Глава 19. Колыбельная для Солнца

      

Сиротел дом

Множилась скорбь

Плакала ты навзрыд

© Бонд с кнопкой — Дом

             Таксист все никак не мог заткнуться, говорил о том, что новый альбом Цоя полное говно, о том, что цены растут быстрее зарплат. Алиса слышала его, но не слушала, смотрела в окно на Рязань — и ненавидела ее всем сердцем. На задний план отошло то, что здесь она нашла Катю и познакомилась с Сукуной, здесь ей повезло в восемнадцать лет устроиться на не самую плохую работу с не самой плохой зарплатой, здесь были чудесные июльские закаты, тонущие в Оке, и невероятные декабрьские метели, подсвеченные огнями гирлянд. Все, что она сейчас перед собой видела — уродство.              Ни капли красоты.              Резные наличники гниют изнутри, источенные короедами и жучками, деревянные дома скрипят от натужной старости и топорщат в стороны доски, как распоротые ребра. Музей Есенина воспевает алкоголика и мудака, Рыбацкая деревня из уютного места превращается в локацию для селфи, процеженных через фильтры.              Не то Готэм, оставленный Бэтменом на произвол судьбы, не то Метрополис с чудовищным Молохом, пожирающим его жителей.              Перед поворотом на Касимовское Алиса увидела, как стайка мальчишек возрастом не старше ее брата избивает скрючившегося на земле мужчину, прижимающего к себе сумку. Серое под ним перекрашивалось в красное, кто-то весело прыгал на вывернутой под неправильным углом ноге, чья-то ступня в тяжелом кроссовке вбилась в лицо, и асфальт окончательно превратился в холст авангардиста: будто плеснули киноварью прямо из банки. Алису снова затошнило, и она откинулась на спинку, делая короткие неглубокие вдохи. Попыталась опустить у себя стекло — но то ли был сломан механизм, то ли водитель сам его заблокировал.              — Открой окно и завались, — рыкнул на него Сукуна. — Что у таксистов за манера пиздеть попусту, когда их даже не слушают?              Раньше Алиса покачала бы головой укоризненно, мол, зачем же так грубо, но сейчас он озвучил ее собственные мысли и она была ему за это благодарна. Водитель обиженно покосился в зеркало на своих пассажиров.              — Закрой окно, открой окно… определитесь, ребятки, — буркнул он, но опустил стекло, и Алиса с наслаждением глотнула свежего воздуха. Тошнота отступила, и она, справившись с собой, наконец посмотрела на Сукуну. Тот был бледен, на висках блестел пот.              — Ты как?              — Нормально все, — отмахнулся он. — Просто немного ноет желудок.              В переводе на сукуновский язык это значило «пиздец как больно».              — Эта тварь накормила тебя соусом из одного из самых острых перцев в мире. Неподготовленных после такого, бывает, и на скорой увозят.              — Пе-ре-жи-ву, — отчеканил Сукуна по слогам, попытался сесть ровно и тут же замычал, приложив ладонь к животу. Алиса зацепилась взглядом за парковку у продуктового, к которому они как раз приближались, и попросила водителя там притормозить. Тот начал было возмущаться, но после волшебной фразы «не останавливайте счетчик» тут же присмирел.              — Ты куда? — спросил хрипло Сукуна.              — За лекарством тебе.              — Это продуктовый, а не аптека, — глянул на нее, как на идиотку.              — А я и не за таблетками.              Вернулась через несколько минут и протянула ему пакет.              — Держи. Там большая пачка пломбира, ее дома распотрошишь, а мороженое в стаканчике ешь прямо сейчас. Да не смотри ты так, молочные продукты гасят остроту!              — Испачкаете мне обивку — уроню ваш пассажирский рейтинг, — пригрозил таксист, но Алиса лишь отмахнулась, как от зудящего над ухом комара.              Пока они доехали, пломбир в стаканчике закончился, и боль, по признанию Сукуны, действительно почти утихла. Он предложил перекурить напоследок, но Алиса отмела эту идею.              — После молочки курить такое себе. Вот если бы мы кофе выпили или поели вишни… серьезно, как поспеет, обязательно попробуй: съешь горсть ягод и тут же выкури сигарету. Я тебе клянусь, это очень вкусно.              — Ты странно спокойная, — ее смерил подозрительный сканирующий взгляд. — Я от тебя другого ожидал после устроенного Владом представления.              Алиса дернула плечом. На самом деле в ушах до сих пор звучали давящиеся звуки пополам с беспомощным плачем.              — Кажется, какая-то часть меня сегодня умерла прямо на том диване. Я бы и рада, может, сломаться после увиденного, но нельзя. У меня на попечении двое детей. Ну, брат и бабушка, — пояснила она в ответ на непонимание в красноватых глазах. — Кроме меня у них никого нет. Так что… я переночую с этим пиздецом и проснусь с посвежевшей головой. Надеюсь, — и вздохнула. — А ты… как? Ты не выглядел потрясенным или напуганным.              Сукуна как-то свысока усмехнулся.              — Как бы так тебе сказать… я много разного повидал. Хотя до такого, конечно, прежде не доходило. Волков отличился.              — Даже думать не хочу, что для тебя входит в понятие «разное», — поежилась Алиса. — Ладно… пора спать. Завтра на работу и все такое.              Сукуна кивнул. Свежий ветерок, налетевший со стороны леса, прошуршал по траве, запутался в зелени, выросшей под окном кухни Лидвинских, взъерошил черные волосы. Алиса потянулась поправить их и зачем-то задержала ладонь на прохладной гладкой щеке. Сукуна не отстранялся, просто молча смотрел, серьезно и как-то вымотанно. Она подумала, что сегодняшний день утомил их обоих.              — Лучше бы полную смену вышел отработать, — он словно прочитал ее мысли.              — Оясуми… просто оясуми. Да?              — Да, — он одобрительно улыбнулся одними уголками губ, и Алиса встала на цыпочки, чтобы поцеловать Сукуну. Все еще слишком непривычно: полгода назад грызлись на ровном месте, теперь целуются у ее двери.              А ведь после второй встречи Алиса искренне надеялась больше никогда его не увидеть.              Дома Вит встретил ее, выкатившись в коридор из кухни.              — Я приготовил ужин, сестрен. Правда, в контейнер тебе еще не сложил.              — Ничего, я сама. Спасибо большое.              Обратила внимание на мешки под глазами брата. Задумалась: а он вообще спит? До всесоюзной олимпиады по информатике оставалась пара недель, и Вит был нацелен только на победу.              — Вит, ты вообще… ну, в порядке? — осторожно уточнила она, смущаясь чуть ли не больше, чем во время поцелуев с Сукуной. Тревожиться за младшего брата было привычно, а вот открыто это проявлять — нет.              — Да, — отмахнулся он небрежно и потер глаза кулаком. — Вот бабуля вернется, и совсем все будет хорошо, правда?              Алиса крутанула звездочку на кольце и выдавила из себя неискреннюю улыбку.              — Конечно, Вит. Конечно, все будет хорошо.                     Сукуна сложил в рюкзак форму и нехитрый обед из нескольких онигири, проверил процент заряда у наушников и лениво потянулся, бросив взгляд в сторону дома Алисы. Сейчас увидит ее в окне, такую же сонную, как и он сам, махнет рукой — и пойдет пить чай.              Соседское окно спало, подернутое утренним сумраком.              Сукуна нахмурился. Это что за дела? Заболела? Могла бы и написать.              Открыл чат, написал сам. Никакой реакции, в сети была вчера. На звонок тоже не ответила.              Минутой позже он уже стучал в дверь Лидвинских. Алиса открыла не сразу, возникла на пороге встрепанной птицей. Привалилась к косяку, не открывая глаз.              — М. Что случилось?              — Преимущественно, работа, — невозмутимо сообщил Сукуна. — Арису, ты проспала.              Та мгновенно проснулась, посмотрела хмуро и сердито.              — Ничего подобного. Если ты до сих пор тут, значит, время еще есть.              Она отступила вглубь дома, и Сукуна, помявшись на пороге, вошел. Никогда еще не был здесь с самого раннего утра. Дом дышал размеренной негой, гулили горлицы на ветке яблони, почти стучавшей в окно гостиной, тикали часы с боем, как огромный метроном. Алиса набросила одеяло на диван и села, быстро натягивая джинсы прямо под сорочку. Мелькнули сочные молочно-белые ляжки и натруженные икры, и тут же спрятались под вытертым денимом. Повернувшись к Сукуне спиной, Алиса сняла сорочку, под которой оказался прозрачный короткий топ. Сукуна разглядывал ровную спину с россыпью крохотных точек — причудливое созвездие из родинок на левой лопатке и пояс Ориона вдоль позвоночника.              — Да блин, — прошептала она, повертев по сторонам головой. — Походу, футболку оставила в ванной.              Наверное, она ожидала, что Сукуна деликатно отвернется, но тот лишь привалился к стене плечом и нагло уставился на нее во все глаза, когда Алиса выжидающе оглянулась на него.              Ну давай, смутись, покрасней, как подросток, прикройся руками и прошмыгни мышкой в ванную за своей футболкой.              Сделай так, и до конца дня будешь жертвой издевок — беззлобных, но частых.              — Ты же не отвернешься, да? — спросила она слегка раздраженно. Сукуна хмыкнул.              — Неа.              — Ну и хрен с тобой.              Алиса прошла мимо него, пошуршала в ванной, вышла еще более раздраженной. Подошла, повернулась спиной — и внезапно задрала серую футболку до шеи.              — Помоги, а. Лямка перекрутилась.              Сукуна не сразу понял, что от него требуется. Перед глазами все еще стояла тяжелая грудь с темными сосками: мелкая сетка почти не оставляла никакой недосказанности.              Хотел подтрунить над девчонкой — а оказался со стояком.              — А… да, — выровнял тонкую лямку, задержав пальцы на гладкой коже чуть дольше положенного. Напоследок мазнул подушечками по левой лопатке, познакомился со звездами-родинками. Алиса дернула ей, по шее к линии роста волос поползли мурашки.              — Спасибо. Так… позавтракать я уже не успеваю, так что можно сразу чистить зубы, — она одернула футболку, завязала волосы в хвост. Сукуна тряхнул головой и обвел глазами пространство комнаты, чтобы хоть немного прийти в себя, а то совсем как пацан, стыдоба просто — опять повело от сисек. Почти одетых, между прочим.              Взгляд остановился на диване. Только сейчас до Сукуны дошло, что он застелен.              — А чем тебя спальня с нормальной кроватью не устраивает? — поинтересовался он.              — Не могу там спать в одиночестве. Бабушка вернется — вернусь и я, — невнятно ответила Алиса с полным ртом пены от зубной пасты. — Сегодня как раз должны позвонить из больницы и сказать, когда ее выпишут.              — То есть ты все это время спишь на диване?              — Ну да.              Сукуна даже издеваться не стал, лишь устало потер лоб. Ну что за сентиментальная идиотка?              — А когда твоя бабка откинется, в беседку переедешь?              Алиса прополоскала рот и вышла из ванной, вытирая на ходу губы.              — Зачем в беседку? К тебе, — сообщила она с совершенно серьезным лицом. — Так что поменяй матрас заблаговременно.              — Дался тебе мой матрас, — пробурчал Сукуна, старательно игнорируя часть про переезд. — Я к себе. Встречаемся через пять минут.              Дома он сам почистил зубы, плеснул в лицо холодной воды — ну же, тряпка, приди уже в себя, ну сиськи, ну подумаешь, впервые что ли увидел? — и, подумав, завернул с собой еще пару онигири — не свой же обед ей отдавать, обойдется. Рисовые треугольники с рыбой и огурцом он сунул в руки Алисе пятью минутами позже, пока они месили густую грязь пополам с глиной по пути к остановке.              — А? — удивилась она.              — Сама сказала, на завтрак нет времени. Жри давай.              — Заботушка, — искренне умилилась она, и когда Сукуна зыркнул на нее, с кошачьей лаской боднула его лбом в плечо. — Спасибо.              — Ты удивительно бесстыжая, — само сорвалось с губ, он это вообще-то не планировал озвучивать. Алиса хмыкнула.              — Как-то времени не было на стесняшки. Да и все равно мы рано или поздно переспим.              — Чего? — настало его время изумленно на нее уставиться. Она лишь пожала плечами и жадно откусила от онигири.              — Ну по факту же, разве нет? Знаешь, Катюха обычно в таких случаях говорит «Сегодня сосемся, завтра ебемся». Грубовато, но уж как есть, — она прожевала и широко зевнула, не прикрываясь. — О, автобус. Успели.              Поев, она привычно умостилась на плече Сукуны, чтобы додремать лишние полчаса, а тот продолжал мысленно офигевать от этой девчонки. То вся из себя строгая и хмурая, то зажимает его на кровати у стены и засасывает по самые гланды, то ходит перед ним с практически голыми сиськами, а затем и вовсе сообщает напрямую, что однажды они потрахаются.              