Глава 20. Кровь, что ты пролил

Как тебе, тело, во век в земле тлеть

А как мне душе далеко идти, тяжело нести

Грехи тяжкия, перетяжкия, муку вечную

© Алина Орлова — Голуби

      Тучи задушили рассвет, едва он попытался согреть первыми лучами солнца замолчавший дом на окраине деревни. Чихнули далеким громом, поплакали слабым дождем — и укутали Малоохтинское в густой туман. О том, что по календарю сейчас уже конец мая, напоминали лишь зеленые деревья и полевые цветы.       Вит сидел у окна и с силой тер пальцами глаза — резало так, словно он подставил их под пескоструйку. Не от слез: их он выплакал ночью, держа бабушку за остывающую руку. От банального недосыпа.       Алиса все еще сидела в их с бабушкой комнате, гладила седые волосы, то заплетая их в косу, то снова расплетая. Сукуна, оставшийся у них, внаглую дремал на постели Вита, скрестив на груди руки и хмурясь во сне. Тишина в доме была не привычная, раннеутренняя и умиротворенная, а какая-то совершенно потусторонне-жуткая.       Ну или Виту так просто казалось.       Он прокатился в кухню, поставил греться чайник. Доехал до комнаты Алисы и бабушки, покачал головой, глядя на сестру. Та все еще возилась с волосами бабушки, водила по ним деревянным гребнем, напевая без слов. Вит посмотрел на нее еще с минуту, раздумывая, затем заехал к себе.       — Сукуна. Просыпайся, Сукуна, — бесцеремонно потормошил он соседа, и для пущего эффекта чуть откатился назад в кресле и с силой врезался в кровать. Ту с грохотом тряхнуло, Сукуна подскочил, бешено уставившись на него. — Извини. Надо уже вызывать полицию и скорую, чтобы они задокументировали смерть бабули. Ну или… что там обычно делается.       — Мне откуда знать? Это ты должен быть на опыте — у тебя ж предки отъехали, причем буквально, — процедил тот. Вит даже не поморщился на его грубую формирулировку.       — Да не знаю я, что делать. Я ж был в коме, пока Алиса и бабушка всем занимались. Даже похороны пропустил. Ты сестру не трогай, — поймал он за рукав Сукуну, уже поднявшегося с кровати и явно вознамерившегося пойти в соседнюю комнату. — Давай сами разберемся, а?       — Чтобы она потом устроила цирк с конями, когда бабку увозить будут? — хмыкнул он и достал из кармана телефон. — Ладно. Твое дело.       Вит наблюдал за тем, как тот листает контакты, тапает на чье-то имя, зажимает телефон между плечом и щекой, расхаживая по комнате и разглядывая ногти. Пожалуй, он никогда еще не был так рад тому, что сосед настолько черствый и равнодушный до человеческого горя: зато в доме есть хоть кто-то, кто может здраво мыслить. Сам Вит чувствовал, что его может размотать в любую минуту — и тогда косы они будут плести уже вдвоем с Алисой.       — Эй, Миша-сан. Это Сукуна. Слушай, тут дело такое, у Арису бабка померла. Че там делать надо в таком случае?       Стрелка часов только подбиралась к пяти, и Миша-сан едва ли планировал такой ранний подъем. Он что-то сердито пробурчал — Вит не разобрал ни слова — затем заговорил более отчетливо:       — Скорую вызывайте. Я сейчас звякну по своим каналам, попрошу ритуальщиков мозги вам не делать, а то пацаны со скорой очень шустро передают данные о свежих жмуриках. Как там Алиса? Подозреваю, что не очень, раз мне звонишь ты.       — Ну, когда я ложился спать пару часов назад, она чесала мертвой бабке волосы, — Сукуна вышел из комнаты и почти сразу вернулся. — Ничего не изменилось.       Миша-сан помолчал.       — Понял. Ладно… приеду в течение часа, сам все оформлю.       И отключился.       — Знаешь что, — довольно оскалился Сукуна, повернувшись к Виту. — Чертовски удобно иметь знакомого мента.       — Едва ли он сейчас того же мнения, — поджал губы Вит, потирая виски: подбиралась головная боль, предвестница близкого приступа. В кухне заверещал чайник. — Ты явно его разбудил.       Судя по всему, Сукуна совершенно не раскаивался в этом. Заварил им чай с таким видом, будто это его чертов дом, и плюхнулся на стул сестры. Вит выпил таблетки — на одну больше, чтобы не дать случиться приступу — и снова потер глаза.       — Мы долго будем делать вид, что там в комнате все нормально? — спросил он тихо. Если честно, у него не было ни одной идеи о том, как убедить Алису отойти от тела бабули.       — В душе не ебу, че делать, — буркнул Сукуна. Понял, что выругался, скосил на Вита глаза. И тут же отмахнулся — мол, плевать, Алиса же не слышит. — Приедет Миша-сан и пусть разбирается.       — Очень взрослая позиция.       — Я не нанимался в ваши няньки, — прошипел тот и отхлебнул чай. — Я вообще еще на смене должен быть.       — Мне казалось, это нормально — помогать близким.       — У меня нет близких, — отрезал Сукуна и звякнул чашкой о блюдце с такой силой, что Вит подумал — фарфор не выдержит. Выдержал.       — А мы тебе тогда кто? — уточнил он. — Ты же зачем-то с работы сорвался к нам.       Сукуна закатил глаза, явно собираясь выдать что-то особо ядовитое, но на полпути передумал и со свирепым видом допил чай. Вит отставил свою ополовиненную чашку и набрал скорую. Там пообещали прислать первую же освободившуюся карету, и он скрипнул зубами — вот нельзя было так же и ночью?       Тут же осадил себя. Общеизвестный факт: к старикам, тем более уже в плохом состоянии, да еще и живущим у черта на куличках, едут дольше всего.       — Ладно, я Алисе скажу, что мы тебе не близкие, — решил Вит все-таки подколоть Сукуну. Тот мгновенно окрысился:       — Так же, как сказал ей, что мне плевать и я вам чужой?       — Ага! — наставил на него палец Вит. — Все-таки задело!       Сукуна злобно рыкнул в ответ и капитулировал из кухни.       Дядя Миша приехал раньше скорой. Вит с любопытством разглядывал помятого сонного мужика, скребущего щетину и широко зевающего во время короткого диалога с Сукуной. Закончив беседу, он подошел и протянул ладонь простым жестом, не заискивая с инвалидом, как это делали многие.       — Здоро́во, Виталий.       — Просто Вит, — он пожал сухую и мозолистую руку, хмыкнув про себя при виде недостертого розового лака на коротких ногтях. — Это же вы мне с таблетками помогли? Спасибо. И за то, что приехали, тоже.       Дядя Миша лишь отмахнулся.       — Да ерунда. Сестра где?       Вит указал в сторону спальни, и дядя Миша, сбросив ботинки, прошагал туда. Были слышны приглушенные голоса, затем Алиса рявкнула и тут же ойкнула и извинилась — и минут через пять они вышли вместе. Как раз подоспела и скорая, и дом наполнился посторонними запахами, звуками, людьми. На Вита и Сукуну, снова задремавшего, теперь в углу дивана, никто не обращал внимания — разговаривали с Алисой и между собой. Когда на носилках вынесли закутанное тело бабушки, Алиса, не прерывая беседы, скосила на него глаза, моментально наполнившиеся слезами. Вит и вовсе малодушно зажмурился: еще насмотрится на похоронах.       — Ритуальщики тебя не побеспокоят, — пообещал дядя Миша, закончив с формальностями и держа в руках заполненные бумаги с подписью Алисы. — Я уже позвонил Толику. Ну… Щелковскому.       — Ты, я смотрю, на близкой с ним ноге, — подошел Сукуна, потирая заспанное лицо.       — Короткой, — поправил его дядя Миша. — Нет, это не так. Просто иногда приходится коммуницировать вне зависимости от моих желаний.       У него зазвонил телефон, и он тут же ответил. Судя по всему, звонила жена.       — Все. Надо ехать. У дочки температура, надо за свечками заехать в аптеку. Детей хрен заставишь пить обычные таблетки. Ты, Сукуна, молодец, что помог Алисе, и мудак, что разбудил своим звонком всю мою семью, мы только мелкую спать уложили.       — Ну ты ж приехал, — и снова ни капли раскаяния в голосе. — Я, к слову, об этом даже не просил. Думал, ты просто объяснишь порядок действий.       — Да… — дядя Миша поджал губы, потер костяшками щетину. Вит подумал, что можно чиркнуть по его скуле спичкой, и та загорится. — Я ж когда-то пошел в ментовку для того, чтобы изменить мир к лучшему и все такое, а оказалось, что ему это не надо, и за меня тут уже давно все порешали. Пока есть такие, как Волков, все бессмысленно. Поэтому… я перестал пытаться помочь всему миру разом и предпочитаю помогать отдельным людям. Ну вот как вам, — он обвел Алису и Вита взглядом. Та смотрела мимо, почти не слушая. И когда он замолчал, тихо произнесла:       — Не надо было ее увозить. Старообрядцы хоронят иначе.       — Есть регламент и закон. Он выше обычаев, — покачал головой дядя Миша. — Необходимо вскрытие, чтобы убедиться, что бабулю не… что это естественная смерть. Ну то есть от болезни и все такое, но не криминал, понимаешь? Это не я придумал.       