руку.              — Быстро же у тебя меняется настрой.              — У меня впереди жизнь с бабушкой, которую почти полностью парализовало. Мне конечно тетя Наташа, у которой живет наша икотница, уже провела несколько ликбезов на тему того, как и что лучше делать, но… будто бы от этого не проще. Это почти смешно: из всех в доме только у меня крепкое и здоровое тело, а чувствую я себя при этом так, будто всю изрешетили пулями и изрыли траншеями.              — Арису, едва ли твоя бабка долго протянет. Она до инсульта-то на ладан дышала.              И снова эта безжалостность и холодный расчет. Привычный Сукуна. Алиса даже не скривилась.              — Можно признаюсь кое в чем? — она зажмурилась от накатившего страха: тем, что Алиса собиралась рассказать Сукуне, она не делилась ни с кем, даже с Катей.              — Если я скажу «нет», это ведь тебя все равно не остановит? — поинтересовался Сукуна, и тут же закатил глаза, поймав непонимание и обиду на ее лице. Он лег рядом, сократив расстояние между ними до минимума. Руку и бедро как кипятком обожгло: слишком близко, слишком тесно, даже тыльные стороны их ладоней теперь соприкасались. — Ну. Я слушаю.              И повернул к ней голову.              Сколько между их лицами? Сантиметров двадцать? Меньше?              Алиса с трудом одернула себя. И медленно, почти против собственной воли вытаскивая из себя каждое слово, заговорила:              — Иногда меня так мучит бессонница, что все, что остается — представлять жизнь, которой никогда не будет. Думаешь, я воображаю себе, что наши с Витом родители живы, сам он не болеет, а бабуля сохранила разум? О нет. В своих фантазиях я представляю, как собираюсь утром, как делаю это всегда, когда надо ехать на завод. Только в рюкзак кладу не форму, а сменное нижнее белье и носки. Еще запасную футболку и на всякий случай пачку прокладок — мало ли что, правда? В боковой кармашек, — Алиса очертила пальцем в воздухе квадрат, будто это был карман рюкзака. — я кладу кеторол, дротаверин, ибупрофен и либексин, по блистеру каждого. Во внутренний карман прячу все свои документы, наличные, банковскую карточку. Машу на прощание Виту, целую бабушку в щеку и выхожу из дома. И… больше не возвращаюсь.              — И куда отправляешься?              — В этом и проблема… вот раньше я мечтала о Питере. Столица же, да и Катюха моя там. А теперь конечного пункта словно больше не существует, и я просто еду в никуда.              — Разве плохо быть свободной? — спросил Сукуна. Алиса, сглотнув горький комок, коснулась его ладони, мазнула подушечками между костяшек.              — Это не о свободе. Я просто не знаю, где мое место. Пытаюсь представить себя среди разводных мостов и скульптур со сфинксами в Питере и понимаю, что буду там лишней. А где я не лишняя — сама не знаю. В конечном итоге перед глазами каждый раз одна и та же картина: как Вит пытается в одиночку справиться с бабушкой, как ему самому становится плохо, потому что таблетки давно закончились, а новые взять неоткуда, и он бьется в приступе, откусывая себе язык, пока я стою на вокзале, выбирая очередное направление… и тогда-то всякий раз понимаю, что походу единственное мое место — здесь.              Она замолчала. Признание вытянуло из нее остатки сил, высушило горло — Алиса не удивилась бы, если бы оказалось, что ее рот, язык и глотка все пошли трещинами, как земля в летнюю засуху. Обожгло стыдом, уже привычным, набившим оскомину. Вот ты какая, Алисонька, только кажешься порядочной внучкой и заботливой сестрой, а на самом деле мечтаешь бросить свою семью и сбежать за тридевять земель, и пусть они тут сами гребутся, как куры в картофельных очистках на заднем дворе.              — И что в твоем признании должно было меня шокировать или удивить? — дыхание Сукуны сдуло упавшую на лицо прядку волос. Алиса разлепила веки, под которые словно иголок напихали. — Или ты наивно полагала, что мир делится лишь на черное и белое, где белое — это добрые девочки вроде тебя, а черное — мудаки наподобие меня и Влада?              — Ну ты и сравнил… себя и Влада, — сморщила она нос, и Сукуна лающе засмеялся.              — Ты бы удивилась. Впрочем… смирись с тем, что тьма есть в каждом. Даже в тебе, — палец с черным ногтем провел линию между ее ключиц, и кожа немедленно отозвалась сладкими мурашками, разбежавшимися по плечам и шее. — Невозможно двадцать четыре на семь быть хорошей и совершать лишь благопристойные поступки. И уж тем более абсолютный нонсенс — ни о чем таком не думать. Ты и вправду коришь себя за свои мечты, которые к тому же никогда не сбудутся? Попахивает мыслепреступлением, Арису.              От души отлегло. Пожалуй, Алиса правильно выбрала человека, с которым можно было это обсудить. Кто еще смог бы ее понять, если не сложный и противоречивый Сукуна?              — Значит, тогда в каждом обязательно есть и что-то хорошее? — прошептала она, сама не замечая, что приблизилась к лицу напротив почти вплотную. Сукуна не пытался отодвинуться.              — Даже не знаю. Спросим об этом приснопамятного Волкова, м?              В комнате вспорхнул болезненный, но честный смех — его и ее.              — Кстати о нем. Я так сильно боюсь смерти бабушки, что это почти убило во мне страх перед Владом. Даже кошмары об увиденных смертях перестали сниться… все отступило перед болезнью бабули.              — Fukochu ni mo saiwai ari, — усмехнулся Сукуна. — И в несчастье можно найти счастье.              Алиса легла на бок, не отводя взгляда от его лица. Сукуна тоже смотрел, и краснота глаз мешалась с теплым медовым оттенком уже почти вечернего солнца.              — Мне не дано тебя в этом понять, — вдруг сказал он. — К тому моменту, как мать заболела, я уже ничего к ней не чувствовал. Хоть все же и пытался ей помочь.              Она замерла. Рука, неудобно подмятая под себя, уже начала затекать, но Алиса боялась шелохнуться, чтобы не спугнуть эту неожиданную — долгожданную — открытость.              — А… папа? — тихо спросила она. Сукуна лишь дернул плечом.              — Я не знаю своего отца. Родился внебрачным ребенком, и отчасти поэтому мать меня невзлюбила. Тогда… в моем поселении это считалось позором.              — И как вы жили?              — Ну, — Сукуна обвел комнату Вита задумчивым взглядом. — Как-то. Я много болел, и мать, хоть и относилась ко мне с брезгливостью и отвращением, а все-таки лечила меня, занимала деньги и продукты у соседей и родственников. Впрочем, она никогда не уставала лишний раз напомнить мне, как я должен быть ей благодарен за то, что она со мной возится, а не утопила в колодце. А потом и сама заболела. И если ей еще соглашались хоть как-то помочь, то меня гнали прочь, окатывали помоями и проклинали.              — Это несправедливо. Как так можно с ребенком? — в груди вскипела злость, но Алиса не позволила ей прорваться в голосе, старалась говорить ровно: если Сукуна почувствует хотя бы намек на жалость или сострадание, то тут же смолкнет, и они больше никогда не смогут говорить вот так.              — Такая уж у нас была жизнь, — мед и тепло ушло из взгляда, остались лишь тлеющие угли: одно неловкое движение, и вспыхнет пламя. — Поверь, Арису, о том, как чувствовать себя в этом мире неправильным и лишним, не заслужившим себе места, я знаю лучше многих и понимаю, о чем ты тогда говорила на вокзале.              Сдерживать эмоции стало сложнее. Алиса не была готова к тому, что они не просто вернутся к тому разговору, но еще и окажется, что Сукуне это знакомо.              — И… как ты справился? — с трудом протолкнула она наружу.              — Так же, как и ты: выгрыз себе свое место самостоятельно. Только методы у меня были другими, — на мгновение на лице прорезалась жестокость, и тут же схлынула, Алиса даже не успела зацепиться за это. — Глупо бояться и прятаться в свой футляр — мы же не в рассказе Чехова. Хочешь научиться жить? Не бойся показывать миру зубы. Не думай о том, что занимаешь чье-то место. Не оставляй простора для сомнений. Не… — он, кажется, собирался сказать еще что-то, но дернул головой и поджал губы, явно передумав. — И никому никогда не позволяй ткнуть тебя в то, что ты здесь лишняя и ненужная. Даже себе. Хм. Не так. Особенно себе. Никто так не грызет тебя и не отъедает от тебя кусок за куском, как ты сама, Арису.              Она запоздало поняла, что ее пальцы в его ладони — сама не заметила, в какой момент это случилось и кто из них кого взял за руку, но теперь вверх по запястью и предплечью растекалось тепло.              — Помнишь, как ты держалась в прошлый раз у Волкова?              — Мне было страшно, — призналась она.              — Я знаю, — клыкасто улыбнулся он. — Но тебя хватило на то, чтобы не трястись и не прятаться за меня, а вступить с ним в конфронтацию. Смелость лучше страха, отенба. Даже если и то и то одинаково ведет к падению.              — К… падению? — моргнула она.              — Не думай об этом.              Ее рот успел удивленно приоткрыться, легкие наполнились хлынувшим в них воздухом, а потом от всего мира осталась только эта кровать — маленькая, тесная, со скрипучим изголовьем и смятым пледом.              И руки.              И губы.              И…              На вокзале Алиса целовалась бережно, осторожно — еще бы, когда тебя так и норовят грызануть за губу, приходится все делать аккуратно, будто гуляя по минному полю. Сейчас отпустила себя: потянулся сам — получай сполна. Сукуна удивленно выдохнул ей в рот, когда она вжала его в стену, стиснув ладонями плечи, и поцеловала с нажимом, напористо, истосковавшись по чужой ласке и по возможности самой эту ласку дарить. Мстительно куснула за нижнюю губу, тут же зализала языком, толкнулась им в рот, подалась к Сукуне с таким жаром, что они столкнулись зубами.              — Ауч, — отодвинулся он было, морщась, но Алиса просунула ладонь между его затылком и стеной, вплелась пальцами в волосы и потянула на себя, снова требовательно целуя. Сукуна ответил — скованно, будто неуверенно дрогнул губами, шире открывая рот и впуская ее, и у Алисы мелькнула совершенно безумная мысль.              «Да он же не умеет целоваться!»              Очередной бред, проросший в ее голове. Это ведь невозможно.              Ведь невозможно?              Да к черту.              