Не то чтобы Сукуна был против такого расклада. Более того — его это совершенно устраивало, потому что он заебался собирать образ Алисы, как пазл, и дрочить на него одинокими вечерами под пристальными взглядами из четырех углов. Сегодня вот к этой неполной — пока что — картинке добавились ноги и грудь. Из плюсов: кончить станет еще проще. Из минусов…              Ну, пожалуй, все остальное.              Быть простым человеком, не прошедшим через множество изменяющих ритуалов, да еще и в самом расцвете гормонов и сил, в этом отношении оказалось очень муторно. Конечно, ощущения были гораздо насыщеннее и острее, как будто Сукуна дрочил под дикой наркотой. Ни одна императорская наложница, ни одна сабуруко не вызывала у Двуликого такого отклика. За месяц, проведенный в теле Фушигуро, он так и не успел выбраться в дом досуга — да и, если честно, цели такой особо перед собой не ставил, предпочтя сконцентрироваться на подготовке к битве. В принципе, теперь он мог с избытком наверстать упущенное: женским вниманием его не обделяли, а даже напротив, баловали. Алиса не врала — девчонки на работе косились, краснели, иногда робко угощали чем-нибудь и откровенно строили глазки.              Сукуне это не было интересно.              А вот Алиса…              Та как раз пошевелилась на плече, промычала что-то и переползла на грудь, обхватив его поперек торса, как подушку. Сукуна пихнул ее.              — Мне неудобно.              — Мне тоже, — пробормотала она. Тут же проснулась, торопливо вытерла рот. — Надеюсь, я тебя слюнями не залила?              — Сама будешь отстирывать, — фыркнул он и с облегчением выдохнул, завидев в окне здание завода.              На обед вместе пойти не удалось — Сандар отправился сдавать ежегодный экзамен по охране труда, а Алиса подменяла отбежавшую по делам коллегу, так что Сукуна завалился в комнату отдыха в гордом одиночестве. Читал там третий том «Тихого Дона» и зевал: ну и нудятина. Политических игрищ ему хватило за глаза в эпоху Хэйан. Принимать в них участие было еще скучнее, поэтому Двуликий наблюдал со стороны и иногда вворачивал какой-нибудь каверзный вопрос, вносивший смуту, и тогда веселился над грызней никчемных человечков напропалую.              Обычно первую половину обеда он не притрагивался к еде — иначе разморит, навалится сонливость, и с перерыва он выползет в цех полудохлой зимней мухой. Вот и сейчас он полчаса просто читал, лениво потягивая зеленый чай. Глянул на время: пора. Достал из холодильника контейнер, удобно устроился на стуле, закинув ноги на второй, и уже взял первый онигири, когда в комнату вошла сияющая Алиса.              — Приятного, — она подвинула еще один стул и, сев, принялась копаться в рюкзаке.              — Угу. Че такая довольная?              — Из больницы позвонили, можно будет завтра бабулю забрать. Съезжу с утра. Не высплюсь конечно нихрена перед ночной, но это все такая ерунда… — она нахмурилась. Тряхнула рюкзак, пошарила там рукой. Огорченно цокнула языком. — …в отличие от того, что я, походу, не взяла обед. Даже забыла вчера его в контейнер сложить. Сказала Виту, что сделаю — и не сделала, искупалась и спать легла. Вот растяпа, а.              В животе у нее тут же забурчало.              — Ну, где наша не пропадала, — подбодрила она себя и достала из рюкзака кружку и два пакетика чая. — Чифирну и собью себе аппетит на пару часов, а там и до конца смены недалеко.              — Да, всего каких-то четыре часа, — кивнул Сукуна. Алиса проигнорировала его замечание, заварила крепкий-крепкий чай и отставила кружку на подоконник, чтобы тот немного остыл.              Сукуна все еще не откусил от своего онигири ни кусочка, с сомнением глядя то на него, то на Алису.              Он не делился своей едой. Никогда. Ни с кем. Ни в одной из жизней. Даже с Ураумэ. Хочешь есть? Поставь силки, подстрели из лука, заморозь прямо в движении. Не забудь угостить своего господина. Нет, господин не сделает того же самого для тебя. Еда была для Сукуны одним из немногих истинных удовольствий после голодного детства. Смерть матери лишила его, шестилетнего уродливого мальчишку, всех доступных способов пропитания. Он не мог надеяться на доброту деревенских, был слишком слаб для охоты, часто и подолгу болел. Все, что ему оставалось — рыться в мусоре, выбирая то немногое съестное, что мог худо-бедно переварить его ненормальный, хилый организм. Научился вываривать до мягкости кору деревьев, воровать яйца из курятников под покровом ночи, собирал бамбук и корешки. Это все набивало желудок, не давая ни пользы, ни насыщения — просто позволяло протянуть еще один день. Стало проще, когда наловчился багром ловить рыбу, но это получалось далеко не всегда — Сукуна не единожды ложился спать голодный и промокший до нитки, а просыпался простывший и еще более голодный, до дикой рези в животе. Потом его и вовсе выгнали из материнского домика, и после этого Сукуна укрылся в сарае на отшибе деревни.              Дальше были Акира и Хикару, дальше был огонь, дальше был запах сожженной плоти. Тогда-то Сукуна и открыл для себя, что подкопченная человечина крайне хороша. Особенно вкусным было мясо заклятых врагов: тех, кто пер на жуткого мальчишку с нечесаными патлами и в грязном, драном кимоно с вилами, факелами и проклятиями.              Люди ничего тогда не знали о проклятиях. О, Сукуна их многому научил.              Вот только как бы высоко он ни поднялся над простыми смертными, над посредственными магами и важничающими чинушами, еда так и осталась для него чем-то особенным, сакральным, со своим собственным для Сукуны значением.              Кендзяку однажды высказал идею, что территория каждого мага уникальна в том числе потому, что отражает его сущность. Что для тебя важнее всего, где у тебя сильнее всего болит — то твоя территория и покажет. Не силу, а именно твою слабость, зависимость, уязвимость. Сукуна не знал, насколько его теория правдива, но именно тогда задумался над тем, что его территория — громадная распахнутая пасть, вечно голодная, готовая сожрать, перемолоть мощными челюстями и больше никогда не отпускать незадачливого противника, и внутри она выглядит, как бесконечная пустая утроба, куда сколько ни кидай — всегда будет мало. И даже все его проклятые техники были похожи на элементы какой-то чудовищной кухни в самом извращенном понимании.              Сукуна всегда был голоден. Голоден до знаний, побед, пищи.              Этот голод остался с ним и сейчас, просто трансформировался в любопытство к новой, странной жизни: познать ее целиком, испробовать на вкус, отмести неподходящие ингредиенты и из оставшихся приготовить блюдо, достойное короля.              «Павшего короля», — раздалось над ухом непрошеное.              Ой, завалитесь. Как хорошо без вас было последние несколько дней…              И Сукуна по-прежнему не делился едой.              Ни. С. Кем.              Если Алиса сейчас попросит, он ей откажет. Одно дело захватить пару онигири, которые все равно до вечера лежали бы в холодильнике, другое — скормить ей свой собственный обед.              Алиса не стала просить. Села рядом, открыла на телефоне какую-то книгу и принялась цедить чай, коричневый и пахнущий горечью так, что свербило в носу. Даже не покосилась на Сукуну.              — На, — не давая себе времени передумать, злющий на самого себя и на эту бестолковщину, он опустил в контейнер тот онигири, что уже успел взять, и рывком толкнул его к Алисе. Подхватил рюкзак и практически сбежал в цех, не глядя на девчонку, но чувствуя спиной ее удивленный взгляд.              Прошло, наверное, около часа, когда с экзамена вернулся Сандар, довольный тем, что таки сдал его — с третьего раза, зато без пересдачи, назначенной на выходной день.              Сукуна, все еще злой — а теперь еще и голодный — собрался пойти покурить, чтобы хотя бы ненадолго наебать пустой желудок, когда Будаев перехватил его у самой двери.              — Ты туда не ходи, ты сюда ходи, — он взял его под локоть и развернул в сторону комнаты отдыха. — Пошли пожрем. Я знаю, ты не откажешься.              — А отенба-то ябеда, — хмыкнул Сукуна. Сандар почесал в затылке, но ничего не сказал. Втолкнул его в пустую комнату, зашел сам и швырнул ему на колени сумку.              — Там это… короче, здоровенный судок с пловом. Я не знаю, куда мне Аюнка такую гору наложила, но нам обоим хватит. Че ты зенками на меня своими стремными лупаешь? Плов моей сестры хоть раз пробовал? Вот то ж. Ешь давай! Или че, брезгливый?              Сукуна пожал плечами. После того, как он, отощавший, со вздувшимся от голода животом ел гнилую рыбу, вытащенную со дна помойки, брезгливым его никто бы не осмелился назвать.              — Вилка, вилка… во, есть запасная, пластиковая. На, — и сунул ему в руки. — Сорян, палочек ваших этих басурманских у нас нема. Но я в тебя верю, ты справишься.              — Я умею есть вилкой, придурок, — и отправил первую в рот. Приподнял брови в удивлении: такой рис, рассыпчатый и с множеством приправ, оказался непривычным — и очень вкусным. Мясо было упругим, но мягким, на зубах то и дело лопались какие-то ароматные зернышки. Сандар объяснил, что это барбарис. Сам съел от силы треть, оставив остальное Сукуне. Смотрел на то, как он с аппетитом поедает плов, почти влюбленными глазами, подперев голову кулаком.              — Расскажу сегодня Аюнке, что японец оценил ее плов. Она умрет от восторга!              Сукуна не ответил. Слишком было вкусно — не осталось времени на треп.              — Ну как уминает, — умиленно произнес Будаев. — Өөртөө тухалыт, аха.              Остаток дня прошел неплохо. Желудок все еще периодически капризно напоминал о себе, но исключительно из чувства мести за вчерашнее. Ебучий Волков. Написал Сукуне, когда до конца смены оставалось часа три, извиняясь повторно за нерадивого повара, и тот в очередном приступе злости ответил:              «Не пизди. Этот гребаный соус оказался там только потому что ты сам так решил»              Влад прочитал, но отреагировал не сразу. Минут десять просто висел в сети. Сукуна, раскидавший работу и ближайший час совершенно свободный, забрался на площадку из перерезанного картона, готового к вывозу, и сверлил взглядом дисплей. Наконец, в углу экрана, аккурат рядом с аватаром, забегал карандаш.              «Я не люблю, когда со мной разговаривают в таком тоне. Вдвойне не люблю, когда меня пытаются уличить во лжи»              «Соболезную»              «Сильно было плохо потом?»              «Да нет»              «Жаль. Боль должна была стать для тебя хорошим уроком. А как тебе финал вечера?»              Рядом плюхнулся Сандар и бесцеремонно сунул нос в его телефон. Сукуна пихнул его локтем в грудь и отодвинулся, Будаев хмыкнул и упрямо подполз ближе, шумно сопя.              «Очень в твоем духе»              «Алисе, кажется, не понравилось. А тебе?»              «Так я правильно понял, что это было шоу специально для нас? Заморочился ты, конечно»              Влад прислал в ответ анимированное эмодзи в виде проткнутого кинжалом сердца.              «На что потратишь выигрыш?»              “Не твое собачье дело еще не думал»              «Мне кажется, ты на меня обиделся. Или злишься?»              «Тебе кажется»              Влад помолчал, оставаясь в сети. Может, переписывался с кем-то еще, но Сукуна был уверен — он выверяет каждое написанное им слово, контролирует каждую букву.              «Я знаю, что сегодня ты на работе. Не буду больше отвлекать. Но думаю, вскоре мы снова встретимся»              Ответом Сукуна его так и не удостоил. Свернул мессенджер и снова открыл «Тихий Дон».              — А че вчера было? — напомнил о себе Сандар. Сукуна отмахнулся. — Да не будь говном, а. Алиска мне рассказывала про Волкова.              — Арису или осмелела, или отупела, — он смирился с тем, что так и не дочитает про очередные мытарства казаков в Новочеркасске и убрал телефон в карман.              — Не надо так о ней, — насупился Будаев. — Она не дура, она просто напуганная девчонка.              «Уже нет», — подумал Сукуна с внезапным удовлетворением. Влад будет неприятно удивлен, когда поймет, что малютка Алиса растеряла свой прежний ужас перед ним.              Главное, чтобы не начал искать пути обхода. Потому что Сукуна примерно понимал, какими они будут.              Вкратце рассказал Сандару о походе в клуб. Тот слушал со все растущим отвращением, и в конце брезгливо сплюнул на пол. Под тяжелым взглядом Сукуны спустил ногу и вытер плевок носком рабочего ботинка.              — Фу бля. Вообще такое не особо в его среде приветствуется. Странно, что свои же его за это не осудили.              — Боятся, скорее всего. Или… может быть, на каждого у него есть компромат.              — Чет я уже не очень хочу в какую-нибудь группировку, — признался Сандар. — Раньше прям мечтой было, да только нерусских тут не очень любят. Ну и… типа, одно дело волосатиков пиздить по углам, и совсем другое — вот такая дичь. Я такое не люблю.              — Сомневаюсь, что подобное есть еще где-то, кроме тусовки Влада, — пожал плечами Сукуна. Мимо прошла Алиса с парой коллег — видимо, на перекур. Поймала взгляд Сукуны, улыбнулась ему и как-то смущенно порозовела, быстро отвернувшись. — Слушай. Ты на машине сегодня?              — Я каждый день теперь на машине. Че надо? Для тебя все сделаю в лучшем виде по тройному тарифу, дорогой.              Сукуна прыснул. Давно не обращал внимания на такие беззубые подколы со стороны бурята.              — Да надо в одно место заехать. Приют при Скорбященском знаешь?              — Где церковь и кладбище? Знаю, конечно, я ж тебя где-то там отпиздил, — и Сандар довольно захихикал, впрочем, тут же посерьезнев. — Ладно, это было лишнее. Отвезу, конечно. А че там?              — Да… долг один отдам. Заодно избавлюсь от выигрыша.              — Ты это, если бабки тебе прям карман жмут, можешь их мне подогнать, я не откажусь, — спрыгнув на пол с картонной башни, Сандар потянулся, прохрустев всеми косточками. — Нет бы моцик купить…              — Подождет.              В итоге за ними увязалась еще и Алиса, когда узнала в конце смены об их планах. Сандар пообещал отвезти их к приюту, а позже приехать вместе с Аюной и подкинуть до дома, заодно отдать таблетки для Вита, которые он успешно забыл взять с собой на работу.              В машине играл какой-то бурятский репчик — ни слова не понятно, но Будаев подпевал на припевах, отчаянно фальшивя, ни капли этого не стесняясь и бодро отбивая ритм по колесу руля. Алиса косилась на Сукуну, словно что-то хотела сказать, но каждый раз одергивала себя.              — Ты с Сандаром останешься? — знал, что нет, но надеялся, что Алиса в итоге так и поступит. Сукуне не особо хотелось рассказывать ей, что именно за долг он будет отдавать. Не то, чтобы ему было стыдно…              Да блять, было. Вообще-то было.              Перед настоятельницей — если бы при встрече она посмотрела разочарованно, обругала его, укрылась в обиде на Сукуну, он бы отнесся к этому равнодушно, но ее внезапная спокойная теплота выбила из колеи. Он на двойные-то выходил этот месяц, чтобы деньги собрать и ей отдать, да то одно в доме ломалось, то другое — поэтому выигрыш в казино лишним вообще не был.              Перед Алисой — вот к ее разочарованию он точно не был готов. Но и притворяться святым не собирался, так что если она спросит, Сукуна расскажет правду.              — Я с тобой хотела, — она подвинулась к нему и уложила голову на плечо, как обычно делала в автобусе. — Вон, даже солнышко выглянуло к вечеру, хорошо как стало.              И впрямь распогодилось. Прохлада и сырость от этого никуда не делись, но Рязань сразу стала на порядок уютнее.              — Как себя чувствуешь? — уточнила она, заглядывая в глаза. Сукуна нахмурился, не понимая, откуда такие вопросы, и Алиса положила ему ладонь на живот. — Не было плохо после вчерашнего?              Сандар как раз глянул на них в зеркало заднего вида, поймал этот момент и резко отвернулся. Сукуна и вовсе раздумывал, не сигануть ли из машины на полном ходу, потому что от девичьей ладони расползался нещадный жар, прожигая кожу и мышцы, опасно подбираясь к паху и скручиваясь под ребрами.              — Н-н-нормально, — процедил он. Алиса тут же убрала руку и отодвинулась, видимо, решив, что он злится.              — Ты потом сходи на место сортира, проверь, может там выжженная дыра в земле метра три глубиной, — заржал Сандар, обращаясь к ней. — А то мало ли…              Смех в машине разрядил только что сгустившуюся прохладную неловкость. Алиса с улыбкой посмотрела в окно — и тут же съежилась, уткнувшись глазами в пол.              — Ты чего? — удивился Сукуна. Высунул голову, обвел взглядом улицу — четырехполосная дорога, перекресток, офисные здания. У одного из столбов висел выцветший пыльный венок — кого-то сбили насмерть, или произошла авария, и…              А.              — Понял, вопрос снят.              — А я нет, — почесал затылок Сандар.              — Родители тут разбились, — глухо пояснила Алиса. — Когда я приезжала сюда вешать венок — не хотела, но это было важно для брата, сама я не особо люблю все эти кенотафы — видела плохо замытую кровь, вкатанную шинами и забитую пылью в трещины асфальта. Находила куски пластика, ошметки обивки, осколки стекла, на один даже наступила, хорошо, не пробила подошву. Помаду мамы нашла как раз у столба, видимо, вылетела из сумочки.              — Сохранила? — уточнил Сандар.              — Ага. Не знаю, зачем. Меня все равно родители не любили, и я с этим к тому моменту уже смирилась.              — Да меня тож мамка не любила. Хотя квартиру все равно оставила мне, а не Аюнке, которая ее досматривала. Свинство какое-то… вступлю летом в наследство и потихоньку переделаю на нее документы, пусть у сестры хатка будет. Можно сдавать, можно продать, можно, если придется вернуться в Кяхту, жить в ней.              — Правильное решение, — одобрительно кивнула Алиса. Вдруг заулыбалась: — Слушай, а хорошо иметь младшеньких все-таки, да? Есть, о ком заботиться.              — Это точно! — от полноты чувств Сандар даже по рулю ударил, случайно посигналив какой-то бабке у обочины. Та дернулась и разразилась ругательствами. — Ай, прости, бабуля!              — Вы оба ненормальные, — покачал головой Сукуна. — Радуетесь этому геморрою. Ходить за кем-то, переживать за его жизнь и будущее… одна голимая мишура.              — Не шаришь ты, — прищурился в зеркало Сандар. — Это ж кайф.              — Угу, — согласилась Алиса. — Я только недавно дошла до мысли, что в этом действительно есть своя радость. Вот пока родители заставляли меня с братом нянчиться, это было геморроем и принудиловкой, а теперь мне самой хочется ему шоколадки покупать, йогурты привозить… ой, кстати, заедем на обратном пути в супермаркет? Я бы как раз закупилась. Он там, бедняга, безвылазно к олимпиаде готовится, надо его дофамином побаловать.              — Конечно.              Сукуна хмуро уставился в окно на Рязань, многоглазо смотревшую в ответ разномастными наличниками. Даже когда у него внезапно появился Ураумэ — мелкий, вихрастый, глазастый — Двуликий требовал от него максимальной самостоятельности во всем. В итоге к десяти годам пацан сам вел хозяйство, закупал продукты, торгуясь так бойко, что любо-дорого было смотреть, ходил на охоту и даже принимал магов, искавших встречи с его господином. Хочешь увидеть Сукуну? Для начала убеди Ураумэ, что заслуживаешь этого. Самого Сукуну это совершенно устраивало: ему не был нужен бесполезный придаток, пусть и с талантливой техникой и немалым запасом проклятой энергии, поэтому детство мальчишки закончилось в тот момент, когда он согласился прислуживать Королю проклятий.              Он не представлял их отношений иначе. Ураумэ не был ему ни младшим братом, ни сыном, ни племянником, Ураумэ был слугой и…              — Товарищем, — подсказали из пустоты. — Простой слуга никогда не последовал бы за тобой в посмертие, потому что ты был его единственным смыслом жить.              Пальцы обеих рук стиснулись в замок, ноготь большого пальца царапнул кожу, оставив красноватую полосу.              Хоть их и не связывали настолько близкие отношения, как Алису и Вита, или Сандара и Аюну, Сукуна на самом деле скучал по Ураумэ. Тот ухитрялся, почти не занимая пространства и не заполняя тишину их дома ненужной болтовней, все-таки развлекать его — и, хоть Двуликий одиночества никогда не боялся, но все-таки с Ураумэ оказалось гораздо лучше, чем без него.              И дело было вовсе не в том, что тот взял на себя весь быт в их уединенном жилище.              Интересно, как он там? Может, уже переродился и живет новую жизнь?              — Нет, дитя, он все еще ждет своего господина, — сообщила все та же пустота.              Ноготь вычертил еще одну полосу, прямо по первой. Больно, жгуче, выступила капля крови. Ладони тут же накрыли девичьи пальцы.              — Не надо, — мягко попросила Алиса. — Селфхарм — моя стезя, не твоя.              Сандар затормозил и заглушил мотор. Сукуна запоздало понял, что они приехали. Скорбященский храм словно рассматривал его свысока: что, вспомнил меня наконец-то? Ну заходи, блудный сын.              Блудному сыну трусливо хотелось забиться в угол сиденья и попросить увезти его подальше отсюда: в воротах показалась матушка Наталья, прощающаяся с кем-то из прихожан.              — Че сидишь-то? — нахмурился Сандар. — Иди. А я домой пока смотаюсь, заодно захвачу таблетки Вита.              Нехотя Сукуна выбрался из машины — как можно медленнее. Наталья к тому моменту уже скрылась за воротами. Алиса вышла следом, Сандар рванул, круто развернув машину и оставив за собой клубы вонючего дыма.              — А что за долг? — поинтересовалась Алиса, шагая рядом. Коснулась ладонью шероховатого дерева ворот, колупнула пузырь старой краски. Сукуна отмечал каждое ее действие, лишь бы не смотреть по сторонам и не вспоминать ноябрь и часть декабря, проведенные здесь. Подумал вдруг: девчонка ведь сильно похудела. Пальцы стали тоньше, скулы острее, да и утром он заметил, как сильно ребра выбирают под бледной кожей.              — Да так… обокрал местную настоятельницу.              Алиса рассмеялась, легко коснулась его плеча — и пошла вперед, с любопытством рассматривая ухоженный двор. Сукуна мрачно глядел ей в спину.              Некоторые лица были знакомы, многие — нет. Кое-кто даже здоровался с ним, тянул ладони для рукопожатия — Сукуна глубже засовывал свои в карманы, по-птичьи втягивал голову в плечи и злобно зыркал по сторонам. К чему это притворство? Все равно все уже знают, что он спиздил деньги. И у кого! У матушки Натальи, которую, несмотря на ее строгость, любили все обитатели и работники приюта.              — Ты чего злыдня такая, а? — догнала его уже в приютских коридорах Алиса. — Хоть бы поздоровался в ответ для приличия!              Сукуна что-то проворчал — сам не понял, что именно, какой-то набор звуков, не подчиняющихся правилам речи. У кабинета замер, вытянувшись по струнке.              Может, все-таки уже ушла домой? Она конечно всегда допоздна сидела, но вдруг?              Нет, она не смогла бы пройти незамеченной мимо него.              В подтверждение его слов в кабинете что-то зашуршало, стукнули каблуки.              Стукнули и костяшки по выкрашенной в глянцевый белый цвет двери.              Он ожидал, что их позовут, но вместо этого женщина сама открыла и смерила удивленным взглядом пришедших.              — Заходите, — поманила обоих. Сукуна хотел было шустро шмыгнуть внутрь и закрыть дверь перед носом Алисы — и плевать, что бы она об этом подумала — но та широким шагом прошла вперед него.              — Здравствуйте, — поздоровалась вежливо. Настоятельница посмотрела строго на ее порядочно выцветшие волосы с темными корнями, на черные ногти — теперь длинные, отросшие за несколько последних недель — и вдруг улыбнулась.              — Здравствуйте, здравствуйте, — и повернулась к Сукуне. — Надо же, друзьями обзавелся. Я думала, ты ни с кем так и не поладишь, Рома.              — Я не Рома, — само вырвалось, он не хотел так начинать непростой разговор. — У меня есть свое собственное имя.              Настоятельница понимающе кивнула и чуть нахмурилась.              — Зачем пришел? Еще и не один. Узнали о программе волонтерства?              — Я просто за компанию, — сообщила Алиса. Отошла в сторону, разглядывая иконы в тяжелых лакированных окладах и большой ветхий псалтырь — судя по всему, дореволюционный.              Сукуна молча подошел к Наталье и протянул ей белый конверт. Она непонимающе взглянула, но взяла. Открыла — и охнула.              — Не спрашивайте, — мотнул он головой, предвидя вопросы. — Просто заберите.              Из кабинета ушел быстрым шагом, снова злой на себя. Что-то сегодня какой-то день побегов — то от Алисы, то от матушки Натальи.              Остановился уже на ступеньках, выдохнул. С лавочки ему помахал костылем безногий мужик, один из бывших соседей, и Сукуна резко отвернулся. Как же херово, когда у тебя такая примечательная внешность! И все еще было непонятно, почему с ним все здороваются, а не плюют вслед.              — Рома! Ром… ой. Рёмен, — запыхавшаяся Наталья, придерживая длинную юбку, догнала его, так и не выпустив конверт из рук. За ней следовала Алиса с абсолютно нечитаемым выражением лица. Сукуна за эти месяцы настолько хорошо изучил девчонку, что сразу понял: если по Алисе нельзя понять ее эмоции, это не к добру.              — Ну, — кисло ответил он, жалея, что не сбежал сразу за ворота. Благими намерениями, блядь.              — Ты лишнее положил, вот, забери…              — Не заберу.              — Но тут много! — возразила настоятельница, и ему стало смешно. Ну что за женщина? От денег отказывается.              — Считайте, это проценты, которые накапали с декабря.              Наталья вдруг снова заулыбалась — так, словно что-то о нем поняла.              — Храни тебя Бог, мальчик, — тепло сказала она и пошла было обратно в приют, когда он все-таки не выдержал:              — Почему все такие приветливые-то? Разве у меня нет теперь репутации вора?              — Ну, — снова улыбнулась настоятельница. — Наверное, она бы у тебя была, если бы они знали о случившемся.              — Вы не рассказали, — опешил Сукуна.              — Нет, — безмятежно сообщила Наталья и вернулась в приют, напоследок погладив Алису по плечу.              — Ты обокрал настоятельницу храма и приюта, — тихим и низким голосом выговорила та, когда они остались вдвоем у дверей.              — Я тебе об этом сразу сказал.              — Я думала, ты шутишь.              Сукуна ничего не ответил и уже двинулся было к выходу, но заметил, что Алиса пошла в сторону погоста и принялась бродить между старых могил, разбирая полустертые надписи.              Наверное, ее лучше не трогать сейчас.              Ну, Сукуне не привыкать делать все наоборот.              Он подрезал ее на одной из аллей, и она недовольно на него покосилась. Села на корточки перед гранитным надгробием конца XIX века и принялась счищать мох. Сукуна опустился на скамейку рядом, закинул ногу на ногу.              — Будь ты обычным местным, который волей обстоятельств попал в приют и совершил там кражу, лишив за пару недель до Нового года одинокую женщину средств к существованию, я бы наверное отреагировала по-другому. Более остро, думается так, — Алиса отковыряла большущий шмат мха и взвесила его на ладони. — Но я пытаюсь себе представить твою ситуацию — чужая страна, полное одиночество, никаких документов, тотальное безденежье, тебя гонят из приюта, несмотря на разгар зимы, и…              — Наверное, для большинства людей это так себе оправдание.              — Это ни для кого не является оправданием, — отрезала Алиса. И тут же смягчилась: — Но понять становится немного проще.              Сукуна молча смотрел на нее, невыносимо красивую в лучах уходящего солнца, с руками, перемазанными пылью и землей, с ногтями, под которые забился высохший мох и лишайники, и думал, какой же он идиот.              И еще везучий уебок.              — Пойдем, — она поднялась и отряхнула колени. — Иначе я тут надолго застряну. Знаешь, сколько мы с Катюхой часов оттусили на кладбищах, прогуливая школу?              Во дворе была колонка, и Алиса тщательно вымыла руки, вычистила ногти. Сукуне же все не терпелось отсюда уйти — его злили все эти калеки, нищие и убогие. Он по-прежнему не мог относиться к ним… ну вот как относился к Виту. Все так же презирал их за слабость — многие приютские валили свои проблемы на алкоголь, но тот никогда не прыгал людям в рот сам. Нет ничего проще, чем найти крайнего и ткнуть в него пальцем, свалив ответственность со своих плеч.              — Например, посвятить свою жизнь мести всему миру за то, что тебя не приняли в родной деревне и в собственной семье, да? — прошелестело за спиной, и Сукуна вздрогнул.              — Это другое, — почти не разжимая губ, шепнул он.              — Разве? Ну как скажешь, дитя.              У этих мудаков в балахонах воистину редкий талант грамотно накинуть говна на вентилятор.              — Пойдем, — потянула его за руку прохладной и влажной ладонью Алиса, и Сукуна вздохнул с облегчением, сжав девичьи пальцы. — А то Сандар уже скоро приедет. И… знаешь, ты молодец, что осознал свой дурной поступок и исправил, но…              Сукуна закатил глаза. Походу, для нее всегда есть какое-то «но» — даже в этом идиотском его порыве исправить последствия собственной дури.              — Наверное, лучше ей не знать, что эти деньги ты заработал, играя в покер, — и Алиса подмигнула — лукаво, без капли осуждения.              — Я об этом даже не задумался, — буркнул Сукуна.              Проходя через ворота, Алиса задержалась в арке, хмурясь и пытаясь снова разобрать скрытые все под той же зеленью мха слова. Сукуна, пока жил здесь, никогда не обращал на них внимания, а Алиса все силилась прочитать, шевелила беззвучно губами. Не получалось.              — Простите, — поймала она за локоть проходившего мимо служителя храма, одетого в рясу. — А что здесь написано?              — Дни человека — как трава; как цвет полевой, так он цветет. Пройдет над ним ветер, и нет его, и место его уже не узнает его. Псалтирь, псалом Давида.              И, уважительно склонив голову, поспешил дальше по своим делам.              Алиса провела пальцами по щербатому камню, бережно вымела седину паутины из желобков барельефа, сдула высохшее тельце мотылька. И вдруг повернулась к Сукуне, уже начавшему зевать.              — А на какой цветок я похожа?              Он поперхнулся.              — Умеешь ты, Арису, вопросы задавать.              — И ставить тебя в тупик? — хихикнула эта бестия. Он угрюмо кивнул. — Нет, вот серьезно. Просто и без объяснений. Так на какой?              — На хиганбану, — не задумываясь, ответил Сукуна. Алиса подняла брови в немом вопросе. — Без объяснений.              Они вышли с территории. За их спинами осталось здание церкви, трапезной, приюта, погоста. Майский воздух дрожал вечерней прохладой, детским смехом, басами из проезжающих машин.              — А я? — вопрос вырвался раньше, чем Сукуна успел его обдумать и, разумеется, не задавать. Карие глаза обдали теплом и вперились в точку на асфальте.              — На одуванчик, — Алиса тоже не сильно-то раздумывала над ответом. Настала очередь Сукуны непонимающе дернуть бровью.              — И почему это? — кисло уточнил он. — Самый беспонтовый цветок.              — Ничего ты, Рёмен Сукуна, не понимаешь, — встав на цыпочки, Алиса смахнула что-то с его волос и слегка поправила их. — Одуванчики — крутые ребята.              Снова коротко глянула на асфальт, улыбнулась и заспешила вперед, махая рукой — разглядела машину Сандара.              Сукуна потряс головой. Хрен поймешь эту девчонку. Одуванчик у нее, крутой, блин.              Он порыскал перед собой взглядом — что до этого так зачаровало Алису?              Через крохотную трещину в асфальте упрямо и несгибаемо тянулся к уходящему солнцу одуванчик.                     Алиса смеялась над рассказами Аюны с работы, мяла в руках пакет с таблетками, глядела в окно на надвигающуюся на город ночь, и ей казалось, что этот мрак гонится именно за ней. Плечи и загривок холодила мысль о том, что уже с завтрашнего дня у нее начнется совсем другая жизнь. Еще сложнее, еще тяжелее, еще беспросветнее. Раньше Алиса это просто бы приняла, быстро задушив в себе тоску и обиду — жертвенность стала привычкой и неотъемлемой частью личности, но за последние пару недель в ней что-то сместилось, и теперь, кусая в кровь губы и безостановочно вращая звездочку на кольце, она думала о том, что это несправедливо — впереди целое лето, ей всего девятнадцать и, кажется, у нее появились друзья и… парень? Но всякая радость перечеркивалась бытовухой, больно толкавшей в грудь подальше от веселья и душившей колючей проволокой. Алиса страшно любила бабушку, честное слово! Но как же ей хотелось просто жить, а не быть придатком к бабушкиной, уже обреченной и почти подошедшей к концу, жизни.              Неблагодарная ты мразь, Алиса. Бабушка всегда была единственным взрослым человеком, который тебя любил.              — Алиса, все хорошо? — встревоженно обратилась к ней Аюна. — Ты уже пару минут глядишь в окно с отсутствующим лицом и даже не участвуешь в наших беседах.              Она натянула на лицо улыбку и попыталась включиться в разговор, но получалось плохо.              — Нормально все будет с бабулей, — вдруг сказал Сандар, кажется, догадавшись о причине ее нервозности. — Знаешь что? Я тебе завтра утром помогу ее забрать. Надо будет только придумать, как ее спустить по лестнице, а там уже в машину погрузим.              — Я попросила у соседей старую простенькую инвалидную коляску, у нас в деревне живет парализованная, — до нее не сразу дошел весь смысл слов. — Подожди… серьезно? Нам же завтра в ночь, а я утром поеду, ты не сможешь выспаться.              — Досплю днем, — отмахнулся Сандар. — Или это… энергетики, во!              — Кофе с колой отличная штука, — посоветовала Аюна. — Я когда думала поступать и готовилась к экзаменам, держалась только на этой убойной смеси.              — А почему не поступила? — подалась к ней Алиса.              — У мамы резко ухудшилось состояние, и я не могла ее бросить, — Аюна сказала это спокойно, без капли горечи, давно смирившись со своей долей, и Алисе это состояние было отлично знакомо.              — Ничего, когда-нибудь поступим. Вместе! Выберем вуз и как наведем там шороху, — она даже себе никогда до этого не признавалась, но мысль получить высшее — пусть даже и не в Репинке — все еще манила. Аюна аж засияла.              — Будет здорово.              И в машине словно стало теплее и светлее. Один Сукуна сидел, сгорбившись и сложив на груди руки с сердитым видом.              — Слышь, че кислый такой? — отыскал его в зеркале заднего вида Сандар. — День просто заебатый — и поработали хорошо, и отдохнем щас нормально. Вон, дорога уже свободная, погода неплохая, катаемся с ветерком.              Тот что-то пробурчал и отвернулся к окну. Алиса хотела взять его за руку или подвинуться ближе и прижаться, но внутренняя чуйка подсказывала ей — не надо. Иногда этого манула просто не стоило трогать.              Уже на выезде из города Сандар затормозил у крохотной шашлычной. Ничего не объясняя, выскочил из машины и вернулся уже с двумя пакетами, из которых аппетитно тянуло маринованным луком и приправами.              — Алиска, есть мангал? А пофигу, есть, нет — кирпичи сложим и разведем в них огонь. А шампуры у соседей попросим!              — Аха, ты что, собрался шашлыки жарить? — уставилась на него Аюна. Сандар расплылся в широченной улыбке, отчего глаза совсем превратились в щелочки.              — Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались и все такое, — и покосился на Алису. Та слабо улыбнулась, понимая, зачем это все.              Когда они доехали до Малоохтинки, Сандар не позволил Сукуне уползти к себе — припряг по полной. Пока они искали шампуры и нанизывали на них мясо, Алиса нарвала зелени под окнами — та все-таки выросла, и теперь у Лидвинских был и укроп, и петрушка, и кинза и даже два вида базилика и мята. Выкатился Вит, с любопытством наблюдая за приготовлениями, и ему тоже нашлось задание — протереть начисто стол и лавочки и на стол кинуть клеенчатую скатерть, а лавочки застелить пледами. Аюна резала салат из свежих овощей, Алиса расставляла посуду.              — Смотрите, че соседи дали! — восторженно пропыхтел Сандар, тащивший старый и закопченный, но крепкий еще мангал. Отыскал глазами курившего в саду Сукуну и махнул ему: — Слышь, братан, помочь не хочешь? Эта падла не тяжелая, но неудобная просто жуть!              Тьма недовольно шипела, отступая под натиском затрещавших в утробе мангала дров. Алиса включила гирлянду, и ночь окончательно сдалась, осталась за пределами беседки, угрюмо норовя куснуть за бок тех, кто выходил оттуда в сад.              Вит удивительно легко поладил со стеснительной Аюной, и они вместе теперь сидели в уголке и что-то обсуждали. Сандар учил Сукуну премудростям готовки мяса на открытом огне, а тот слушал со скептичным видом, прикурив сигарету прямо от тлеющего полена.              Алиса раскладывала по тарелкам молодую картошку с зеленью и маслом и думала о том, что хоть в этих поздневесенних, уже почти что летних посиделках, и была толика горечи, но она все равно была до глубины души благодарна Сандару за этот спонтанный праздник.              Запоздало вспомнила про колонку и вытащила ее на улицу, подключила телефон и принялась листать свою музыку. Не то, не то, не то. Слишком агрессивно, слишком печально, слишком…              — О, сойдет, — неожиданно по экрану тапнул палец с черным ногтем, и соловьи стыдливо умолкли, отказываясь соперничать с Дэйвом Гааном. Алиса подняла голову и утонула напрочь, потому что быть настолько красивым совершенно противозаконно.              — Личный Иисус, — пробормотала она, и Сукуна иронично вздернул бровь.              — Что-что?              — Ну… песня же так называется, — торопливо пояснила Алиса. — Personal Jesus.              Тот оскалился — но как-то совершенно не по-злому, скорее насмешливо или озорно. Посмотрел на колонку, проследил взглядом трещину на корпусе и нахмурился.              — Подожди. Это та самая?              — Та самая, — восьмое марта, лужи под ногами, шумные подростки, кирха, танец. И снова Depeche mode. — Станцуем еще раз, м?              — В другой раз. А то тут кое-кто от зависти умрет.              Они уставились в разные стороны: Алиса метнулась глазами к Виту, Сукуна — к Сандару.              Он уже отошел к мангалу, где Будаев разливал в высокие бокалы пиво, а до Алисы только сейчас дошло.              Сукуна не сказал «нет».              Сукуна сказал «в другой раз».              Сидеть почти вплотную к нему на глазах у друзей было странно. Непривычно. Приятно. Да и в целом сидеть в компании друзей было для Алисы прежде неизведанной величиной. Собраться с коллегами несколько раз в год — да. Собраться вдвоем с Катей в кафе и потом ругаться, кто закроет общий счет, потому что обе хотели это сделать — тоже да. Собраться за одним столом вот так спонтанно, без предварительного обсуждения и выстраивания целого плана… вау.              Это же настоящий подвиг, когда вы все взрослые и работающие люди со своими проблемами.              Даже Вит, хоть и не был взрослым, но работал и тоже имел свои проблемы.              — А можно мне немного пива? — с самым невинным видом внезапно спросил этот маленький гремлин, и Алиса задохнулась от возмущения. Чуть не сдохла окончательно, когда Будаев кивнул и заполнил свободный бокал примерно до середины.              — Сандар! Ты… Виталий, а ты сейчас отправишься спать! У него всесоюзная олимпиада на носу, а он решил уйти в отрыв!              — Да че ты, а. Ну не кипишуй, — заулыбался Сандар и ободряюще хлопнул по плечу приунывшего было Вита. — Во-первых, пацану надо расслабиться, не все ж сидеть над задачами и тестами. Во-вторых, ну устал он от твоих йогуртов, хочется чего-то посерьезнее. В третьих — пусть лучше попробует хорошее пиво в дружеском кругу, чем нахлебается какого-нибудь паленого дерьмища тайком с пацанами на гаражах.              — Сандар, тут нет гаражей, — немножечко захотелось его стукнуть. В первую очередь потому, что он был прав, и Алисе это не нравилось. Не нравилось и то, что ее младший брат так стремительно взрослел: вот уже и черты лица заострились, и первый пушок робко пробивался на подбородке и щеках, и безвозвратно поломался голос. Только сейчас до нее дошло, что Вит последние несколько недель звучит не как мальчишка-подросток, а как молодой мужчина.              Господи, она же вот только его на руках нянчила! Сопли ему вытирала, от запаха подгузников кривилась! А он туда-сюда и поступать будет экстерном, совсем большой стал…              «Лидвинская, стоп», — одернула Алиса саму себя. — «Ты ведь даже не пила сегодня, откуда вся эта лирика?»              Она покосилась на свой бокал с багрянцем вишневого компота, понюхала. Тяжело вздохнула: компот, как же. И сколько бокалов вина она в себя залила, даже не заметив этого?              — Смотри, тут есть это, острый соус! Специально для тебя купил! — Сандар толкнул бутылочку к Сукуне и заржал. Тот ответил кислющим, как крымская алыча, взглядом.              — Я тебе этот соус сейчас засуну в…              — Крышечку перед этим не забудь отвинтить, — посоветовал Вит, которого явно унесло с непривычки. Он громко рыгнул, Сандар расхохотался, даже Аюна, прикрыв лицо ладонями и завесившись волосами, тихонько засмеялась. Сукуна отвернулся, но Алиса успела увидеть, как на тонких губах выплавилась искренняя улыбка. Хотела было сказать брату, что ей стыдно за его поведение, но вспомнила, как сама впервые в жизни попробовала алкоголь — на пару с Катей, еще в неполные тринадцать лет. Разгар летних каникул, дача со старыми скрипучими полами, рассохшимися ставнями и застекленной верандой, они, оставшиеся без присмотра на выходные, гроза — и бутыль настойки Катиного дедушки. Ароматной, на апельсиновых корках, легкой-легкой: пьешь и не хмелеешь.              А потом кааак…              Господи, как же им обеим потом было плохо, и как же им обеим потом досталось от взрослых.              Читать мораль и ругаться Алиса передумала и присоединилась к общему смеху.              — Короче, раз речь зашла про остренькое… — Сандар откашлялся и тут же прыснул. — Сорян, столько лет прошло, а до сих пор смешно. В общем, однажды наша эжы, бабка, отходила хворостиной Аюнку до кровавых полос на жопе.              — Вот это хохотач, конечно, — покачала головой Алиса, но Будаевы переглянулись и, к ее удивлению, действительно дружно загоготали.              — Это зачин, — пояснила, улыбаясь, Аюна. — Дальше самая соль.              — Я уже не помню, че там было-то, — подхватил Сандар. — То ли сестра напроказничала, то ли что-то не сделала и на речку сбежала с девчонками — а это середина лета, красота — ну и эжы, у которой мы тогда жили, разозлилась. Нам тогда было… ну лет восемь-десять, дети, в общем. И вот этот деть, — он потрепал Аюну по гладким густым волосам. — прятался в сарае зареванный после хворостины. Ну и я сам чот разозлился на эжы за такое, и решил отомстить. А бабка у нас шибко к еде относилась бережно после голода в деревне еще в ее детстве, ну и всегда все подъедала. Даже если это было невозможно есть — однажды она навернула две банки просроченной тушенки, чтобы ее не выкидывать. Ох и знатно она тогда продри…              — Ахай, — укоризненно одернула его Аюна. Вит пьяно захихикал.              — Кгхм, да, что-то не то, — Сандар задумчиво почесал бровь. — А! Вот, значит, росли у бабушки в огороде перцы острые, огонек вроде назывались. Такие, мелкие, но жгучие! Короче, мал клоп, да вонюч. Эжы их любила в суп чуть-чуть добавлять, в соленья всякие для пикантности, ну и всякое такое.              — Кажется, я знаю продолжение этой истории, — расплылась в улыбке Алиса.              — Дааа. Я сорвал, кажись, пяток перчиков и бросил их в бульон для бухлеора. Это наше блюдо такое бурятское, — пояснил он непонимающему Виту. — добротный наваристый бульон, мясо на кости — говяжье или баранье, ну и для нажористости некоторые добавляют лапшу там, или картоху. Бабка вот любила лапшу домашнюю сыпануть от души. Короче, я выщелкнул момент, когда бульон уже закипел и вся пена была собрана, и это значило, что часа полтора мясо просто будет вариться — ну и бросил туда эти перчики, предварительно размяв их в ступке, чтобы семена обязательно в бульон попали, в них же типа вся острота. А потом, естественно, вытащил все, что удалось собрать, пока ба не заметила.              — Ты забыл важный момент, — добавила хихикающая Аюна. — Ты сделал это в последний день пребывания у нее, почти перед самым приходом мамы, чтобы нам самим не пришлось есть это адское варево.              — Точно-точно, — прыснул Сандар. — Потому что иначе от уличного сортира действительно ничего бы не осталось! В общем, к тому моменту, как за нами вернулась мама, эжы уже проклинала меня последними словами, потому что сразу поняла, чьих рук это дело. Ну а нам-то что, мы домой ушли! А бабуля, по словам матери, неделю этот бухлеор ела, материлась и костерила нас, на чем свет стоит — но не вылила его, ибо поступать так с едой грех. И знаете что? Больше она Аюну не била, — и надулся от гордости. Аюна же погладила брата по плечу и прижалась к нему щекой.              — А я… — Вит, покрасневший то ли от пива, то ли от смущения, чуть катнулся взад-вперед в кресле, сцапал добротный кусок шашлыка с общего блюда и, сунув его целиком в рот, принялся пережевывать.              — Ну, — поторопил его Сандар. — Сказал «але», так говори и «оп».              — Пацан, не томи, — Сукуна отодвинул подальше блюдо с мясом, потому что Вит потянулся за еще одним куском. — Ты — что?              — Однажды перевел все часы в доме на два часа назад, чтобы мы с родителями не успели на поезд к морю. Потому что иначе Алису снова оставили бы дома совсем одну, — неуверенно выговорил тот, разглядывая свои неестественно худые коленки.              — Так это был ты? — вскинулась Алиса. — Мне потом такую взбучку устроили! Родители решили, что это сделала я из обиды, а я тогда думала, что это был какой-нибудь дурацкий сбой!              — Ага, сбой. Телевизор показывает только белый шум, на моем ноутбуке, отцовском компьютере, всех телефонах и часах — неправильное время. Конечно сбой, сестрен, — Вит посмотрел на нее лукаво и тут же стушевался: — А я не знал, что тебя потом наказали…              — Правильно, потому что уехал сюда, к бабушке, раз не вышло с санаторием на побережье. А я осталась в городе в наказание и все лето решала дурацкие задачи по химии, раз получила трояк в году.              — Так твой план увенчался успехом? — нетерпеливо хлопнул Вита по плечу Сандар. — Вы опоздали?              — Ага. Правда, если бы я знал, что сестре за это прилетит, я бы честно признался во всем, — понуро сообщил Вит.              — Тебе бы не поверили, решили бы, что ты меня выгораживаешь, — отмахнулась Алиса, давя закипающую злость. В то лето ей даже с Катей видеться запретили, и та приходила тайком, пока мать с отцом были на работе. — Ты как вообще до такого додумался, а?              — Не сердись, — жалобно протянул Вит. — Я хотел, как лучше, и мне ужасно надоела эта нелюбовь к тебе. Я уговаривал их взять тебя с нами в санаторий, правда уговаривал. Они сказали, на это нет денег, ну и я решил, что так не пойдет.              Алиса устало выдохнула и ткнулась взглядом в бархатную темноту сада. Хотела до этого пристыдить брата, а теперь у самой горели щеки. И как она могла столько лет сомневаться в том, что Вит всегда был на ее стороне?              — Как можно настолько не любить своего ребенка? — сокрушенно покачала головой Аюна.       — Легко, — отозвались в один голос Алиса и Сукуна. Переглянулись и быстро отвели взгляды друг от друга.       — Я хочу двоих детей, — задумчиво продолжила Аюна, вычерчивая на опустевшей тарелке узоры зубчиком вилки. — И хочу, чтобы никому из них даже в голову бы не пришло, что кого-то мама любит больше, а кого-то меньше.              — У меня будет трое пацанов, — тут же начал загибать пальцы Сандар под насмешливое «пфф» Сукуны. — Все отслужат в армии и будут заниматься борьбой, у всех будет хорошее образование — я-то сам никакого вообще не получил, сразу после школы двинул из Кяхты сюда на заработки. Последней родится девчонка, и будет из своего бати и старших братьев веревки вить, а я буду, постаревший, усатый и в растянутых трениках, выходить с ружьем к ее ухажерам, чтобы даже дышать в сторону моей жаахан басаган не смели.              — А я не могу иметь детей. Но это ничего, я стану крутым айтишником с большой зарплатой и смогу позволить себе целый дом малышни из детского дома, — мечтательно проговорил Вит, подперев голову ладонью.              И все трое дружно уставились на Алису и Сукуну.              — Ну, а вы? У вас сколько будет детей? — бесцеремонно спросил Сандар. Алиса подавилась, у Сукуны, кажется, все татуировки на лице изморозью покрылись.              — У нас? — честное слово, это не специально получилось, что они снова заговорили в одно и то же время и с одинаковой интонацией!              — Ну.              — Нисколько, — отрезал Сукуна. — Мелюзгу я приемлю только в трех видах: копченом, жареном и запеченном.              Все засмеялись, но сам Сукуна сидел с непроницаемым лицом, будто и не пошутил вовсе. Алиса подумала, что в целом прямо сейчас этот вопрос не то что не актуален, но даже неуместен: сначала бы со своей жизнью разобраться, а уже потом планировать чужую. Да и непонятно было, получится ли у них хоть что-то серьезное. Поэтому она присоединилась к Сукуне, высказав исключительный скепсис относительно этой темы. И, кажется, ни Аюна с Сандаром, ни Вит так и не восприняли ее слова всерьез.              Парой часов позже вся еда оказалась съедена, пиво, вино и компот выпиты, Будаевы уехали — Сандар перед отъездом еще раз напомнил Алисе, что завтра утром заедет за ней — Вит укатился в дом, и беседка опустела. В ней по-прежнему горела гирлянда и негромко играла музыка в колонке, и раньше у Алисы защемило бы сердце от этой тишины и пустоты, потому что закончившиеся праздники у нее с детства ассоциировались с чем-то ужасно грустным. Как в старом, еще семидесятых годов, мультфильме «Щелкунчик», когда дом сперва полон гостей, смеха и веселья, переливается яркими огоньками елка, все танцуют под Вальс цветов, а потом сцена сменяется, Новый год проходит, дом сиротеет и одиноко лежит под темной елкой в темном зале брошенный Щелкунчик.              Но сейчас в углу беседки сидел Сукуна. Он смотрел на лампочки гирлянды и курил с видом человека, которому настолько безразлично все вокруг, что если прямо сейчас через деревню пронесется товарняк, он даже головы не повернет.              Алиса знала, что это не так. Сукуна умел смеяться, поддерживать беседу — пусть и сам никогда ничего о себе не рассказывал — быть не душой компании, но органичной ее частью. Раньше она сама бы в это не поверила, но каждая их общая встреча напоминала ей о том, что ее сосед, в общем-то, тоже обычный человек.              Хорошо будет, если выяснится, что он и сам это понимает.              Она подошла к нему и села рядом — настолько близко, что чувствовала голой кожей тепло его тела.              — Холодина. Решила свалиться с простудой в преддверии лета? — спросил он, все так же не глядя на Алису. Видимо, имел в виду короткие рукава ее футболки.              — Так согрей, — Алиса сама не знала, откуда в ней сегодня эта смелость взялась. То прошлась перед Сукуной в прозрачном топе, то ляпнула, что они однажды переспят — при мысли об этом волоски на руках встали дыбом то ли от уровня собственной наглости, то ли от предвкушения — а теперь еще и это. После каждого такого действия и заявления, поданного с максимальным спокойствием, внутри на самом деле разливался стыд: никогда ведь так себя не вела, никогда такого не говорила, всегда держала себя на цепи, не позволяя лишнего, хотя внутри варилась от собственного желания. С Сукуной, который Алисе казался олицетворением свободы, она и себя ощущала свободнее — но чертова неловкость все равно оставалась с ней и всякий раз щедро раздавала подзатыльники.              Тот медленно повернул голову и прошелся по ней неторопливым изучающим взглядом.              — Да ты сегодня в ударе.              — Как и ты, — нашлась она. — Еду мне свою отдал.              — Кто ж виноват, что ты все мозги себе отоспала и забыла свою.              Ткнувшись носом ему в теплую шею, Алиса глубоко вдохнула. Ей казалось, она даже чувствует, как подрагивает вена под кожей.              — Прекрати, — потребовал Сукуна и отодвинулся. — Ты и так сегодня весь день тестируешь мои границы на прочность.              — И как? Великая японская стена уже дала слабину, или нет? — поинтересовалась Алиса, отмечая про себя появившийся в красноватых глазах блеск — не пьяный, но совершенно дикий, первобытный, как обещание близкого пожара.              — Поверь, Арису, ты не захочешь это проверять, — сообщил Сукуна, снова отодвинувшись. Алиса, напротив, придвинулась ближе. Еще, еще — и вот она уже загнала его в угол лавочки. Если куда и бежать — то только перепрыгнув через нижнее ограждение беседки. — Твою мать, да что на тебя сегодня нашло?              Ей снова стало стыдно. Вспомнились и родители, вечно уворачивающиеся от ее жадных рук, пока Алиса не повзрослела и не научилась сжимать ладони в кулаки каждый раз, когда хотелось обнять маму и папу, и Олег, с самого начала недовольный ее излишней тактильностью. Вроде с Сукуной в прошлый раз на кровати Вита (господи, стыдно-то как, младший ведь братишка!) нормально пообжимались, но что, если она и тогда перегнула?              Вино резко отпустило, цвета вокруг поблекли, даже гирлянда словно потускнела. Алиса потерла глаза, ощущая навалившуюся усталость, и подумала, что пора бы уже ложиться — раз завтра ей не светит нормально отдохнуть перед сменой, придется выспать из этой ночи все, что можно.              — Хороший получился вечер, — она изо всех сил старалась не подавать вида, что на самом деле расстроилась. — А теперь мне надо пойти поспать, иначе завтра на работе я просто умру.              Сукуна не ответил. Выбросил окурок, смахнул пепел с колен на пол и ушел к себе. Алисе казалось, в его следах остаются кристаллики инея — таким повеяло холодом.              Она, в противовес своим словам про сон, сидела в опустевшей окончательно беседке еще минут десять. Слушала лес и резкие крики лис, доносящиеся оттуда, видела тени сов, бесшумно носящихся над деревней, курила. Когда решила все-таки уйти в дом, то, потянувшись к выключателю гирлянды, обнаружила там телефон. Свой, старый, с треснувшим экраном.              Сукуна забыл.              Она нехотя поплелась к его дому, постучала. Тот не открывал минуты две, и Алиса решила, что он уже спит, хотя видела тусклый свет в окне. Можно было оставить телефон прямо на пороге — все равно никто не украдет.              Дверь распахнулась так, что Алиса еле успела отскочить в сторону. Сукуна смотрел на нее каким-то абсолютно воспаленным взглядом, глаза неестественно сверкали, на висках блестели капли пота, грудь тяжело и быстро вздымалась.              — Тебе плохо? — встревожилась Алиса. Начала судорожно вспоминать, есть ли у нее в аптечке хорошее жаропонижающее, когда ее бесцеремонно сгребли в охапку и затащили внутрь. — Что ты…              Кажется, из легких выбило весь воздух — и совсем не от грубого почти-что-удара спиной о стену, а от горячих губ, щедро рассыпа́вших по шее и ключицам то поцелуи, то укусы. Запрокинув голову, Алиса ошалело смотрела в беленый потолок. Понимала, что утром проснется с засосами, но…              Как же ей сейчас было плевать.              Разница в росте мешала — и Сукуна неудобно наклонился, и Алисе пришлось встать на цыпочки, упершись пятками в стену. Черные волосы текли сквозь подрагивающие пальцы: зарыться глубже, сжать у самых корней, оттянуть, чтобы взглянуть в лицо, и сгинуть в топи из расплавленного золота — мягкий теплый свет лампы отражался от глаз Сукуны, и он выглядел почти ненастоящим, почти божеством. Алиса обхватила скулы ладонями, обвела татуировки большими пальцами, поцеловала его. Хотелось медленнее и бережнее, но планы Сукуны с ее явно расходились: он тут же прикусил ее губу, толкнулся языком в рот, стиснул ладонями талию так, что стало не хватать воздуха.              Можно было подумать, что это от алкоголя, но он пил сегодня совсем мало.              Сукуна был не пьян, а…              В темечко стукнуло смущение пополам с неловкостью — будто Алисе снова шестнадцать, и она, целуясь с мальчиком, впервые почувствовала его эрекцию.              Нет, кажется, к мысли про «переспать» она все еще не была до конца готова. Не то чтобы ей нравился долгий период платонических отношений, но в прошлый раз все случилось так быстро и почти без ее воли («Коть, ну ты ж понимаешь, что я мужик, а мужикам это необходимо? Если не ты, то другая. Я просто тебя предупредил, а там решай сама»), что в этот раз Алисе хотелось действительно решить все самой. Тогда, когда она захочет, так, как она захочет, там, где она захочет — а не в прокуренной девятке с гнилым днищем, тихонько всхлипывая от боли и общей унизительности момента, который должен был стать особенным, но стал вместо этого тем, который она особенно не любила вспоминать.              Алиса так думала, убеждала себя, приводила все новые аргументы, почему близость прямо сейчас — плохая идея, но гормоны все сильнее туманили рассудок, отгоняя рациональные мысли подальше в уголок. Гормоны и долгое отсутствие секса. Давно махнула рукой на то, что они коллеги, работают в одном отделе, и отношения между ними будут неуместны, а теперь и последний бастион здравого смысла грозил пасть. После очередного долгого влажного поцелуя, Алиса обнаружила себя запустившей под чужую футболку ладони и подумала, что еще немного — и опьянеет заново уже без вина, и в таком состоянии ей, в общем-то, и впрямь будет плевать на все — где, когда и как.              Главное, что с ним.              Она свела бедра, чувствуя влагу в трусах — ни дать ни взять кошка гулящая. Соски неприятно терлись о синтетическую сетку топа, того самого, в котором она утром собиралась на глазах у Сукуны. Пальцы одной руки жадно исследовали чужую спину, гуляя по острым позвонкам и касаясь лопаток. Пальцы второй выглаживали грудь и живот, пересчитывали ребра, цепляли подушечками соски, обводили пупок. Костяшки на пробу скользнули по дорожке волос к резинке штанов, и Сукуна глухо заурчал, прижал Алису к стене теснее, накрывая собой. Она чувствовала бедром его член, до одури заводилась от мысли, что он ее хочет, и была опасно близка к тому, чтобы начать стягивать с него футболку. Конечно, уже несколько раз видела все эти татуировки, мышцы и бронзу гладкой загорелой кожи, но всякий раз либо издалека, либо вскользь, быстро, не до того. Сейчас впервые можно было никуда не спешить, рассмотреть его, зацеловать до распухших губ, впечатать ладони в горячее тело, отгоняя прохладу этого вечера, и Алиса за малым не потянула вверх хло́пок, пропахший костром, но Сукуна не позволил ей этого. Опередил: стиснув оба ее запястья одной ладонью, прижал их к стене над головой Алисы с такой силой, что стало больно: не вырваться и даже не пошевелить руками. И сам задрал ей футболку сразу до самой шеи, чтобы никакой недосказанности. Она слабо охнула, пытаясь вывернуться — вроде уже и не была против, а вроде и опять все за нее решили, первую начали вытряхивать из одежды, не спросив на этот счет ни мнения, ни разрешения.              Мысли резко прояснились, и Алиса отчетливо поняла, что все-таки она не хочет. Нет, конечно хочет, но точно не так. И не в этот вечер: завтра дома будет бабушка, и правильнее было бы думать только об этом.              Окончательно удалось прийти в себя, стряхнув остатки наваждения, когда Сукуна отпустил ее запястья, просунув одну ладонь под ткань джинсов и трусов и сжав ягодицу, а второй рванул пуговицу и молнию, одновременно укусив Алису прямо через сетку топа. Нет, серьезно — ладно укусы во время поцелуев, но сосок-то за что?              — Подожди, подожди, подожди, — она с усилием надавила на плечи в чернильных узорах и все-таки вырвалась, вытекла из рук Сукуны, одергивая футболку и застегивая джинсы. — Не… сейчас.              Он смотрел в ответ мрачно, тяжело, и Алисе на секунду стало не по себе. В глазах, в эту минуту почти черных из-за тусклого освещения и сгустившихся теней, вдруг вспыхнула такая ледяная злость, что она испуганно отступила к стенке, вжалась в нее так, что на спине наверняка проступил рисунок обоев. Тут же успокоила себя: ей нечего бояться, характер у Сукуны непростой и все такое, но ведь не станет же он брать ее силой?              Конечно, не станет.              — Зачем тогда пришла? — недобро спросил он. Алиса протянула телефон. Сукуна убрал его в карман, не отрывая от нее жадного взгляда. Изучал лицо, фигуру, блуждал глазами по телу. И в противовес этому взгляду явно через силу произнес:              — Беги отсюда, пока не пожалела.              Толкнул дверь, и повеяло прохладой, запахло росистой травой и ночью. Алиса не спешила уходить, рассматривая своего соседа так же, как он ее.              Сукуна, кажется, стремительно терял остатки терпения.              — Вали! — рявкнул он, и она дернулась, отступая к выходу мелкими шажками, совершенно не готовая к такой его ярости — и опасаясь повернуться спиной, будто перед ней был дикий зверь. Потихоньку, осторожно, чтобы половицы не скрипели под ступнями с нервно поджатыми пальцами…              Прохлада улицы уже почти приняла ее в свои объятия, когда Сукуна цапнул ее за руку.              — Перегнул, — отстраненно, почти безэмоционально сообщил он, избегая ее взгляда. Больше не выглядел ни возбужденным, ни взбешенным.              — Перегнул, — согласилась Алиса. — Мне понравилось начало и совершенно не понравился финал.              Сукуна медленно, словно раздумывая, кивнул. Хватка вокруг ноющего запястья ослабилась, но отпускать он не спешил. Алиса сделала шаг навстречу, погладила по скуле.              — Не делай так больше, пожалуйста. Я не хочу тебя бояться.              За сменой эмоций на татуированном лице было непросто уследить, но удалось разобрать удивление, горечь и насмешку — а затем вернулась прежняя непроницаемая маска.              — Ладно.              — Я пойду спать, завтра очень насыщенный день, — и уже собралась уйти в майскую ночь, покурить напоследок в одиночестве и заползти на диван, но паскудное, мелочное любопытство все-таки пересилило. — Слушай… а… что ты представлял? Ну, когда меня у стены…              Сукуна клыкасто и хищно ухмыльнулся, в глазах снова заплясало жидкое золото, мешаясь с пламенем.              — Как ставлю тебя на колени.              Внизу живота сладко потянуло. Вот только пару минут назад был почти что животный страх, а теперь снова подступило возбуждение.              Пришлось с силой прикусить нижнюю губу, чтобы не дать себе окончательно уплыть. Сукуна коснулся большим пальцем укуса, и Алиса высунула кончик языка, тронула шероховатую подушечку. Зрачки в багряных глазах затопили радужку почти до краев, будто он поставился героином — и палец плавно толкнулся ей в рот.              Блять. Она ведь должна была уже докуривать сигарету и мечтательно смотреть в сторону дивана. Вместо этого все опять пошло к такой-то матери. Вместо этого Алиса, словно забыв о недавнем испуге, теперь смотрела Сукуне в глаза и облизывала, посасывала, прикусывала палец с черным ногтем идеальной формы.              — Ставишь меня на колени — и? Продолжай, интересно же, — слегка невнятно выговорила она. Добивать — так и его за компанию.              Ухмылка стала шире, кадык дрогнул, взгляд окончательно потемнел. Голос потек горячим медом — зазеваешься и обожжешься, не выберешься, застрянешь, как глупое насекомое в янтаре:              — Наматываю твои волосы на кулак — чтобы не вырывалась и не дергалась, а вела себя послушно, — он вытащил палец из ее рта, размазал влагу по губам. Дышать стало тяжелее, словно шею перехватили ремнем, а затем Сукуна и впрямь положил на нее ладонь и слегка сжал. — И насаживаю тебя до самого горла. Чтобы по подбородку стекала слюна, из глаз слезы пополам с тушью, чтобы ты давилась и кашляла — и все равно принимала полностью.              