Несколько секунд она привычно держала глаза закрытыми, но потом распахнула их, жадно вглядываясь в совсем близкое, почти в расфокусе, изрезанное татуировками лицо перед собой: крохотные морщинки между бровей и в уголках глаз, шрам над бровью, переплетения капилляров на веках: из этих сетей ей уже точно не вырваться, как тому исполинскому волку в северных мифах. Длинные прямые ресницы, черные, густые — почти по-девичьи трогательно подрагивающие. Одна ресничка выпала, притаилась чуть выше чернильной линии, обтекающей внешний угол левого глаза, и Алиса потянулась, пальцем подцепила ее. Сукуна тоже открыл глаза, оторвался от нее, непонимающе глядя.              — Желание будешь загадывать? — улыбнулась она.              — Это еще что за чушь? — уставился он исподлобья.              — Бабуля так учила. Выпавшую ресницу надо сдуть с пальца и загадать при этом желание. И тогда оно сбудется.              «Бабушка твоя лежит в больнице, пока ты тут…»              Заткнись. Заткнись, заткнись, заткнись.              «Ты еще подрочи ему прямо на кровати младшего брата»              Заткнись!              — Это звучит как форменный буллшит, — скривился Сукуна. Алиса, оторвавшись от своих мыслей, рассмеялась — она и не ожидала от него другой реакции.              — Но все-таки я загадаю. Пусть и не моя ресничка выпала, а все ж вдруг сработает?              И легонько подула в сторону. Ресницу подхватило потоком воздуха и унесло куда-то в сторону подушки. Сукуна проследил за ней взглядом, закатил глаза, отчетливо давая понять, что все еще считает это чушью, и еще раз поцеловал Алису — без лишней грубости, не пытаясь ее укусить.              Просто… настолько нежно, насколько он, кажется, мог это себе позволить.              (Или насколько умел)              — Угадал, — шепнула она в его губы.                     — Вы блядь сборище тупорылых ебланов! Ну что сука сложного в том, чтобы подобрать правильный тон при реставрации колонны? За какой хер я плачу вам такие бабки?              Кучка художников-реставраторов, вызванная сюда аж из Питера, напоминала стадо то ли зебр, то ли антилоп — прижались друг к другу, тряслись под злобным взглядом, что-то пытались блеять.              Ой бля. Какие зебры, какие антилопы. Это же натуральные бараны! И тупорогие тоже как бараны.              — Вы хотите невозможного, — пробормотала толстуха в очках, избегая смотреть в лицо. — Сроки просто нереально маленькие, мы работаем на износ…              — Моя золотая, — процедил Влад, сделав к ней шаг. — На износ работают шлюхи у Трех пескарей, но точно не вы. Вы сраные дармоеды, которые не могут даже смешать краску. Мне нужно, чтобы к моему дню рождения эта рухлядь, — и он злобно пнул злосчастную колонну, увернувшись от посыпавшихся сверху перьев и веточек из птичьих гнезд. — соответствовала мероприятию. Блестела, понимаете? Как зад моего отца, когда он захаживал в городскую мэрию с внеплановым визитом!              — Сделаем все, что в наших силах! — выкрикнул кто-то из самого центра Немогучей кучки, и Влад закатил глаза, цепляясь взглядом за недавно заделанную дыру в крыше.              Ну разумеется, они сделают все, что в их силах. И даже выше головы прыгнут, если потребуется.              Потому что иначе он прикроет всю их шарашкину контору. Ишь ты, волонтеры хуевы, расчищают они видите ли замазанные витражи на старинных зданиях столицы.              Кстати о витражах…              Влад ткнул в номер из списка контактов, наорал еще и за сорванные сроки доставки нового стекла. У его собеседника наверняка половина головы точно поседела.              Выйдя на улицу, он выдохнул и уставился в синеву неба. Та смотрела в ответ безмятежно и спокойно, словно и ему предлагала замедлиться, и Влад улыбнулся.              И впрямь. А то нервничает, нервничает…              Он сверился со вбитым в календарь графиком — день, ночь, двое дома. Сегодняшнее число было вымарано фиолетовым — значит, ночь.              Должен ответить.              Нажав на контакт «Сукуна», Влад поднес телефон к уху и перекатился с пяток на мыски, кусая губы.              Ответь, ответь, ответь!              — Да, — сонно-сонно. Влад застыл, прислушиваясь.              — Ты спишь? — растерянно спросил он. Почти рассердился на себя: и как не подумал, Сукуна ведь наверняка перед ночными сменами отсыпается хотя бы несколько часов!              — Ну… уже нет, — по ту сторону зашуршало, что-то стукнуло и покатилось, донесся приглушенный мат.              — Ты там цел? — засмеялся Влад. — Могу выслать к тебе частную карету скорой помощи.              — Только Траума тим мне тут и не хватало для полного счастья, — буркнул Сукуна. Речь его стала более отчетливой, и теперь в ней слышалась не сонливость, а раздражение. — Влад, ты чего-то хотел? Или просто позвонил поболтать?              — Соскучился, — и он даже не покривил душой. Все это время ему до одури хотелось увидеться с Сукуной. Проучить его, напомнить ему его место, вдавить подошву дорогого итальянского ботинка в красивое изрисованное лицо…              Наказать себя его полным равнодушием.              Рёмен сам никогда не писал и не звонил. У Влада во время их общения каждый раз было чувство, что тот просто нисходит до него, как взрослый до назойливого ребенка, лезущего к нему со своей ерундой.              Да, малыш? Новая машинка, вижу. Действительно, красивая. О, надо же, умеет делать «виу-виу»? Круууто. Ну иди, поиграй.              Влад судорожно сжал зубы. От переднего откололся крохотный кусочек. Он лизнул скол, скривился, как будто на языке растворилась крупица лимонной кислоты.              Теперь еще придется стоматологу звонить.              — Мм, — промычали в динамик, затем шумно зевнули. — Ну назначь еще одну встречу. Ты же знаешь, я не смогу проигнорировать.              — А я и собирался, — вкрадчиво произнес Влад. — Ты умеешь играть в покер, Сукуна?              — Неа, — все то же равнодушие, ну что ты будешь делать?              — Ничего. Научу. На нулевом этаже «Казино рояль» есть… ну, собственно, казино там и есть, — и он рассмеялся. — Вот туда я тебя и приглашаю.              — Ладно, — как будто излишне торопливо согласился Сукуна, и Влад так же торопливо закончил:              — Тебя и Алису.              Раздался тяжелый вздох «Да блядь» — так тихо, будто Сукуна не несколько секунд убрал телефон подальше. Затем он сказал уже громче:              — Понял.              — Что тебя с ней связывает? — не выдержал Влад, начиная злиться. — Стремная, с мрачной рожей, вечно себе на уме…              — Ты точно описываешь Арису, а не меня? — перебил Сукуна.              — Я это к тому, что… фух, — он выдохнул, потер лоб пальцами, накрутил на палец прядь белых волос. — Слушай. Ладно коротышка эта к тебе липнет, но ты с ней чем повязан? Она типа охуенно сосет или что? Так ты только скажи, я тебе десяток лучших шлюх привезу — даже из Петербурга вытащу какую-нибудь вип-эскортницу прямиком из министерской постели. Одно твое слово — и они все вдесятером передерутся за твое тело и твой член. Можно даже устроить так, чтобы насмерть.              Сукуна молчал долго. Влад успел изгрызть себе все губы и парочку ногтей, попутно матерясь на необходимость еще и на маникюр теперь после стоматолога ехать.              — Очень странная тема для разговора, — наконец сообщил Рёмен. — Влад, мне бы выспаться, вот без шуток.              — Я могу позвонить и договориться о б/с для тебя, и ее даже не внесут в месячный табель. Прогуляешь работу, и тебе за это совсем ничего не будет, обещаю.              — Соблазнительно, — Влад растекся было счастливой лужей прямо по вздутому асфальту. — Но нет. Хотя за предложение спасибо, буду иметь в виду. Так когда нам надо быть у тебя?              Они договорились о дате и времени, и Влад напоследок предупредил, что в такое место лучше одеться поизысканнее, а не в простые джинсы и футболку. Сукуна пообещал что-нибудь придумать и отключился, не прощаясь. Влад еще минуту сжимал в руках телефон, чувствуя себя полным идиотом.              Вернувшись на объект, он еще раз рявкнул на команду и, обойдя широким шагом всю территорию, забился в крохотную подсобку. Там набрал шефа из ресторана при «Казино рояль»: ему было необходимо знать, что хотя бы один его заказ не проебали.              Не проебали. Гарик, сильно коверкая некоторые слова из-за южного акцента, успокоил Влада, что все уже на месте.              — Бутылочку открывайте осторожно. Желательно в респираторе. Протестируйте на ком-нибудь… кого не жалко, в общем. Новички там какие-нибудь, не знаю... уборщицы.              — Понял, начальник. Сделаем, — пробасил Гарик, и Влад нажал «отбой» с довольной улыбкой от уха до уха. В соседнем помещении шуршали рабочие, спорили между собой о том, какой оттенок серого брать за основу, а Влад, запрокинув голову к каменному потолку, вспоминал, как визжала девчонка в красном парике — Пахан и впрямь нахлобучил ей на голову канекалон, посадил прямо на клей. Говорил, она кричала и отбивалась, мол, шевелюру растила полтора года.              Влад вырвал ей эти патлы за считанные минуты. От смазливого личика — гораздо более приятного, чем у подлинника, до которого пока никак не получалось дотянуться — очень быстро остались лишь ошметки. Немного перестарался: пришлось собирать зубы по всему складу, да и кровь расплескалась так, словно в помещении рванула банка с вареной сгущенкой — только почему-то красного цвета. Заебался ползать с тряпкой и все отмывать, а затем заливать хлором.              Зато после этого ему полегчало.              «Чертовски-чертовски интересно», — Влад откинулся затылком на стену, запустил пальцы во встрепанные волосы. — «Что принесет мне следующая встреча с тобой, Сукуна?»              Он все еще не понимал, почему при каждой мысли об этом хмуром и неприветливом парне под кожей начинало сладко щекотать. Во-первых, Влад был категорически далек от подобных эмоций: такой сильный отклик в нем вызывали только поездки на склад и происходящее там за закрытыми дверьми. Ну а во-вторых…              Влад был исключительно по девочкам. Мужики никогда его не интересовали. Бабы, впрочем, тоже ушли недалеко, но хотя бы вызывали хоть какой-то отклик. Вроде как куски мяса — можно присунуть, избить, разрушить.              Но Сукуна…              Гребаный Сукуна.              