На секунду в голове снова затуманилось, внутренняя поверхность бедер стала неприятно липкой. Алиса почти была готова толкнуть Сукуну внутрь, чтобы они не стояли на пороге в пятне света, словно на огромном ростовом портрете, закрыть дверь плотнее — и воплотить его фантазию.              Б — бабушка, б — больница.              Б — блядство.              Стыдно. И мерзко от самой себя.              — Однажды я это устрою, обещаю, — Алиса вырвала себя из марева отвращения к себе, погладила запястье по черным широким линиям. Затем освободилась от хватки на шее, встала на цыпочки и прошептала на ухо: — Вот тебе маленький факт обо мне: я умею делать глубокий минет. До самого горла — как ты и хочешь. Оясуми, Сукуна.              Облизнув мочку уха, так и не нашла в себе смелости взглянуть в глаза после своих бесстыдных слов. Шмыгнула за дверь — и была такова. Ни разу не оглянулась, но шла, судорожно вспоминая, заряжен ли сатисфайер. Впрочем, даже если нет — без разницы. Алисе сейчас хватит всего пары минут, и она кончит даже от собственных пальцев.              Ей казалось, что она и глаз толком не сомкнула, а утро уже навалилось и задышало в лицо росистой свежестью. Завернувшись в белый мамин халат, как в погребальный саван, Алиса варила кофе в турке и зевала, зевала и варила. Чуть не упустила момент, когда тот начал выкипать, в последний момент сняла его с плиты. Переливая в чашку, широко зевнула: ночь хоть и пролетела незаметно, но оказалась преимущественно бессонной. После быстрой дрочки Алиса не вырубилась, как обычно это с ней делал поздний оргазм, а вертелась несколько часов с боку на бок. Диван вдруг стал неудобным, пижама — колючей, тело — чужим. Слишком жадным до прикосновений и ласки, слишком отзывчивым и требовательным. И жадность эта телесная и ласка нерастраченная уверенно гнали стыд прочь.              Алиса отпила кофе. Замерла, погоняла во рту, обжигая щеки и язык. Проглотила — будто кислота по пищеводу прокатилась.              Кофе был идеальным.              Личный всадник Апокалипсиса в ее жизни, горевестник, надвигающаяся беда.              Этот день совершенно точно станет для Алисы адом.              С этой мыслью она собиралась, с этой мыслью ехала в больницу, отвечая Сандару невпопад, с этой мыслью обнимала бабушку, морщась от откровенно неприятного запаха от ее тела и злясь на персонал, на себя и на весь мир. Бабуля смеялась над скрипучими колесами инвалидной коляски, одно из которых то и дело заедало и не прокручивалось, радовалась тому, что едет домой и предвкушала, как выпьет сейчас большую кружку кефира, а Алиса слушала ее, фальшиво натянув уголки губ, и беспрестанно ждала пиздеца. Ждала его, пока застилала свежим бельем постель бабушки, ждала, пока везла ее в баню — попросила Сукуну растопить ее, раз ему все равно не спится и нечего делать — ждала, пока делала бабуле массаж от пролежней, которому ее научила медсестра. А бабушка была как-то по-особенному весела сегодня, частушки пела, Вита то и дело гладила по волосам, сетуя, что теперь не может его обнять по-настоящему, Алису просила приготовить супчика пожирнее, с потрошками. После полудня Алиса потихоньку расслабилась — может, не сработает в этот раз? Вон какая бабуля сегодня живая!              К вечеру она начала неспешно собираться на работу. Сложила в рюкзак форму, собрала тормозок, подготовила термос с кофе — на этот раз не идеальным, с чуть ощутимой горчинкой передержанного напитка.              — Алисушка, — раздался слабый голос из спальни, и она насторожилась, замерла, только что ушами по-звериному не прядая: голос бабушки ей не понравился. В нем было что-то неправильное. — Внуча, мне чегой-то нехорошо.              Следующую четверть часа Алиса провела, носясь по дому с тазиком, полным холодной воды со льдом, и с блистерами жаропонижающих. Температура держалась как стойкий оловянный солдатик и упрямо карабкалась вверх по ртутному столбику, несмотря на обтирания и компрессы и игнорируя ибупрофен. Бабушку знобило, она тянула на себя одеяло — Алиса отбирала его, чтобы не куталась. Плед тоже убрала — положила на край кровати, но дотянуться туда бабушка с парализованным телом уже не могла и хныкала по-детски тонко, чуть хрипловато, будто простыла, с каждой минутой все сильнее впадая в беспамятство. Вскоре Алиса стала для нее не внучкой, а мамой, а заглянувший в комнату сонный Вит, который теперь перед вечерней подготовкой к олимпиаде всегда спал пару часов, был наречен противным соседским Петькой.              — Алис, я звоню в скорую, — сообщил брат, оценив масштаб бедствия. Она в общем-то и сама собиралась это сделать, но от помощи не стала отказываться.              В скорой заявили что свободных карет нет и им придется подождать по меньшей мере пару часов — далеко ехать, людей мало и вообще, что вы хотите от лежачей пожилой женщины после инсульта? Алиса, услышав это по громкой связи, от души выругалась и набрала мастера смены.              — Дим, я сегодня на б/с, бабушке худо, — заявила она сходу вместо приветствия. Ожидала справедливого возмущения, потому что до начала рабочей ночи оставалась пара часов, и искать человека ей на замену было негде, но Дима отнесся с пониманием и пожелал сил.              Температура больше не росла, но оставалась высокой. Бабуля металась в бреду, пела обрывки песен, представляя себя на вечерницах, плакала над гробами сына и невестки, вела в первый класс то Алису, то Вита, копала картошку вместе с деревенскими девками и ругалась на бестолкового мужа. С концами перемешались ее зрелость и старость, и Алиса, слушая бессвязные лепетания, понимала, что этот разбитый калейдоскоп склеить уже никак не получится.              В дверь стукнули, Вит сообщил, что откроет.              — Что, снова проспала? — раздался из коридора недовольный голос, и брат сбивчиво объяснил Сукуне, что случилось. — А. Ну… я говорил, долго ваша бабка не протянет.              — Я в тебя сейчас чем-нибудь кину, — пообещала Алиса, не глядя на вошедшего соседа, но чувствуя спиной его присутствие. — Езжай без меня, я Диме уже сообщила, что сегодня не выйду.              — Понял.              Она боялась, что сейчас Сукуна попытается выдавить из себя какое-нибудь неискреннее сочувствие, и от этого станет неловко им обоим, но тот внезапно неуклюже потрепал ее по волосам и ушел, не сказав ни слова. Алиса ткнулась лицом в подрагивающую ладонь бабушки, комкающую простынь, и зажмурилась, чувствуя под веками горячую влагу.              Гребаный идеальный кофе.       Сандар зевал во всю пасть и скреб двухдневную щетину, таращась на собственное невыспавшееся табло в зеркале шкафчика. Вокруг стоял гомон, крепко пахло по́том и нестираными носками — два автобуса из разных концов города приехали сегодня одновременно, и теперь в раздевалке было не протолкнуться. Переодевшись и швырнув скомканную футболку в недра полки, Сандар завернул за угол — там был шкафчик Сукуны. Тот уже был в форме, чистой и пахнущей кондиционером, будто он не отпахал в ней вчера дневную смену. Как всегда идеально выбрит, с идеально уложенными волосами.              Хуй бесячий.              Но ладно, ниче такой.              — Погнали завтра на треню, а потом по пиву? — Сандар нагло оттолкнул в сторону стажера, все крутившегося около Сукуны и пытавшегося втирать ему дичь про то, что татуировки есть грязь на теле. — Слышь, съеби по-братски, да. Видишь, он тебя даже не слушает.              — Я слушаю, — хмыкнул Рёмен. — Слушаю и думаю про себя «Ну и херня».              Пацан оскорбился, что-то буркнул и ушел, хлопнув дверью раздевалки.              — Треня и пиво… да можно, — задумчиво потер Сукуна шею. Закинул на плечо рюкзак и пошел на выход, Сандар — следом. В толпе девчонок в коридоре силился рассмотреть Алису, но ее тут не оказалось.              — Че, как там Алиска? Бабулька у нее бойкая сегодня прям была, всю дорогу песни пела, — Сандар ни секунды не жалел, что пренебрег ради этого сном — Алиса поблагодарила его тысячу раз и пообещала проставиться за помощь, еле отвертелся. Еще он с подруги с такой непростой житухой магар не брал.              — Да помирает походу. Бабка, не Арису, — видимо, Рёмен по лицу Сандара понял, что ляпнул что-то не то. — Не будет сегодня Лидвинской.              Сандар чуть ли не клещами вытащил из него подробности и теперь шел, скребя затылок. Как так-то, только же утром все было хорошо!              — А ты тут че тогда делаешь? — спросил, когда они уже дошли до цеха. Сукуна уставился с явным непониманием. — Вот ты тупиздень, я с тебя валяюсь. У твоей девчонки бабушка умирает, а ты на работу притащился.              — Мне-то какая разница, — фыркнул Сукуна. — Мне до этой Агафьи дела нет.              — А до Алисы? Или тебе и на нее насрать?              Сукуна остановился, исподлобья глядя на Сандара. Красноватые глаза угрожающе прищурились, линия подбородка в черных полосах заострилась.              — Боюсь-боюсь, — пихнул он его в плечо. — Толстокожий ты, Сукуна. Я бы сейчас все отдал, чтобы той зимой Аюнка одна с умирающей мамкой не оставалась.              — Так это и твоя мать была, — Рёмен смотрел на него, как на идиота. Сандар смотрел в ответ точно так же. Встали, как два барана, прямо посреди цеха, и теперь их все обходили.       — А Аюнку все равно жалко. Прикинь в одиночку это тянуть.              — Арису не одна.              — Ага. С братом-инвалидом скольки там… лет двенадцати, четырнадцати? Вот это… — Сандар поискал в своем словарном запасе подходящее определение, почмокал губами. — подспорье, во. Короче, ладно, работай. Сегодня будешь один.              И пошел к столу мастера — придется Диме принять еще одну внеплановую б/с.              — Куда, блять, — воротник туго натянулся, перекрыв доступ кислороду, затрещал шов. Сандар захрипел и вывернулся, чуть не оставив футболку в чужой ладони. — Че задумал?              — К Алисе поеду, вдруг ей чего надо будет. Может, за лекарствами метнусь, может, в больницу бабушку отвезу.              — Охолони, — Сукуна оттеснил его плечом и в три шага оказался у стола Димы. Сандар тихо заржал про себя, встав поодаль.              — «Охолони», бляха-муха… совсем обрусел япончик. Правда, лучше бы ему в башку не начитанности вложили, а мозгов, ну и этой, как ее… эм-па-тии, — пробормотал он, наблюдая за тем, как Дима распечатывает лист с заявлением о дне без содержания и Сукуна быстро его заполняет. — То-то же. Кретин размалеванный.              — Сандар, — окликнул его мастер. — Сегодня за двоих работаешь.              — Да я понял, — ухмыльнулся он. Ткнул Сукуну кулаком в плечо: — Ты это… ну, дай знать, че там как. Треня и пиво подождут.              Тот ничего не ответил и молча вышел из цеха, выглядя страшно недовольным — сорвался с работы, остался без денег, еще и на такси сейчас придется тратиться. Сандар покачал головой. Ну как можно быть таким тормозом?              А, ладно. Сам долгое время был не лучше. Ничего, Сандар все со временем понял, и этот поймет… наверное.                     Алиса, вытирая взмокший от волнения и тревоги лоб, пошла открывать дверь, в которую уже дважды настойчиво постучали. Кто-то из соседей? Может, стоит их о помощи попросить?              А о какой помощи-то…              Бабушке просто было плохо. Стабильно плохо. Она засыпала на несколько минут, просыпалась, не понимая, где находится, и упрямо звала Алису мамой. Та уже думала вызывать такси, чтобы отвезти бабушку в больницу, но Вит внезапно оказался против. Причин не объяснял, но чуть ли не ревел и обещал встать в проходе и заблокировать колеса кресла, если Алиса его не послушает.              В принципе, она поняла, почему он не хочет, чтобы бабушка ехала в больницу. Но все ее существо противилось той мысли, которую Вит, кажется, уже принял.              Господи, хоть бы кто сейчас близкий рядом был... не с младшеньким же ей делить эту неподъемную ношу.              Потянув на себя дверь, Алиса окаменела, разглядывая соседа.              — Ты… чего тут?              Сукуна лишь плечом дернул. Выглядел он так, словно сам не до конца понимал, что здесь делает.       Впрочем, сейчас причина не имела никакого значения.       Алиса, чуть не задохнувшись от облегчения и благодарности, встала на цыпочки и повисла у него на шее — вот уж где точно неподъемный груз, со всеми ее проблемами и бедами, неисчислимыми, словно у них был бесконечный респаун в ящике Пандоры. Сукуна не сразу, но обхватил ее руками, поднял выше, оторвав от пола, внес в дом и закрыл ногой дверь.              — Спасибо, — пробормотала Алиса. — Там это… чайник на плите еще горячий.              Снаружи громыхнуло, раскатисто и долго, заурчало, затихая — и тут же громыхнуло снова. В комнате потемнело, и Алиса выпуталась из рук Сукуны, глянула по окнам в кухне. Небо стремительно затягивало чернотой, вдалеке виднелись отсветы молний — а затем на Малоохтинское обрушился ливень. За секунду прибил к земле пыль, превратил ее в голодно чавкающую грязь, размыл остатки дорог. Такой непогоды Алиса не видела уже несколько лет.              — Не знаю, какого ты ждешь от меня участия, но… — она вздрогнула от этого почти что шепота, с трудом различимого за шумом дождя, и оглянулась на Сукуну. Тот стоял в самом центре кухни, спрятав руки в карманы и глядя на нее совершенно непонятным взглядом — то ли пассивная агрессия, то ли тщательно скрываемая растерянность. На секунду во время очередной вспышки молнии Алисе показалось, что сквозь знакомые черты проглянуло другое лицо: древнее, жуткое. Она вздрогнула, потерла плечи ладонями и снова всмотрелась.              Нет. Ничего. Все то же самое.              Тот же Сукуна.              — Просто будь рядом, ладно? Мне страшно, — она призналась в этом раньше, чем успела осознать собственные слова. Реакция была ожидаемой: Сукуна высокомерно усмехнулся. Опустился на стул у окна и скрестил руки на груди.              — Страх — чувство слабых.              — Страх — чувство всех живых организмов с более-менее организованной психикой, — возразил Вит, вкатившись в кухню. — Если ты ничего не боишься, то ты либо бог, либо идиот.              — Он предпочитает совмещать, — Алиса чудом опередила Сукуну с очередной его колкостью. — Божественный идиот.              Он не обиделся. Просто засмеялся ей вслед.              К ночи от прежней Агафьи не осталось ничего. Она махала на Вита слабыми, почти неподъемными запястьями: кыш, незнакомый мальчик… или знакомый? Но все равно не родной. Испуганно водила глазами по сторонам: почему обои другие? Откуда эта кровать? Что с ее лицом и руками?              Упрямо называла Алису мамой.              У Алисы же всякий раз рвалось сердце, когда бабушка начинала говорить почти детским голоском — у старых людей и у совсем маленьких они часто становятся похожи. Она просила то краю́шку хлеба, потому что противный Петька — то есть Вит — все у нее отобрал и сам сожрал, то пушистенького котенка, ведь там у амбаров (которые снесли еще в нулевых) окотилась кошка, и под досками теперь копошатся четыре слепых и пищащих комочка.              Еще — и чем ближе к полуночи, тем это происходило чаще — бабушка просила спеть ей колыбельную.              Алиса не отзывалась, сидела в такие минуты тише мыши, и тогда бабушка начинала петь сама, каждый раз неуклюже спотыкаясь на пятой строке.              Ай баю, баю, баю       Не ложися на краю       Придет серенькой волчок       И укуся за бочок       И потощат во лясок              Дальше память замыкалась, слова превращались в мешанину, таяли дымкой, не давая Агафье собрать их в одно, нанизать как бусины на нитку.              Алиса помнила эту колыбельную от начала до конца.              Не счесть, сколько раз она сама засыпала под нее совсем крошкой в этой самой комнате, пока бабушка пела грудным голосом, и сколько раз, будучи уже старше и взрослее, она просила ее о колыбельной — мотив и голос бабушки успокаивал Алису. Поныне она помнила про жадного волчка, про прилетевших кормиться галушек, про потерявшего душу мужика.              Помнила — и не хотела об этом петь.              Что-то внутри нее точно лупило кулаками по грудной клетке и орало, что это будет не просто колыбельная — а прощание. Споет ее — и на последних словах перестанет биться старое усталое сердце, и больше никогда не поднимутся морщинистые веки, забирая с собой последний лучик света в темном царстве Алисы.              По крыше с новой силой забарабанил дождь, и она все-таки закутала бабушку в одеяло: ей самой стало казаться, что в доме сильно похолодало. Та снова пролепетала «Мама» и попросила водички. Алиса метнулась к графину, но он равнодушно смотрел на нее прозрачным боком — в нем не было ни капли.              Она взяла его с собой на кухню. По пути прошла мимо комнаты Вита — тот вместо подготовки к олимпиаде сидел на кровати, какой-то беспомощный и напуганный, и на сестру смотрел загнанно и разбито.              Так ничего ему и не сказав — да и надо ли? — Алиса дошла до кухни. Лампа там не горела, но она видела на фоне незашторенного окна ладный профиль, ровную спину и зачесанные назад волосы.              — Я включу свет, — хриплым от долгого молчания голосом сообщила она.              — Валяй.              Алиса наполнила графин и жадно отхлебнула сама — горло саднило, будто она долго-долго кричала. Хотя ведь и впрямь кричала, только все внутри, в себе.              — Надо же, еще держится и даже питье требует, — хмыкнул Сукуна.              — Попьет, поспит, а утром ей полегчает. Сварю бабушке овсянку на молоке, сладенькую, как она любит, и тогда…              — И как, помогает? — перебил ее Сукуна. Алиса вздрогнула.              — О… чем ты?              — Твой самообман. Попытки заставить себя поверить в то, что бабка переживет эту ночь.              — Она переживет! — повысила голос Алиса, не понимая, кого здесь пытается в этом убедить — Сукуну или себя. Сзади зашелестели колеса.              — Нет, сестрен. Не переживет.              — Ты-то куда, Иуда мелкий, — в отчаянии простонала она и повернулась к Виту. Осеклась, обнаружив зареванное лицо.              — Бабушка не переживет эту ночь, — уже тверже произнес он, подтверждая все ее догадки: он все понял раньше нее. — Алиса, она весь вечер просит тебя о чертовой колыбельной, так спой ее!              — Сам пой, раз такой умный, — огрызнулась она, чувствуя себя так, словно ее загнали в угол и тычут в беззащитный бок вилами. — Ты ее не хуже меня должен помнить.              — И я помню, — кивнул брат. — Но бабуля меня забыла. Совсем. Либо не узнает, либо считает, что я какой-то Петька. Тебя она тоже забыла, но мамой зовет, ее в тебе видит.              Алиса устало откинулась на стену лопатками.              — Мне кажется, что она умрет, как только я допою.              — И это, наверное, будет… хорошо? Хороший мирный исход.              — Я не готова, — замотала она головой. Сукуна тяжело на нее взглянул.              Ни капли сострадания или жалости.              — Ты и не будешь готова, — негромко сказал он. — Станешь до последнего цепляться за живой труп из собственного эгоизма и страха.              — Не делай вид, что тебе не все равно, — огрызнулась Алиса. — Уж с нашей бабулей ты так и не поладил.              — Мне все равно, — покладисто согласился Сукуна. — Но тебе-то — нет. Твоя совесть позволит тебе тянуть страдания вашей безумной бабки, как жвачку с давно выцветшим вкусом?              Его слова выбили из Алисы последние силы и последний воздух. Она безуспешно попыталась вдохнуть полной грудью — и вместо этого разревелась. Прям по-детски, как в мультиках, когда сопли пузырями и слезы в два ручья — и кулаки беспомощно трут и трут глаза.              Столько готовилась, вспоминала слова Аюны про то, что постепенный уход принять проще, чем внезапный — и все равно в самый важный момент облажалась.              Нельзя никак подготовиться к тому, что тебя выпотрошат наживую и так же наживую сошьют.              — Вот зачем ты ее доводишь? — донесся укоризненный голос Вита. На спину опустилась узкая ладонь. — Она ж и так еле держится.              — Поверь, пацан, пусть лучше эту плотину из говна и палок уже наконец-то прорвет, чем твоя сестра будет и дальше делать вид, что все в порядке. Уверен, ты и сам этому не рад, просто в тебе не хватает безжалостности, чтобы ей честно об этом сказать.              — Ты ужасен, Сукуна, — пробормотала Алиса в собственные колени. Тот коротко, зло засмеялся.              — Я никогда и не делал вид, что это не так. А вот ты, кажется, живешь в притворстве.              — Что? — Алиса уже поднялась, собираясь уйти с графином: и без того задержалась, а бабуля ждет. Но Сукуна умел рассекать словами глотку до самых хрящей — вот и фразой про притворство больно ее порезал.              — Твои же слова, что ты сильная. Зимой еще мне доказывала, подбоченясь и напуская на себя гонор. А теперь, как настоящая сила потребовалась, вмиг раскисла, как земля под дождем, — бросил взгляд в окно, за которым по-прежнему ярилась гроза, и криво усмехнулся: — Или дерьмо. Оно, знаешь, в этих условиях такую текстуру мерзенькую приобретает.              — И на нем очень любят кормиться слизни, — неожиданно ввернул Вит, и Сукуна удивленно осекся. — Алис, ты прости, но я, пожалуй, все-таки на стороне Сукуны.              Оба переглянулись с внезапным пониманием и затем выжидательно уставились на нее, явно ожидая возражений.              Где б еще силы-то найти на возражения эти.              — Я вас услышала, — устало бросила Алиса и вышла из кухни. В спальне напоила бабулю, придерживая ее голову, проверила температуру тыльной стороной ладони — лоб был горячий что кипяток — и медленно опустилась на свою кровать, заправленную свежим бельем. Собиралась сегодня наконец-то спать здесь, на своем месте.              Кажется, не судьба.              — Бабушка, — тихо, безнадежно позвала Алиса. Та посмотрела мутным взглядом.              — А? Где бабушка-то, мам? Нема тут бабушки, она в лес за грибами ушла. Там картошка старая осталась еще в подвале, проросла небось, но на жареху с грибочками-то пойдет, пойдет.              Алиса покачала головой, поджимая губы и глядя в незашторенное окно. Темноту за ним секло молниями, поливало холодной водицей из туч, сгустившихся над деревней, и она с готова была сейчас свернуться в клубочек прямо там, в корнях деревьев, захлебываясь жидкой грязью — лучше уж ей, чем скорбью.       Бабушка снова позвала ее, назвала мамой, и Алиса смирилась окончательно.       Так и быть... она станет мамой умирающего старого ребенка.              Мысленно собираясь с силами — и собирая слова колыбельной воедино, как древнее заклинание, Алиса откашлялась.              — Матушка, ну спой, — совсем детским голоском попросила бабушка, и звездочка на кольце крутанулась с такой силой, что отлетела, порезав краем подушечку. Безучастно глядя на то, как кусочек металла с вкраплениями фианитов прыгает по деревянному полу, Алиса тихо-тихо, немного фальшиво запела:              — Ой баю, баю, баю, не ложися на краю. Придет серенькой волчок, и укусит за бочок…              Край тот — не кровати вовсе, а мира, принадлежащего живому. Когда Алиса подросла, то, вслушиваясь в текст незамысловатой песенки, которую бабуля пела Виту на ночь, однажды спросила, почему колыбельные такие страшные. Тогда-то и узнала, что смерть и сон рука об руку в деревнях ходили издавна.              — Ой баю, баю, баю, потерял мужик душу. Шарил-шарил да нашел, и заплакал, и пошел…              Качаешь зыбку — а утром дитя и не просыпается уже, ушло на ту сторону. Так колыбельные из простого баюканья превратились в ритуал, который одновременно и охранял сон малютки, и готовил к тому, что сон этот мог стать вечным.              — Ой вы деточки мои, сторонитесь темноты. За околицей волчок, он укусит за бочок…              И утащит во лесок. Бабушка и об этом рассказывала: лес — место инициации, место взросления, место, из которого ты возвращаешься уже другим человеком. Так и она повзрослела, заплутав еще девочкой в чаще.              Молния за окном разорвала тьме пустое брюхо, осветив вершины елей. Казалось, что это оскаленная пасть, обращенная к небу. И вот туда Алиса отпускает бабушку?              Все они однажды пройдут через лес в последний раз.              Голос срывался и подводил, но Алиса упрямо пела, еле слышно, чувствуя, как каждое слово будто раздирает глотку в кровь. Бабушка, укрытая одеялом и смежившая веки, сейчас выглядела намного моложе своих лет — разгладились морщины вокруг век и губ, расслабился лоб, смягчилась линия рта. Лицо стало почти симметричным, больше не бросалось в глаза то, как провисла одна его половина. Даже руки, сложенные поверх одеяла, больше не комкали ткань.              Слова колыбельной кончились, но Алиса продолжила петь уже без слов, просто выводила голосом мелодию, как делала когда-то и ее бабушка, видя, что внучка все еще не спит.              Все, что угодно, лишь бы не наклоняться, не касаться руки, которая вот-вот начнет холодеть, не целовать еще пока теплую щеку, не отпускать самый яркий в своей жизни свет.              Дом, дышавший весь этот вечер тяжело и неохотно, через силу, словно замер. Наверное, со стороны он, нахохлившийся под ливнем, напоминал нелепую грузную птицу. Алиса застыла на табуретке такой же нелепой птицей, вытянулась в струну, судорожно вцепившись в сиденье пальцами. Комнаты затопило тишиной — не тикали часы, не скрипели рассохшиеся половицы, не шуршали мыши в стенах. Лишь тоненько всхлипывал в своей комнате Вит.              Гром почти затих, гроза уходила в сторону Рязани. Последний сполох, слабее предыдущих, осветил спальню. Алиса через силу подняла голову, посмотрела сквозь завесу волос.              На лице бабушки был покой.