Честное слово, он переименует его в контактах из просто Сукуны в гребаного Сукуну. Потому что никаких цензурных слов у Влада не находилось. Ему одинаково сильно хотелось как вцепиться пальцами в это восхитительное горло с острым кадыком и душить до черных отметин, так и впиться в это же горло губами и целовать, кусать, вылизывать бьющуюся синюю венку, проследив ее языком от ключицы и до изгиба скулы.              Стоп, что?              В пошитых на заказ брюках предательски дернулся член, и Влад, скривившись, поправил его ладонью прямо через ткань. И застыл, рассеянно касаясь языком скола на переднем зубе и чувствуя, как по позвоночнику ползет ледяная капля пота.              Гетеросексуальность двадцати с лишним лет выдержки только что дала основательную трещину от фундамента и до самой протекшей к хуям крыши. И Влад оказался к этому совершенно не готов.              Тут не то что пацаны не поймут — пидоров в его среде очень не любили, и даже ему такого не простят и потребуют как минимум объясниться, а как максимум съебаться в туман — тут блять сам Влад не выкупал, что делать с тем, что у него только что встал на другого мужика.              Да хорошо так встал.              Ни один личный волковский врач, ни один психолог об этом не знал и точно не узнает — но у Влада с самого начала пубертата были серьезные проблемы с эрекцией. Мацать сиськи хорошенькой одноклассницы, зажав ее в углу школьного двора, не помогало — в штанах все по-прежнему оставалось вяло и до нелепого обвисло. Он помнил, как опозорился перед Светкой, дочкой тогдашнего отцовского напарника по бизнесу, позвав ту к себе якобы посмотреть кино: дрочил у нее на глазах долбаных десять минут, но добился лишь жалостливо-насмешливого взгляда. Она тогда потрепала его по плечу, ласково и сочувствующе, как тетушка заболевшего племянника, натянула трусы и юбку, больше похожую на широкий кожаный ремень и, послав напоследок воздушный поцелуй, уехала домой. Влад бы с радостью выскреб из глазниц ее огромные карие зенки, смотревшие с постылой жалостью, но это было табу: как же, отцы вместе работают, нельзя. Он чувствовал себя конченым и никчемным следующие несколько недель, пока не увидел, как девчонки из параллельного класса пинают за школой ту самую его одноклассницу, чью грудь он сминал в ладонях, безуспешно пытаясь возбудиться. Лицо девчонки было залито кровью, один глаз заплыл, губы растеклись двумя переваренными варениками, все расквашенные и лопнувшие в нескольких местах. Она хрипела, пытаясь отползти в сторону, а ее тащили за длинные волосы обратно в этот ебучий ведьмин круг — и экзекуция продолжалась.              И вот тогда у Влада впервые в жизни встал.              С тех пор он искал отборные снафф-видео и настоящие изнасилования — желательно снятые с отвратным качеством, чтобы он мог добить картинку собственной фантазией — и только тогда у него получалось подрочить, проронив пару жалких капель мутного семени.              Поэтому, когда опытным путем оказалось, что Влада возбуждают слезы, крики и кровь собственных жертв, он даже не удивился.              Зато сейчас…              «Так, блять», — он снова запустил пальцы в волосы, с силой сжал. — «Так. Успокойся. С кем не бывает. Просто надо…»              Что? Еще раз кого-то увезти на склад, выебать там и расчленить?              «Господи, знак что ли дай какой», — взмолился он, снова вжавшись затылком в холодную стену и надеясь, что его хоть немного попустит.              Телефон в кармане пиджака завибрировал, и он раздраженно дернул его, едва не выронив.              Сообщение от Сукуны. Что-то малозначительное, уточнение касательно грядущего вечера в казино, ничего важного или стоящего, но…              Это был первый раз, когда он написал Владу сам.              Еще и в эту самую минуту.              Спасибо тебе, Господи. Пути твои неисповедимы, но Влад умеет понимать намеки.              На двери была ржавая, но все еще крепкая щеколда, и он, стараясь не шуметь, задвинул ее, отрезав себя и эту пыльную тесную каморку с ветхими книгами, лавочками и старинными подсвечниками от остального мира. Пусть там сами разбираются с оттенком серого, косячат, портят ему грядущий день рождения — да хоть пир устроят во время чумы, похуй вообще.              Он забился в самый дальний угол, куда через крошечное окно не добирался солнечный свет, и дрожащими руками расстегнул брюки, шепотом матерясь на крошечные пуговицы в тугих петлях. Об одну сломал ноготь, зацепился заусенцем за стежок шва и вздрогнул от боли. Та на мгновение отрезвила, и Влад застыл нелепой горгульей, стиснувшей ладонь на собственном топорщащемся через ткань трусов члене: он правда собирается это сделать?              Да, блядь. Да, собирается.              Спустив брюки вместе с бельем до середины бедер, Влад снова замер, не зная, что дальше. Он никогда не дрочил без видео — тем более на парней. С Сукуной его связывала пара встреч, обжигающий лед красноватых глаз, безразличие скупых фраз и собственный взгляд, осевший на рельефе чужих мышц, спрятанных от него под одеждой. Он не понимал, как сейчас действовать, не знал, что представлять, и развращенный мозг — господи, если Владу вскроют черепную коробку, вместо извилин там будет снафф-картотека, гигабайты просмотренного порно с убийствами и расчленением — сейчас отказывался выходить на связь. Давай, мол, как-нибудь сам, чувак, я в этой хуйне не буду участвовать.              Черт. Как там сказал Сукуна? Он судит других хищников по себе?              Если он такой же как Влад…              Ладонь обхватила член, пальцы на миг запутались в облаке жестких белых волос. Сколько девчонок мечтали узнать, везде ли у Влада Волкова все так белоснежно, как на голове, и как же он всегда смеялся над этим, потому что уж его-то жертвы точно знали ответ на этот вопрос, но никому уже не могли проболтаться, что да, везде — тссс. Он бульдожьей хваткой вцепился в мысли об этих навек замолчавших, раскручивая эту спираль, представляя, как едет в машине не вдвоем с очередной девчонкой, напуганной и зареванной, а втроем — и на переднем пассажирском рядом с ним сидит Сукуна, курит, как всегда даже не смотрит на Влада, стряхивает пепел за окно и выглядит так, словно совершенно забыл, что здесь не один. Они вместе вырубают умоляющую о пощаде лохушку, и, пока Влад замыкает машину и меняет номера, Сукуна уже оттаскивает тушку на склад, приковывает ее, заталкивает в рот кляп и небрежно скидывает свою куртку — куда попало, ведь это не имеет значения, когда впереди столько веселья.              Головку засаднило: собственной смазки никогда не хватало, и дрочка от этого превращалась в пытку. Влад плюнул на ладонь, размазал слюну по члену — матовая кожа блеснула глянцем.              Пожалуй, драть этих невезучих, заранее обреченных девчонок вдвоем было бы даже вкуснее и приятнее. Меняться местами, давать друг другу передышки, глубоко дышать застоявшимся воздухом: причудливая и почти тошнотворная — почти приятная — смесь пластика, металла, хлора, крови, мочи и спермы, разъедающая ноздри в губку. К концу пребывания на складе у Влада всегда было ощущение, что вместо хрящей в носу у него пористая шоколадка, хрусткая и дешевая, из круглосуточного магазина на углу того района, за которым начинается промзона.              С Сукуной выдерживать это было бы проще. Вместе выходили бы на перекуры — Влад честно научился бы курить взатяг ради таких вот моментов. Вместе бы разделывали тела, складывая куски в матовый полиэтилен: вуаль, под которой не лицо невесты, а сырое мясо, дымящееся, с густеющей прямо на глазах кровью.              Псов Влад кормил бы один. Они подпускали к себе только его. Остальные были чужаками, врагами, угрозой.              А потом они с Сукуной смотрели бы какой-нибудь идиотский фильм, закатывая глаза на очевидность сюжетных твистов и придумывая свои, изощренные, изворотливые. Не единокровные, но родные друг другу братья, разные внешне, но одинаковые внутри, сросшиеся больным разумом, как сиамские близнецы — одним на двоих. Фантазии, томные вечера и мертвые девчонки тоже пополам, и может тогда, если Влад прав, и Сукуна действительно одного с ним поля ягода, то эта голодная дыра в утробе, которая с самого детства не может насытиться ничем и никем, наконец-то нажрется, зарастет, смолкнет.              Влад всхлипнул в подставленное предплечье, сперма плеснула на пол, на какую-то рухлядь, вымазала брюки. Кончил непривычно обильно, до сладости под языком. Слюна во рту загустела, и он сплюнул почти на ботинки: все равно это все один сплошной пиздец.              Как снаружи.              Так и внутри самого Влада.                     Середина мая оказалась коварной: обняла Рязань по-мартовски холодными руками, закутала в морось и дожди, украсила серые улицы глазурью из жидкой грязи.              — Срань какая, — донесся до Алисы бубнеж Сукуны, спрятавшего нос в воротник куртки. — Я только всю теплую одежду убрал подальше.              — Это средняя полоса, — улыбнулась она. — Тут так бывает. Радуйся, что снега нет.              — Май же.              — Ты снегу это объясни. Мы два года назад на День победы ходили к мемориалам, хрустя настом.              Алисе — да и Сукуне тоже — предстоял очень долгий и сумбурный день. Утром домашние дела, затем поездка в Рязань, включающая в себя сразу несколько локаций. Первой на очереди стала неврология — Сукуна предусмотрительно ждал на улице, а Алиса даже не стала говорить бабушке, что приехала не одна. Ее должны были выписать через несколько дней — подержали бы и подольше, но Агафья все-таки написала отказ, пока была в ясной памяти, согласившись лишь закончить курс капельниц. Речь уже восстановилась, и она щебетала без умолку, жалуясь на врачей, болючие уколы и невозможность самой встать на ноги и дойти до туалета.              Теперь Алиса и Сукуна шли на встречу с дядей Мишей, предложившим встретиться на Почтовой. Здесь теснились ресторанчики и сувенирные магазины с дорогущими калинниками и дешевенькими магнитиками в виде наличников, вырезанных на ЧПУ. Щели между ними затыкали уличные музыканты и художники, зазывающие прохожих расстаться с наличными ради шаржа или кавера на любимую песню. И даже вернувшаяся в город холодина им, казалось, была нипочем.              В конце же этого дня, как финальный босс в и без того сложной миссии, их ждал Волков.              От этого пронимало ознобом сильнее, чем от задувающего за шиворот северного ветра. От этого зубы ныли хуже чем от бормашины без анестезии. От этого виски́ ломило жестче, чем наутро после пьянки. Присутствие Сукуны бодрило и обнимало за плечи в успокаивающем жесте, но Алису все равно тревожила неизвестность. И ей очень не хотелось снова оказаться в том самом клубе.              Ну, хотя бы не «Айрапетов», и на том спасибо.              Оттянув от шеи тесный воротник платья — практически единственного более-менее достойного в ее гардеробе, Алиса с завистью покосилась на Сукуну: строгие брюки со стрелками и заправленная в них красная рубашка шли ему так, словно он не в обычном масс-маркете их купил, а пошил на заказ в хорошем ателье. Правда, рубашку под плотной курткой сейчас не было видно, но Алиса знала, что она там точно есть. Она торчала у Сукуны, пока тот собирался, и мысленно возносила хвалу большому зеркалу в прихожей, висящему под таким углом, что было видно, как ее сосед в спальне натягивает рубашку на голый татуированный торс и застегивает под самое горло.              Алиса то и дело упрямо отодвигала мысли о Сукуне и том, что между ними происходит, в дальний ящик: не сейчас, дома неразбериха, скоро станет еще сложнее. Но какая-то крохотная часть, подгребавшая под себя с каждым днем все больше пространства под сводами черепа, напоминала ей слова самого Сукуны — не бояться. Не бояться позволять себе жить и не бояться скалить зубы на тех, кто пытается загнать ее обратно в тесную скорлупу.              Скалиться приходилось в первую очередь на себя — и тогда снова она вспоминала Сукуну.              Теперь он был в жизни Алисы везде. Пустил корни в ее доме: «Сестрен, ты такую вкуснятину приготовила, давай позовем соседа, чтобы попробовал». Распустился почками на их общей работе: «Слышь, бро, погнали сегодня обедать в общую столовую, там ребята пиццу заказали, отметим днюху Гриши». Пророс побегами в нехитром быту: «Какая ж ты криворукая, дай я сам поменяю эту чертову ручку, пока ты не переломала себе все ногти». Алиса все еще боялась назвать это отношениями, но никаких других слов не получалось подобрать, кроме разве что…              Близости?              Зачеркнуть несколько раз, скомкать и сжечь. Плюнуть три раза через плечо. Ударить костяшками о дерево.              — Закурим? Я тебе клянусь, это сработает как с ожиданием автобуса. Стоит поджечь сигарету — и он тут же приедет, — Алиса передвинула ближе к локтю захваченный из дома пакет с небольшой благодарностью дяде Мише и потянулась за портсигаром, но Сукуна смешно сморщил нос.              — Часа не прошло, как курили у больницы. Ты перегибаешь со своим пристрастием к никотину.              — Однажды я умру от рака легких. Но это будет потом, — и она упрямо крутанула колесико зажигалки. — А сейчас я хочу свежую порцию смол.              Успела сделать ровно две затяжки.              — Вон он, — дернул подбородком Сукуна, и Алиса проследила за его взглядом. Миша-сан сегодня был выходной, так что одежда на нем была обычная, гражданская — ветровка, серый свитер, старые, наверняка еще армейские, берцы.              — Я же сказала, что сработает, — довольно прокомментировала она и затушила сигарету о шероховатое выцветшее железо урны.              — О как, — усмехнулся дядя Миша, подойдя к ним. Поздоровался с Алисой, пожал ладонь Сукуне. — А вы двое ближе, чем я думал.              Сукуна закатил глаза с видом «сколько-нахуй-можно», Алиса покраснела и спрятала нос в шарф, все еще пахнущий мамиными духами.              — На свидание выбрались, молодежь? — походу, дядя Миша решил добить обоих одним выстрелом.              — Свидания для слабаков, — фыркнул Сукуна. — Мы идем к Волкову.              Миша-сан тут же нахмурился и сердито засопел. Отдал Алисе таблетки — она проверила срок годности и спрятала их в сумку — и, откашлявшись, просипел:              — Лучше бы все-таки свидание, ребятки.              — Пригласили. Отказываться нельзя, — пожала Алиса плечами.              — Я на машине. Давайте подкину, куда вам там нужно. Волчонок вас в «Айрапетов» позвал, небось?              — Давайте к общаге на Гагарина, — вдруг произнесла Алиса и поймала два удивленных взгляда. — Что? А вдруг мою сумку решат досмотреть на входе, и у Влада возникнут вопросы к тому, каким способом я получила эти таблетки?              — А его это ебать не должно, — вздернул голову Сукуна. — Но окей, к Сандару так к Сандару. Лишние проблемы нам и впрямь ни к чему.              — Иногда перестраховываться правильно. Никогда не знаешь, куда кривая выведет, — согласился Миша-сан. — Пойдемте, я на выезде с улицы запарковался.              Ехали снова под Кино, как и в прошлый раз, только теперь Алиса села назад вместе с Сукуной. Его ладонь чертовски соблазнительно лежала на сидении, и жутко хотелось запустить свои пальцы между его, но, поймав в зеркало заднего вида очередной по-доброму насмешливый взгляд дяди Миши, она с силой зажала ладони между коленями, затянутыми в колючие плотные колготки.              — Нормально устроился, значит? — он явно обращался к Сукуне. — Мы с мужиками в отделе все гадали, выплывешь ты или нет.              — У вас правда были сомнения? — оскорбился тот. — Естественно, я нормально устроился.              — Та не обижайся ты на ровном месте, мы ж искренне за тебя переживали. Вообще ты молоток, туда-сюда, и можно будет из деревни в город переехать. Так и на работу поди ближе будет, и просто тут все блага цивилизации, — и свернул с четырехполосной дороги на дрянной асфальт района Сандара.              Алиса прикусила губу. Сама не раз думала об этом, теряясь в догадках о том, почему Сукуна все еще не снял квартиру в Рязани, а вместо этого продолжает обустраивать дом. На днях только разбирался с летним душем — поменял ржавый бак на новую крепкую бочку, заменил лейку, перестелил сгнивший деревянный пол. Алиса все крутилась под боком, зная, что ничем толком помочь не сможет, но ей просто нравилось наблюдать за тем, как сначала у Сукуны не получается, он матерится сквозь зубы, пробует второй раз, третий, пятый, делает перекур, пробует снова — и в конце концов справляется, непременно справляется.              — Я не планирую переезжать, — просто ответил Сукуна. — Мне нравится в деревне.              Алиса укутала радостную улыбку в шелк маминого шарфа.              Миша-сан снова отыскал их лица в зеркале заднего вида и сам улыбнулся.              — Ну конечно. Конечно, тебе там нравится.              Уже у общаги Алиса вспомнила про пакет, который все это время бережно держала на коленях — ведь могла уже отдать! Протянула тот Мише, и он с недоумением заглянул внутрь.              — Да ладно тебе, ты чего это? — но Алиса-то видела, что он растаял.              — Угощайтесь. И с семьей поделитесь, вдруг дочке понравится.              Миша-сан удивленно уставился на нее, и Алиса кивнула на его правую руку с обручальным кольцом и ногтями, выкрашенными розовым лаком с блестками. Он хохотнул, неловко натягивая рукав свитера до кончиков пальцев.              — Я такой же была. Это ж почти как посвящение в отцы! Все папы должны однажды через это пройти. Короче, приятного вам аппетита и большое спасибо, что выручили!              Они выбрались из машины и двинулись к общаге, обходя лужи, натекшие между швами плитки.              — А что ты ему приготовила? — странно, что Сукуна сходу нос в пакет не сунул. Алисе казалось, с него это станется.              — Пирог с капустой и пирожков еще сладких положила. Яблочных и грушевых, — она успела пройти пару метров, прежде чем заметила, что Сукуна остался на месте.              — И со мной не поделилась? — обиженно спросил он, когда Алиса вопросительно выгнула бровь.              В груди забулькало веселье, прорвалось беззлобным хихиканьем.              — Я тебе целый противень напеку на следующих выходных, — пообещала Алиса — уже в который раз. Валюта в виде ее выпечки в отношении Сукуны была устойчивее любого доллара. — И вообще, как ягоды пойдут, надо будет на галеты переходить. Тебе понравится, обещаю.              Они оставили пакет с таблетками у Будаевых, с трудом отвертевшись от чая — уже пора было торопиться в «Казино рояль». Напоследок Сандар заявил, что надо будет обязательно выбраться вчетвером выпить пивка, как только наладится погода. Алиса резонно ответила, что грешно собираться в баре, раз у нее теперь есть шикарная беседка.              Кажется, грядущее лето обещало стать… как минимум неплохим.              Только бы бабушка продолжала жить.              Перед клубом Алису снова тряхнуло. Она остановилась отдышаться, и с ненавистью смотрела на золотистые блики от вывески, заплясавшие на ее коленках.              — Как нас сюда вообще затащило, — выдохнула она, сминая ткань платья во взмокших ладонях.              — Заканчивай ныть. Давай просто сорвем этот пластырь с раны, и все, — холодно отозвался Сукуна, сунув руки в карманы и задрав голову на вывеску. Раньше Алиса обиделась бы, но сейчас понимала, что его недовольство направлено не на нее — он тоже не в восторге от необходимости здесь находиться.              Он протянул ей ладонь, и Алиса вцепилась в нее изо всех сил — Сукуна даже сморщился на миг.              — Кровоток мне не перекрой. Я планирую пережить этот вечер.              У самых дверей курил шкаф в черном пальто. Увидев их, предупреждающе вскинул руку.              — Сегодня закрытая вечеринка. Только по личным приглашениям Влада.              — Так он меня и пригласил, — Сукуна взглянул на него с нескрываемым высокомерием. Так себе, конечно, способ расположить незнакомца.              Тот заржал и привалился к створке двери.              — Ну да. А я сын президента.              — Я так и понял, что у тебя свой бизнес, а тут ты чисто так, еблом для души торгуешь, — фыркнул Сукуна. Алиса вцепилась в его локоть, с силой сжимая и надеясь, что он считает ее посыл не нарываться.              — Тебе щас вообще торговать нечем будет, если будешь такой базар разгонять, — прорычал охранник. — Пиздуй отсюда. И телку свою забирай. Ни в жизнь не поверю, что Санитар с таким отребьем как вы чанькается.              Сукуна лишь пожал плечами и достал телефон.              — Привет, Влад. Тут такое дело… твой человек на входе как-то не очень горит желанием нас впускать, так что извиняй, мы наверное домой поедем, — чуть отодвинул телефон от уха и сказал в пустоту, даже не пытаясь на самом деле обращаться к Алисе: — Арису, вызывай такси, я за сегодня и так уже заебался.              В динамике что-то быстро заговорили, и меньше чем через минуту двери с оттяжкой распахнулись.              — Какое домой? Куда домой? Вот не надо мне тут этого! — Влад в неизменных очках, растрепанный и всем своим видом орущий «Я выгляжу дорого» возник в проходе, сияя почти безумной улыбкой, которая испарилась ровно в ту секунду, когда в его поле зрения возник недотепа-охранник. — Ты. Уволен. Пошел вон. На зарплату за май даже не надейся.              Тот что-то попытался лепетать, но его уже оттеснили от дверей вышедшие вслед за Владом братки, и Алиса испуганно крутанула головой им вслед, заходя в клуб. Вот так просто? Всего лишь за то, что парень их не пропустил?              Внезапно ее саму оттеснили в сторону: Влад вклинился между ней и Сукуной, подцепил его за локоть с почти заговорщицким видом и что-то зашептал на ухо.              — Ах да, — отлепившись от него, повернулся он лениво к Алисе. — Там впереди по коридору будут два человечка из Шершней. Сумочку им свою показать не забудь, золотко.              Не подвела ее чуйка, что будет досмотр. Заглянули даже в кошелек и положили тот обратно с насмешливым взглядом: налички в нем кот наплакал. Влад, подошедший как раз к охранникам, чтобы уточнить о каких-то несчастных братьях-должниках, вытянул шею, разглядывая содержимое кошелька, и улыбнулся так сочувствующе, что Алиса искренне пожалела, что не умеет плеваться кислотой.              Оставив в гардеробе верхнюю одежду и зайдя в зал, она сразу, против своей воли — просто так вышло — зацепилась глазами за тот столик, где в прошлый раз сидела вместе с Владом. Там стоял кальян — и никого не было.              — Это мое личное место и мой личный диван, — пояснил Волков, проследив за ее взглядом. — Когда меня там нет, никто не рискует туда садиться. А когда я там, все так и норовят присоединиться и составить компанию. Так, Сукуна, давай оставим твою даму тут, а сами спустимся вниз. Я обещал научить тебя играть в покер. Мы ненадолго, через часик уже вернемся сюда.              Алису обдало ледяными мурашками — и краснотой прищуренных глаз.              — Не пойдет. Я вижу у барной стойки того хмыря, которому в прошлый раз подправил прическу.              Она беспомощно переводила взгляд с Сукуны на Влада и обратно. Почти видела, как у Волкова крутятся в голове шестеренки, а на губы просится гаденькая улыбочка.              — Я даю тебе свое слово, что Алису не тронут. Ни Хмурый, ни кто бы то ни был еще.              — С чего я должен тебе верить? — сморщился Сукуна. Влад спустил очки на кончик носа, и Алиса различила в его глазах нехороший блеск.              — Я останусь здесь и подожду, — торопливо заверила она. Волков хлопнул в ладоши и, протянув длинную руку, почесал ее за ухом, как питомца.              Если бы пренебрежение было жестом — то таким.              — Умничка. Прости, Арису, но в казино я пускаю лишь отдельную категорию людей.              — Прости, Влад, но называть меня «Арису» может только Сукуна, — парировала она прежде, чем успела обдумать свои слова. Сукуна за спиной Волкова медленно растекся в хищной, одобрительной улыбке, проговорил одними губами «Отенба», и дышать стало чуть легче.              Зато сам Влад, кажется, готов был броситься на нее — с такой неприкрытой злостью он уставился.              — Хорошего вечера, Алиса, — процедил он и, снова взяв Сукуну под руку, пошел с ним вниз по винтовой лестнице. Алиса смотрела в широкую спину, обтянутую красной рубашкой, пока они не скрылись из вида.              С тяжелым вздохом она свернула в противоположном от бара направлении — кажется, там были дамские комнаты. Пересидит там этот муторный час: целее будет.              Она тоже совершенно не верила Волкову. И уже дважды поймала на себе маслянистый взгляд Хмурого.                     В собственном казино Волков определенно чувствовал себя, как рыба в воде: безудержный, дикий и прекрасный страшной, разрушительной красотой. Аура власти, исходящая от него, была настолько подавляющей, что окажись он в магическом мире, то, пожалуй, мог бы составить отличную конкуренцию самому Сукуне. Влад смеялся, пожимая руки одним, и шутливо грозил пальцем другим, отчего те стремительно бледнели — черт его знает, сколько там шутки, а сколько истинной угрозы в этом жесте — а Сукуна следил за каждым его жестом, взвешивая, оценивая и сравнивая.              Сейчас, когда Волков был в строгом черном костюме и в привычных леннонах, взгляд особенно остро цеплялся за его внешность — словно в этом мире и впрямь переродился не только Сукуна, но и Годжо Сатору.              И снова стал Сильнейшим. В отличие от Сукуны.              Он потянул носом: пахло дорогой кожей, качественным табаком, алкоголем стоимостью в средний годовой бюджет Рязани. Пахло нервозностью, надеждами, крепким по́том, впитавшимся в шелк рубашек игроков. Пожалуй, перед Сукуной была довольно нестандартная арена, на которой решались, ломались и крошились судьбы. Он никогда не был игроком — просто не было интересно. В Японии при его жизни азартные игры были под запретом, и оттого — само собой — являлись желанным и любимым людским развлечением. Чаще всего ставки делались на подпольных петушиных боях. Сукуна изредка посещал их, но его больше занимали не драки, а то, как во время них ломались самые слабые. Глупцы ставили все, что у них было, один идиот даже заложил собственную жену — и, разумеется, проиграл. Наблюдать за тем, как они после боя устраивали потасовки между собой и сворачивали шеи еле дышащим птицам, которые их подвели, было занимательно и капельку брезгливо: как смотреть на выползающих из земли во время дождя червей или на опарышей, копошащихся в выеденном брюхе.              — Готов развлечься? — хлопнул его по спине Влад и сунул в руки рокс с виски. — Пойдем к нашему столу. Я тебя всему научу — и кто знает, вдруг ты в конце вечера сорвешь куш?              — В конце вечера? Мы вроде спустились ненадолго, — нахмурился Сукуна, ловко подсунув рокс на поднос скользнувшего мимо официанта: напиваться в планы не входило.              — Как пойдет, — тягуче улыбнулся Влад. — О, нет-нет, не тянись за телефоном. Здесь не проходит сигнал.              Происходящее нравилось все меньше. Что дальше? Полноценный бункер с заваренной дверью?              Люди за столом были смутно знакомыми — Сукуна точно почти всех видел на стрельбах, но не запомнил даже имен. Для него они были не больше, чем массовкой. Впрочем, для Влада, кажется, тоже.              — Помните Сукуну? — он выдвинул перед ним стул, будто ухаживал за дамой. Сукуна принципиально подтащил к себе ногой соседний и опустился на него. По бледному, без капли загара, лицу пробежала короткая злая судорога, тут же распустившаяся очередной улыбкой. — Наша задача на сегодня, господа, научить его играть в покер!              — А че, пацан, ваще никогда не трынькал, что ли? — насмешливо протянул одутловатый мужик средних лет и перебрал колоду. — Влад, ты че за шелупонь сюда вообще тащишь?              Как было бы славно сломать ему все пальцы.              Но хозяином места и положения оставался Волков. И он, кажется, тоже не оценил подъеб.              — Вовчик, ты, никак, усомнился на всю нашу дружную тесную компанию, — и обвел широким жестом дюжину собравшихся за круглым столом. — в том, что у меня есть вкус на людей?              Тот и сам уже понял, что сболтнул чего-то не того, и нервно заерзал, потянул петлю галстука от лоснящейся шеи.              — Да не, Влад, я ж не то…              — Я думаю, стоит прояснить эту ситуацию раз и навсегда. Я выбираю свой круг знакомых очень тщательно. Кто-то здесь, потому что выгоден мне. А кто-то — потому что интересен как человек. Вот ты, Вовасик, — и он потрепал мужика по дернувшемуся плечу. — Ты мне ни капли не интересен. Простая выгода: ты находишь на черном рынке требуемое мне оружие, я даю тебе понюхать сливки роскошной жизни. Как только перестанешь приносить мне пользу, сразу пойдешь нахер, и радуйся, если не буквально. А вот Сукуна иного поля ягода, он мне чисто по-человечески интересен, — и плечи сдавило нежными, удушливыми объятиями. Влад был так близко, что, чуть повернув голову, Сукуна обнаружил, что длинная тонкая шея прямо перед ним. Ухмыльнулся, рисуя себе картину того, как вгрызается зубами прямо в яремную вену. Лопается кожа, брызжет алое, льется на карты, фишки, дорогие кожаные ботинки — и прямо ему в рот. Тут же поморщился, представив, как от этой крови будет смердеть.              Зато как бесценно выглядело бы изумление на лице Волкова! Капля искренности в бочке фальши. Вкуснее любой крови и плоти.              Представление было окончено, Влад — будто бы с неохотой, почти задержав ладони на плечах Сукуны — отстранился и сел рядом.              Объяснения основ и хитростей игры в покер перемежались с вопросами со стороны: кто такой, откуда приехал, чем занимаешься. Уже никто не рисковал говорить с Сукуной с пренебрежением — особенно после того, как мужика, которого Влад с издевательской лаской назвал Вовасиком, попросили на выход. Он ушел, путаясь в собственных ногах и то и дело оборачиваясь с совершенно разбитым видом.              Кажется, аромата сливок роскошной жизни ему больше не ощутить.              — Где работаешь, Сукуна? — даже коверкать его имя на русский лад не пытались и всякий раз, обращаясь к нему, на самом деле косились на Влада. Будто в рот хозяину заглядывали: мы все правильно делаем? Косточку дадут, за ушком почешут?              Омерзительно.              — На одном из заводов покойного отца Влада, — и покосился на того, чтобы выцепить его реакцию. Угадает или нет? Было любопытно прощупать все болевые точки Волкова.              Угадал. Ткнул пальцем в небо — а попал точно в налившийся синяк. Прорезь бледного рта некрасиво колыхнулась — и тут же схлопнулась в тонкую нить. Влад чуть спустил очки — кажется, он делал так, когда злился. Сукуна улыбнулся, вынуждая того улыбнуться в ответ.              — Это мой завод, — проворковал Влад.              — Ну последние несколько месяцев — да, — к ним подсел пожилой мужчина в простом спортивном костюме, которого Сукуна сразу же вспомнил по стрельбам. Он казался здесь совершенно диким и неуместным даже больше, чем Сукуна в своих шмотках не от кутюр — и одновременно своим спокойствием и размеренностью легко сбивал ауру власти Влада на истоптанный пол. — Твой отец, Владислав, еще долгое время будет значимой фигурой в этом городе.              Сукуна заметил, как напряглись жилы на шее Волкова, когда его назвали полным именем. Да и в целом после появления старика он перестал быть таким расслабленным и самоуверенным.              — Дядя, — пропел он. — Неужели у тебя нет ни капли веры в своего названного племянничка? Все только об отце да об отце.              Тот лишь хмыкнул и посмотрел на Сукуну так, будто пунктиром выделил на фоне остальных. Сукуна чувствовал, что не нравится мужику — но не так сильно, как Влад.              «Интересно, что же ты такое знаешь о своем названном племянничке, а, мужик?»              — Ну что, вроде все правила объяснил… сыграем? — Влад мастерски делал вид, будто предлагает, а не приказывает. Все послушно придвинули стулья ближе к столу, запереглядывались. Сукуна тоскливо покосился в сторону выхода.                     Алиса честно просидела час на банкетке напротив раковин и зеркал. Затем еще один. И еще. Поначалу писала Сукуне, но быстро сдалась — сообщения явно до него не доходили. Она, чуть не вырвав из крепления кольца вращающийся элемент, переключилась на заусенцы и теперь нервно выдирала их, не замечая, что по двум пальцам уже текут кровавые дорожки.              С ним все нормально? Влад ведь ничего плохого не сделает?              Плохого, ха…              Дважды или трижды Алиса рискнула высунуться и оглядеться, и всякий раз видела растрепанную башку Хмурого. То ли он ее пас, то ли ему по приколу было околачивать стенки дамской уборной — черт его знает. Но когда он ее все-таки заметил, то расплылся в нехорошей улыбке: неровный частокол зубов растопорщился на Алису через каемку сухих губ, и от этого зрелища ей стало так не по себе, что она окончательно решила не покидать больше туалета, пока Сукуна ей не отпишется. Девушки, выходившие из кабинок вымыть руки или забежавшие на минутку поправить макияж, смотрели с удивлением и некоторым пренебрежением, и Алису это даже не удивляло: на некоторых из них украшения и туфли стоили столько, сколько она зарабатывала… ну наверное, за полгода. Да и выглядела она совсем простенько. Из макияжа — только глиттер на скулах и блеск для губ, корни волос давно отросли, ногти, покрытые простым черным лаком похожи на семечки-переростки. Безыскусно? Ага. Но Алису грел довольный взгляд Сукуны, которым он ее наградил, когда они еще только собирались выезжать в Рязань. Большего и не нужно было.              Здесь, в этом месте, в этом клубе и среди этих людей, был совершенно не ее мир. Не ее аромат дорогого брендированного диффузора, рассеянный в воздухе уборной: на, понюхай пополам с вонью мочи и говна, там в дальней кабинке кто-то за собой не смыл. Чувствуешь несоответствие? А теперь в зеркало посмотри.              И ей честное слово не то чтобы было обидно или больно не принадлежать этой жизни. Скорее даже наоборот — Алиса бы с радостью держалась подальше. Для такого у нее клыки недостаточно отросли. Поэтому сейчас она просто. очень. хотела. домой. Переодеться в пижаму, завязать волосы в гульку, бахнуть под глаза патчи от темных кругов и смотреть какой-нибудь фильм в компании брата и соседа. И чтобы через стенку была бабушка — не разбитая инсультом, ослабевшая и почти угасшая, а… ну… просто бабушка. Бабуля. Чтобы можно было в любой момент зайти к ней, предложить чаю, обнять, поболтать ни о чем.              Написала Катя — жаловалась на клиента с кинком на прищепки на сосках, именно прищепки, бытовые, для белья. Скинул смс Сандар с вопросом, все ли у них хорошо. В рабочем чате шли разборки на тему неправильно оформленного больничного.              Сукуна молчал.              Алиса уже с отчаянием подумала, что просидит тут всю ночь, когда телефон засветился долгожданным сообщением.              «Мы закончили. Где ты?»              Она даже не стала отвечать, подхватила сумку и вылетела в зал, на мгновение ослепнув от долбанувшего по глазам света. Пол под ногами дрожал от басов и вбиваемых в покрытие каблуков, и Алиса, отвыкшая от подобного и дезориентированная, заметалась — и угодила аккурат в чьи-то руки.              Перед глазами все еще переливались разноцветные лампочки, и рассмотреть того, кто был перед ней, оказалось невозможно, но она уже по запаху, росту и ширине плеч поняла — это не Сукуна.              — Извините, — пробормотала Алиса и отстранилась было, но ее уверенно притянули обратно.              — Я уж думал, ты себя в канализацию смыла, малыха.              Будто помоями плеснули прямо в лицо: изо рта парня разило несвежим дыханием, дешевыми сигаретами и вяленой рыбой.              — Э… Хмурый, да?              — Хех. Я вот имя твое знать не знаю, да и мне похуй. Чушпана вот твоего помню зато оборзевшего. Знаешь, че у нас с телками таких лошков делают?              Алиса судорожно соображала, что делать. Кричать «Помогите»? Звать Сукуну? Или включить холодную стерву и самой отшить этого придурка?              Думать было сложно: вспомнился хлипкий щербатый сарай, пятерня в растрепанных волосах и хлесткая пощечина, от которой Алисе тогда скорее было унизительно чем больно. Здесь и сейчас от чужих ладоней по телу словно растекалась жидкая грязь, грязь же ползла по пищеводу, залепляя глотку.              — Я вот с тобой ниче сделать не могу, — с сожалением сказал Хмурый, отпуская ее и делая шаг назад. — Владу слово дал. Но могу напугать до усрачки! Чисто чтоб на будущее кумекала че к чему.              — Благородный дон выбрал своей целью слабую девчонку вместо того, кто чуть не снес ему скальп в прошлый раз, — фыркнула Алиса, стараясь не показывать, как ее на самом деле трясет. — Три часа сидел у женского туалета, чтобы вот это мне сказать? Я впечатлена.              Крысиное лицо Хмурого, и без того длинное, вытянулось еще сильнее, но его отодвинул в сторону Сукуна и встал прямо перед Алисой.              — Арису. Ты как?              — Жива и невредима. Пожалуйста, давай уйдем! — взмолилась она.              — Рано. Сам бы свалил, но придется еще задержаться. Буквально на час — и тогда уходим.              — Кажется, ты и в казино должен был спуститься всего на час.              Сукуна не ответил — но и сам выглядел недовольным. Оглянулся было на Хмурого — но того и след простыл.              — Насколько все плохо? — пока шли к дивану Волкова, Алиса все пыталась поймать его взгляд. — В смысле… проиграл всю зарплату, да? Теперь никаких выходных, только двойные?              — Спасибо за веру в меня, отенба, — насмешливо прищурился Сукуна. — Никаких двойных, только выходные. Я выиграл. Конечно, не космическую сумму, да и в целом это было просто стечением обстоятельств. Дуракам везет и все такое.              — Ух ты! На что потратишь? — в поле зрения попал сам Влад, стоявший около своего дивана в окружении знакомых, и во рту стало сухо, но Алиса наступила себе на горло, перешагнула через собственное отвращение и усталость. — Наконец-то купишь мотоцикл?              Сукуна странно на нее посмотрел.              — Нет. Отдам один старый долг.                     В казино было душно и накурено, в клубе — неоново и потно. Сукуне не нравилось ни там, ни там, но приходилось играть по чужим правилам.              Раздражало.              Зато Алиса рядом с ним теперь казалась совершенно спокойной. Еще и за руку взяла. Пора было, наверное, привыкнуть к тому, что в этой жизни у Сукуны были люди (люди! во множественном числе!), с которыми он ходил в бар и на тренировки, на работу и прогулки, с кем он ужинал, курил и, черт возьми, даже целовался — и, в общем-то, большей частью он правда привык. Но иногда всплывало что-то древнее, неприкаянное и животное, и тогда черный человек в зеркале гнусаво бубнил: «Как ты смел, кем ты стал? Где твой былой кураж, где ярость и месть всему миру? Сжигал поселения, вырезал кланы, сотрясал Нихон мощью своих магических техник и рыданиями вдов и сирот — и где это все теперь?»              Да там же и осталось. В прошлой жизни. Сукуна напоминал себе об этом, и становилось легче.              В конце концов, он всегда был гедонистом по натуре. Просто не был готов к тому, что близкие отношения могут оказаться самой гедонистической вещью, с которой он когда-либо сталкивался.              Сукуне было не за что мстить этому миру.              — А вот и вы, мои дорогие! Садитесь скорее, — Влад указал ладонью на диван. — Алиса, ты тут не заскучала, пока нас не было? Прости, все немного затянулось. Мы спешили, как могли, но черт! Ты бы видела своего… хм, коллегу, соседа, друга, нужное подчеркнуть, — он в издевательской задумчивости приложил костяшки к подбородку. — В общем, видела бы ты своего Сукуну. Он был хорош! Впрочем, новичкам везет.              — Кажется, твой дядюшка высказался иначе после моей победы, — Сукуна опустился на кожаное сиденье непринужденно и раскинул руки по спинке, будто это был его клуб. Влад жемчужно улыбнулся — аж заслониться захотелось.              — Не слушай его. Ты был чертовски, — и он наклонился к нему, перегнувшись через Алису с абсолютным пренебрежением к ней. — просто чертовски восхитителен.              — Ты еще передерни на меня.              — Я уже, малыш, — и подмигнул ему, будто у них только что появилась тайна — одна на двоих.              Сукуна лишь брезгливо повел плечами. Ему порядком остопиздел весь этот волковский фарс.              — Не против, если присяду? — вежливо уточнил Влад и сел прежде, чем закончил свой вопрос. Причем не с краю, а прямо между Алисой и Сукуной, разъединив их. Сукуна стрельнул глазами в ее сторону — напряглась, стиснула челюсти, спина ровная настолько, что если приложить к линии позвоночника уровень, шкалик по центру не сместится ни на миллиметр. Влад снял очки и сложил их в карман пиджака, и откинулся на спинку дивана с видом человека, которому принадлежит весь этот мир. — Ну а теперь рассказывайте, как вам тут у меня. Мне всегда интересно мнение новых посетителей — может, что-то улучшить можно. Кухню, например… ах да, Сукуна, вечно забываю, что ты из Японии! Я тут недавно приглашал одного крутого киотского шефа, и он учил моих поваров готовить аутентичные блюда твоей страны, да и я тебе уже задолжал одно угощение, помнишь?              — Вроде не голоден, — бросил Сукуна как бы вскользь, и лицо Влада вытянулось в немой злобе. Но это прошло так быстро, что больше никто и не заметил.              — Ты читал «Графа Монте-Кристо», Сукуна? — доброжелательно закинул ему на плечо руку Волков. Здесь, в не затянутом дымом сигар помещении, Сукуна отчетливо ощутил его запах.              От него пахло духами стоимостью в несколько зарплат транспортировщика. От него пахло маслом для волос, которое собирали и отжимали вручную где-нибудь на полях во Франции. От него пахло              кровью.              Сукуна узнал этот запах безошибочно. Ржаво-металлический, отдающий сладостью на самом кончике языка, когда слизываешь ту с еще теплого тела своего врага, готовясь поглотить вместе с ней его технику. Влад действительно был похож на Сукуну — просто использовал другие методы устрашения.              — Читал. К чему вопрос?              — К тому, что ты, возможно, помнишь, что Эдмон Дантес отказывался принимать пищу в доме своих врагов. Понимаешь, Сукуна, каждый клуб, каждое казино — это мой дом, мое пространство, куда я приглашаю избранных, и мне ты не враг. Поэтому пожалуйста, не обижай хозяина, — взгляд Влада опасно потемнел, хотя улыбка со стороны казалась искренней и почти просящей.              — Твое право, — признал Сукуна, поймав краем глаза напряженное, почти испуганное лицо Алисы. — Хммм… как насчет такояки?              Влад хлопнул в ладоши и засмеялся.              — Чудный выбор! У моих поваров в кухне есть свежайшие осьминоги — как раз подойдут для начинки. И соус спайси, м? А сверху посыпать стружкой тунца бонито… слушай, аж у самого потекли слюнки, надо тоже поесть чего-нибудь. А что будет Алиса?              Та словно нехотя подняла глаза на Влада.              — Я не очень разбираюсь в японской кухне, так что… наверное, то же, что и Сукуна.              — Ну нет, так не интересно, — капризно поджал губы Влад. — О! Я придумал. Блюдо, которое я закажу, будет большим — нам обоим хватит полакомиться. Как тебе идея?              Алиса кивнула и отвернулась.              — В глаза мне смотри, — голос, только что мягкий, будто нагретый на солнце бархат, затрещал февральским льдом. Алиса послушалась и, к чести своей и молчаливой гордости Сукуны, выдержала прямой взгляд Волкова. Тот несколько секунд пристально разглядывал ее, затем удовлетворенно кивнул и снова растянул губы. Сукуна представил, как они смачно лопаются от очередной улыбки, словно перекачанный гелием воздушный шар, превращаются в кровавый провал, месиво, кашу, будто кто-то разлил вишневое варенье прямо на лице Влада.              Сукуна искренне улыбнулся.              Влад подозвал официанта и что-то ему прошептал, тот покивал и ушел с довольно озадаченным видом — Сукуна насторожился, заметив это, но уточнять не стал. Между тем к ним подсело еще несколько человек. Он никого не знал, зато Влад перечислил всех и по именам-фамилиям, и по занимаемым должностям, и даже доверительным шепотом рассказал о том, что вот у того жена изменяет с лучшим другом, у этой дочь сторчалась в каком-то притоне, а вот у той милой пары скоро родится первенец, и он станет его крестным. Изредка Волков наклонялся к Алисе и что-то говорил ей, смеялся, и та старалась отвечать ему в тон, недурно справляясь с навязанной ей на этот вечер ролью.              — Как твой брат? — в голосе было столько участия, что Сукуна только диву дался. Такой талант лицедейства пропадает в криминальной среде, настоящий неограненный алмаз. — Таблетки быстро ему помогли?              — Благодаря тебе с ним все хорошо, — Алиса даже смогла выговорить это искренне. — Фенобарбитал всего за пару недель ухудшил его состояние, а тут он прямо ожил.              — Кем бы я был, если бы отказал в помощи ребенку-инвалиду. Конченой мразью, вот кем, — Влад растрепал волосы и широко зевнул.              К ним на столике выкатили еду. Перед Сукуной поставили дымящиеся такояки, а перед Волковым — большое блюдо, накрытое колпаком.              — Ну-с, приступим, — он радостно потер ладони, накрыл колени салфеткой и снял колпак. Алиса, подавшаяся вперед из любопытства — чем же ее хотят все-таки накормить? — тут же отпрянула, заметно бледнея даже в бликующем неоновом свете.              — Это называется саннакчи, — объявил Волков, поучительно вскинув указательный палец. Собравшиеся за столом смотрели на живого шевелящегося осьминога с ужасом и отвращением, а Влад, словно не замечая этого, отрезал кусок и полил его, еще подергивающийся, соевым соусом. Не обмакнул — именно полил из пиалы. Мелкие капли попали на брюки Сукуны и на платье Алисы, но Влад даже не заметил этого.              Или, что вероятнее, сделал это намеренно.              — Это опасное блюдо, которое едят, правда, не в Японии, но зато в Корее, — пояснил он, ловко накалывая скользкий кусок на вилку. — Из-за того, что осьминог еще жив к началу трапезы, его щупальца сокращаются и из-за этих сокращений могут либо перекрыть доступ воздуха и вызвать удушение, либо присосаться к пищеводу или желудку. Поэтому надо резать помельче и жевать подольше. Алиса, милая, первый кусочек тебе. Скажи «Ааам», — и он поднес вилку к ее губам.              Сукуна поймал ее взгляд через спину Влада и медленно моргнул. Алиса моргнула в ответ и открыла рот. Кусок был немаленький — явный акт издевки от Влада, поэтому она жевала его так долго, как могла. Проглотила с видимым усилием, но все-таки справилась.              — Ну какая умница, — умилился Влад и тоже съел кусочек. — Так, Сукуна, а ты чего отрываешься от коллектива? Пробуй такояки! Очень интересно твое мнение. Заодно я бы посмотрел, как ты держишь палочки. Я вот до сих пор не научился ими есть, роллы вилкой накалываю, прикинь, — он добродушно расхохотался, и от этого смеха волосы на затылке встали дыбом.              Сукуна взял хаси с подставки и, зацепив шарик, рассмотрел его. Визуально — отличная прожарка, правильная текстура. Стружка тунца пахла потрясающе, жареное тесто было ровно той консистенции, какой должно быть, но что-то не давало покоя.              Он принюхался и нервно сглотнул.              Это был не соус спайси.              Это было что-то гораздо, гораздо, гораздо острее. Глаза заслезились, в носу засвербило, запершило в горле — захотелось неудержимо раскашляться, но нельзя было дать этой твари понять, что он почти его уделал.              И Сукуна отправил такояки в рот. Улыбка на лице Влада стала неестественно широкой, глаза прищурились.              Не кашлять. Не давиться. Прожевать и проглотить. Похуй что губы и язык горят, а слизистые просто скукоживаются и чернеют, судя по ощущениям. Похуй, что эта хрень прожжет ему пищевод и желудок, а утром он сдохнет в сортире.              Просто. Сожрать. Все. Восемь. Ебаных. Шариков.              Сукуна знал, что от Влада точно не укрылось то, как лоб затянуло испариной, а в глазах появились слезы, но он держался изо всех сил. Сдался, кажется, на пятой штуке, прижав кулак к груди и зайдясь хриплым кашлем.              Алиса потянулась было к нему через Влада, но тот словно невзначай оттеснил ее плечом, развернувшись к Сукуне.              — Эй, ну ты чего? — эта падла еще и принялась стучать его по спине. Волков наклонился к блюду, понюхал и зацокал языком. — Так-так-так, это ведь совсем не тот соус! Одну минуту, я разберусь, походу повара что-то напутали, — и, поднявшись из-за стола, направился в сторону кухни. Собравшиеся проводили его опасливым взглядом, а Алиса метнулась к бару и вернулась со стаканом холодного молока.              — Пей. Пей большими глотками, я попрошу у бармена еще.              Тощий лысеющий очкарик с золотыми запонками взял тарелку, принюхался и охнул, поперхнувшись.              — Я не знаю, что это за соус, но Сковилл тут явно зашкаливает. Хрен его знает… с Влада станется тебе даже мадам Жанетт какую-нибудь подсунуть, чтобы проучить.              — Проучить? — просипел Сукуна, отставив опустевший стакан и вытерев горящий рот. Страшно было даже представить, как завтра утром будет полыхать задница. Буквально.              — Наверняка вы что-то до этого в общении с Владом сделали не так, и это — его способ поставить вас на место. Твоей подруге вот пришлось гадость эту есть полуживую, а тебе — прожигать брюхо капсаицином. Думаешь, волковские повара действительно могут хоть что-то перепутать случайно? Вы лучше… не обижайте Влада, не пренебрегайте его просьбами и расположением к вам, и тогда все будет хорошо. Наверное.              — Да вы его сами боитесь, — осознала Алиса, подоспевшая со вторым стаканом молока. — Зачем тогда дружите?              — Глупая, — покачала головой девчонка с крупными золотыми серьгами в ушах и накачанными губами. — У Влада нет друзей. Мы ему нужны лишь пока можем что-то дать. Все здесь — двухсторонний фарс.              — Где фарс? В какой театр предлагаешь сходить? Я вот в кукольном давно не был, — Волков вернулся настолько незаметно для всех, что одна половина присутствовавших вздрогнула, вторая — вжала головы в плечи, словно предвидя удар. — Сукуна, дружище, очень стыдно перед тобой. Мой шеф-повар такой придурок… он перепутал бутылочки и добавил каролинского жнеца.              — Да ничего, — Сукуна даже сумел более-менее голос восстановить и сел почти прямо, стараясь не обращать внимание на дикую резь в глотке и животе. Алиса зыркнула на Влада исподлобья и не стала отодвигаться, намертво вцепившись в локоть Сукуны. Волков лишь мягко улыбнулся и опустился на свободное место рядом. — Тесто вкусное, осьминог свежий. Как будто вернулся в старый добрый Хэйан-кё… то есть Киото.              — Как славно! Слышали рекомендасьон, друзья? Настоящий японец оценил! А как ты с палочками управляешься, просто любо-дорого смотреть. Научишь в следующий раз?              — Ага, — Сукуна ощутил, как хватка Алисы на его руке усилилась, когда она поняла намек Влада на то, что это тоже не последняя их встреча.              Вечер шел своим чередом — от басов уже болели уши и сводило зубы, запах духов мешался с по́том в едком резонансе. Принесли нормальную еду. Алиса едва притронулась к своему рамену, Сукуна съел пару роллов, пытаясь заглушить боль в желудке. Остальные тоже не отличались аппетитом, и Влад все сокрушался по этому поводу, продолжая уплетать осьминога. Кажется, ему по-настоящему нравилось.              Заиграл безвкусный ремикс Depeche mode, и Сукуна переглянулся с Алисой. На их лицах было одинаковое кислое выражение.              — Клуб элитный, а музыка говно, — брякнула Алиса явно громче, чем планировала и ойкнула, когда Влад поднял брови. — То есть…              — Да не, тут все по факту, — отмахнулся он. — Мне просто все не хватает времени добраться сюда и провести полный редизайн и ребрендинг. Тут же все по моему папаше. Ди-джей еще тот, которого он нанимал, старпер без чувства вкуса. Спасибо хоть, что ставит брит-поп в дерьмовой обработке, а не блатной шансон.              — Я думала, шансон у вас в почете, — неуверенно предположила Алиса. Влад покачал головой.              — У старшего поколения типа моего покойного бати или Щелковского — да. Фрешмены вроде меня, за которыми будущее ОПГ, в гробу видали весь этот вайб. Я вот например умею по фене ботать так, словно у меня были три ходки на зону, но пользуюсь этим очень редко. Пережитки и стереотипы, понимаешь?              Сукуна с любопытством разглядывал Волкова, с которого впервые за все время их знакомства спала маска, сплетенная из лжи и спеси. Оказывается, он умеет нормально разговаривать и при этом не давить из себя улыбку.              Впрочем, единственная улыбка, которая ему бы пошла — челси.              — Нам наверное пора уже, — не выдержала явно уставшая и уже сонная Алиса. — Впереди рабочие смены, да и дома есть дела…              — Еще совсем немного, моя хорошая, — погладил ее по руке Влад, и Алиса едва ощутимо содрогнулась — Сукуна почувствовал это. — Остался один небольшой штрих.              В этот момент двери распахнулись, и внутрь волоком втащили двух избитых пацанов лет семнадцати-восемнадцати. Посетители заозирались и тут же торопливо разошлись, давая проход.              Все так старательно делали вид, что ничего не происходит, что Сукуна задумался — насколько нормально происходящее? Это привычная рутина Влада Волкова? Тогда… намечаются некоторые различия между ними.              Сукуна никогда не делал ничего напоказ — разве что поначалу, когда еще был молодым магом, о котором мало кто слышал. Стоило же обрести почву под ногами, обзавестись репутацией и заставить всех дрожать от ужаса при одном лишь упоминании Рёмена Сукуны, и это потеряло для него всякий смысл. Ему не надо было кичиться своей силой во всеуслышание — он и без того знал, что никто ему не ровня. Влад же, даже являясь негласным королем этого города, откровенно метил территорию, утверждал свое право и власть, и это выглядело отвратительно в своей мелочности. И совершенно не достойно того размаха и апломба, с которым он пытался себя подавать.              И в тоже время Волков был по-настоящему опасен, безумен и безграничен в своей власти.              — Начальник, вот эти два раздолбая. Все, как ты и заказывал, — пацанов почти швырнули на пол, как мешки с картошкой. — Братья Карамазовы, бля.              — Привет, мальчуки, — откозырял им Влад. Те стояли перед ним на коленях — лица разбиты, одежда порвана, волосы растрепаны. — Ну вот и чего? Лекарства для бати у меня взяли, а деньги где? Договорились же, что за неделю отдадите всю сумму. Мне для больного человека не жалко, но так дела все ж не делаются.              — Папа умер, — пробормотал один из братьев, по виду чуть старше другого. — Мы похоронили вот позавчера, прямо рядом с мамой… все деньги туда ушли, Влад. Прости пожалуйста, прости нас, дураков!              Влад подался вперед, скорбно нахмурился.              — Ох, ребят, соболезную. Вы ж знаете, сам недавно… не хочу и вспоминать, — провел по лицу ладонью, словно стирая собственную печаль. — Хватило денег-то проводить достойно?              — Д-да…              — Ну, тогда хорошо. На первый раз прощаю. Но он же последний, лады? Через неделю чтобы сумма была у меня, но так и быть — без процентов.              — Спасибо, спасибо! — затараторили оба с явным облегчением.              — Ну что, отпустить их? — уточнил один из Шершней. Влад тепло, прям по-отечески, улыбнулся.              — Конечно, оба могут быть свободны. После того как младший отсосет старшему.              Алиса впилась в локоть так, что тот свело судорогой. Хватка тут же резко обмякла, и Сукуна перехватил одну ладонь, стиснув холодные и мокрые от пота пальцы. Подумал: пиздец, столько вбивал ей в голову, что нельзя бояться Влада — и после этой показательной порки все точно пойдет прахом.              Остальные за столом уставились в свои тарелки, почти не дыша и даже не моргая. Влад же выглядел абсолютно расслабленным и умиротворенным — единственный во всем этом ебаном паноптикуме.              — Ч… что? — осмелился посмотреть на него младший мальчишка, явно надеясь, что ослышался.              — Соси, говорю. Как там вас зовут… а, Женя и Стас, — он кивнул в ответ подсказавшему ему имена охраннику и расслабленно закинул ногу на ногу. — Женя, соси Стасу. Или я вас обоих застрелю прямо тут.              И положил на стол пистолет.              Это выглядело сюрреалистично, дико, нереально. Тихим и ласковым голосом Влад говорил чудовищные вещи, и знал наверняка, что ему подчинятся. Выполнят любое требование.              Потому что он здесь — король.              Сукуна сейчас отчетливо видел, что это совершенно не его порода — а нечто страшнее, чернее, голоднее. И голод этот неутолимый, и чернота это бессмысленная, просто потому что у Влада внутри давно все сгнило.              Если бы у Волкова была магическая сила, сравнимая с его безумием — Сукуна действительно не устоял бы перед таким противником.              Женю толкнули в спину, и он опустился на трясущиеся колени. Трясущимися же руками принялся расстегивать ширинку брата, и тот отчаянно всхлипнул, отвернувшись.              — А ну не отводи глаз, — и снова прорезался этот лед. Казалось, из ртов вот-вот повалит пар, и все они замерзнут нахрен прямо здесь, в этом клубе, под бодрый бит диджея, умело делавшего вид, что ничего не замечает. Никто не смотрел — все продолжали разговаривать, шутить, напиваться, танцевать, целоваться и курить кальян. Лишь за их столом жизнь остановилась, застыла, словно людей окунули в желе.              Алиса едва слышно заскулила, и Сукуна до хруста сжал девичьи пальцы. Знал, что ей будет больно, на это и рассчитывал — привести в чувство.              — Не отворачивайся, — шепнул на ухо, почти не разжимая губ. — Ему это не понравится.              Алиса судорожно сглотнула. Когда раздались первые давящиеся звуки, ее полные слез глаза расширились, побелевшие губы задрожали.              Бас гремит жизнерадостно и бодро — туц туц туц              Каблуки стучат, отбивая незамысловатый ритм — цок цок цок              Хрустальные бокалы сталкиваются в воздухе — звяк звяк звяк              Люди рассказывают друг другу шутки — ха ха ха              Лопоухий мальчик сосет своему старшему брату — чавк чавк чавк              Влад смотрел и улыбался, слегка покачивая носком ботинка в ритм музыке. Повернув голову к Сукуне и Алисе, задорно подмигнул.              Алиса снова справилась.              Дала слабину, лишь когда они вышли из клуба.              — Я хочу вырвать себе глаза, проколоть барабанные перепонки и сделать лоботомию, чтобы никогда не вспоминать об этом, — пробормотала она, чудовищным усилием поборов спазмы тошноты, и обессиленно сползла по стене. — И я у этого выродка купила лекарство для брата…              Алиса всхлипнула и закрыла лицо ладонями.              — По крайней мере теперь ты знаешь, какими могли бы быть последствия, не заплати ты ему. Тебе бы всей кодлой такой гэнг бэнг устроили, что ты бы вряд ли это пережила, — хмуро произнес Сукуна, сев рядом и откинув голову на холодный камень стены. Глядел в беззвездное небо, стараясь игнорировать продолжающийся в желудке пожар.              Алиса плакала беззвучно, горько, размазывая по лицу помаду и блестки. Сукуна неловко потрепал ее по спине — хер знает, как сейчас успокаивать и утешать эту девчонку. А если истерика? Вот че тогда?              Впрочем, слезы высохли удивительно быстро. Алиса вытерла лицо рукавом и посмотрела Сукуне прямо в глаза. Ему стало неуютно от этого взгляда — открытого, взрослого, серьезного настолько, что будто принадлежал не Алисе, а кому-то на пару сотен лет старше.              — Я не сделаю у Влада Волкова больше ни одного заказа, даже если очень будет нужно, а дядя Миша не сможет больше помочь. Землю буду есть, а найду другой способ раздобыть для Вита эсликарбазепин, поеду на другой конец страны, перевезу из-за границы контрабандой — но больше никогда не пойду к Волкову на поклон. Поехали домой, Сукуна.              Первая поднялась на ноги и протянула ему руку, словно он в ней нуждался, чтобы встать.              И ведь зачем-то ухватился за пальцы. Алиса дернула его вверх с такой силой, что чуть сустав не выскочил, и Сукуна недовольно зашипел, но она даже внимания не обратила — достала телефон и открыла приложение такси.              Пока ждали машину, курили в молчании. Сукуна искоса смотрел на коллегу, соседку, девушку подругу, нужное подчеркнуть — в общем, свою Алису — пытаясь понять, какого хрена все то, что она сегодня увидела в клубе, сработало на ней… вот так. По всем законам, установленным здесь Волковым, Алиса должна была сломаться, прогнуться, молчаливо согласиться быть пешкой Влада, лишь бы с ней не случилось того же, что и с пацанами, если не чего-то похуже. Вместо этого перед Сукуной сейчас стояла не разбитая девчонка — а глыба из кремня. Хер разобьешь, только зубы и ногти обломаешь, да и уйдешь ни с чем.              Это…              восхищало.              Сукуна смотрел на Алису, сосредоточенную, спокойную — больше не было ни дрожи в пальцах, ни бледности на лице. Смотрел, как она лезет в сумочку за зеркалом и влажными салфетками и вытирает с щек комочки блесток. Кидает в рот мятную жвачку и кивком указывает на подъехавшую желтую Волгу с шашечками на боку — пошли, мол, наша карета. Первая забирается на заднее сиденье и ровным голосом просит водителя выключить музыку и закрыть окно.              Сукуна смотрел и…              чувствовал, как при виде ее силы в груди расползается непрошеное тепло.