Алиса лишь скуксилась и отвернулась. Ее лицо спряталось за спутанными волосами. Дядя Миша потрепал ее по плечу, пожал напоследок руки Виту и Сукуне, и уехал.       В доме снова стало тихо. И теперь, когда опустела бабушкина постель, Виту, прикатившемуся в спальню теперь только его сестры стало невыносимо тяжело в груди и нестерпимо жгуче в глазах: больше бабуля не пройдет по дому, шаркая старыми узловатыми ногами, не будет вышивать у окошка, напевая старинные песни. Не погладит его по голове, не поцелует в макушку Алису. Не пожурит их обоих — его за то, что слишком мало спит, а сестру за то, что та слишком легко одевается.       Больше никогда не.       Хлопнула дверь: Алиса поплелась рассказать соседям, чтобы начали подготовку к похоронам.       Скрипнул диван: Сукуна снова лег спать, пока ветер без камней и хата без людей.       Шмыгнул нос: Вит больше не сдерживал подступившие слезы.       Плед. Откуда плед? Алиса что ли укрыла?       Сукуна сел на кровати, широко зевая и потягиваясь от души. Время было уже хорошо за полдень. Дома пахло пресноватым, бессолым бульоном, кисловатым тестом, бабьим горем, густым, как сумерки в ноябре. В кухне кто-то возился, напевая — явно не Алиса, слишком старчески дрожал голос.       — Похоронный причет, — девчонка подошла неслышно, села в ногах, сгорбившись. — А меня выгнали из кухни. Сказали, не дело это, чтобы близкие родственники для покойницы готовили. Вит вообще у соседей на ночь останется. А то дядя Миша сказал, вечером уже можно будет ехать за… телом.       — Пацан что, боится покойницы, что ли? — высокомерно ухмыльнулся Сукуна. Алиса дотянулась до него и мягко шлепнула по затылку.       — Да, боится, и я рада, что он честно мне об этом сказал. До олимпиады пара дней, и я не хочу, чтобы Вит из-за стресса или страха облажался, потому что он себя потом за это сгрызет заживо.       Она была совсем бледной и почти отталкивающе некрасивой с опухшими от слез и недосыпа глазами и покрасневшим носом. Губы пересохли и растрескались, под глазами укрылись коричнево-фиолетовые тени, волосы зажирнились и блестели в свете зажженной лампы — в доме катастрофически не хватало света и он казался темным, как могила.       Могила. Хах.       — Алисушка! А кудысь тесто на хлеб-то потом выкладывать? Есть противень большой, а? — из кухни высунулась Мария и подслеповато прищурилась, разглядывая их. — Ай, смотри-ка, кто проснулся. Дрых как убитый, пока мы тут делами занимались, хоть из царь-пушки над ухом стреляй — не услышит.       — Баба Маша, он до этого всю ночь не спал вместе с нами, — мягко укорила Алиса. — Давайте я вам помогу с поисками, где-то был старый противень…       Она ушла в кухню, закрыла дверь, чтобы не мешать, и голоса стали почти не слышны. Сукуна снова зевнул и откинулся обратно на диван. Ну, вроде немного отдохнул.       Повернувшись лицом в подушку, он глубоко вдохнул. Из его собственной подушки запах Алисы давно выветрился, да и хочешь не хочешь, а надо постельное белье стирать, а тут был настоящий концентрат, хоть упейся допьяну.       Дернулся телефон в кармане, и он нехотя потянулся за ним. Конечно же, Сандар. Ну, лучше уж гордый бурят, чем Владик Волков.       «Че как там все?»       «Завтра похороны»       «О бля. Понел»       Больше сообщений не последовало, и Сукуна убрал телефон обратно. Впрочем, тут же завибрировал телефон Алисы, оставленный ей на подлокотнике. Сукуна глянул на имя звонившего по видеосвязи и скривился.       «Катер»       Он не особо рвался отвечать подружке Алисы, которая разве что в штаны ему не залезла в клубе, но она же все равно продолжит названивать, правда?       — Че надо? — неприветливо проскрипел Сукуна, когда на экране появилось безупречно накрашенное лицо. Девчонка, судя по гримасе, тоже не слишком была рада его видеть.       — Не знала, что ты теперь импресарио Алисы.       — Не знал, что ей нужен импресарио. Вроде как это твоя стезя. Ты же у нас… массовица-затейница, — и едко оскалился. Катя оскалилась в ответ со злобой.       — Короче. Телефон Алисе передай, я по ней соскучилась. О тебе того же самого сказать не могу.       — Взаимно. Арису занята. Или она тебе не рассказывала?       Густые соболиные брови, уложенные гелем, сошлись у переносицы.       — Не скупись на информацию, заюш. А то я что-то вечно все последняя узнаю.       — Бабка у нее умерла, завтра похороны.       Катя ахнула, прижав ладонь ко рту.       — Бабушка Агафья? Бедненькая моя лапка.       Теперь она выглядела максимально сосредоточенно и серьезно. Кивнула и со словами «Я тебя поняла» отключилась. Сукуна лишь дернул плечом и отложил чужой телефон обратно. Все-то все понимают.       Кроме него.       — Тоже мне, драма, — буркнул он, откинув голову на спинку дивана и глядя в потолок. — Люди мрут каждый день.       В конце концов, нет ничего банальнее и естественнее, чем смерть. Любое твое действие, пока ты дышишь — это всего лишь попытка заполнить пустое пространство между колыбелью и гробом.       Дом заполнялся людьми: соседки ахали, охали, плакали. Ругались на Алису за то, что не позвала среди ночи батюшку отпустить бабкины грехи, ругались за то, что отдала тело скорой на вскрытие, ругались за то, что та не знала, где лежит какой-то смёртный узел. Пришла древняя злобная манда, дальняя родственница старосты — Сукуна с ней с самого начала был не в ладах, а как начал заглядывать к Лидвинским, то она и на Алису окрысилась. Начала орать на нее за то, что не чтит законов старообрядцев и деревенского уклада жизни, гроб не подготовила, в ночь молитвы не читала. Сукуна сидел на диване, все так же откинув голову на спинку и слушал с закрытыми глазами, как девчонку чихвостит эта сука, морщинистая, как изюм, и злобная, как мелкая шавка, как ее пытаются успокоить другие жительницы деревни, собравшиеся в кухне вокруг плиты, точно макбетовские ведьмы вокруг котла с варевом, и все ждал, когда же не выдержит Алиса. Когда рявкнет, заткнет, прогонит и хлопнет напоследок дверью, чтобы неповадно было чужому в ее дом соваться со своими правилами.       Алиса молчала.       Сукуна раздраженно скривился. Ну что за девка дурная такая? То дерзит самому опасному человеку в городе, то на собственной территории стоит, засунув язык в жопу, и послушно глотает оскорбления.       — Ладно, блять, — пробормотал он, рывком поднимаясь с дивана и стараясь не обращать внимания на то, как щелкнули позвонки, не готовые к таким резким движениям после нескольких часов блаженной дремы. Вошел в кухню и прищурился, обведя взглядом разыгравшуюся драму: на плите выкипал бульон, на столе, припудренном мукой, скрючилась дохлыми бледными червями нарезанная лапша, в огромной кадке на буфете пузырилось под марлей густое, ароматное тесто на хлеб. Но казалось, про еду все разом забыли, переругиваясь со старой грымзой. Увещевания кончились, пошли едкие колкости.       Алиса не принимала участия в ссоре. Стояла у окна, разглядывая стену леса. Сукуна подумал, что если сейчас окажется, что она втихую ревет, он точно ей подзатыльник отвесит.       Слез не было. Только равнодушие — с таким смотрят мертвые глаза животного, забитого на охоте, пока с туши сдирают шкуру и примеряются, как бы получше разделать мясо.       — Снова дождь собирается, — не своим голосом сообщила она, не отводя взгляда от верхушек елей, почти цепляющихся за низкие облака. — Утонем завтра в грязи, пока доберемся до погоста.       — Эй, девка, ты оглохла что ли, спрашиваю? — раздалось за спиной. — Гроб не подготовила, одежду не нашла, стоит истуканом у окошка, видами любуется! Ну до чего дрянь безалаберная, а!       — А и заткнись же ты, Нюра! — рявкнула бабка Фекла. — У девоньки горе, а тебе лишь бы соли в раны насыпать. Кстати, соль… бульон посолить… ай-яй-яй, выкипает!       — Девоньке плевать, — отозвалась Алиса, продолжая смотреть на лес. — Что мне эта ее горькая водичка, когда я яду уже хлебнула. Но буду признательна, если вы захлопнетесь, баб Нюр. А еще лучше уйдете. Голова от вас уже болит.       Та аж рот распахнула от такой наглости, а Сукуна широко ухмыльнулся.       — Ты ее слышала, — и подтолкнул ту в сторону выхода из кухни. — Тебе тут не рады, дверь сама найдешь.       Подумал — сейчас соседки возмутятся, что он к ней так неуважительно. Но нет, его поддержали.       Стоило закрыться двери за сгорбленной старушачьей спиной, как та снова распахнулась, отскочив от стены, затопали тяжелые ноги по половикам коридора. Это оказался Никита Савельич, староста.       — Дочка, соболезную, — потрепал он Алису по плечу. — Ну ничего, вон, смотри, как бабоньки наши тебе помочь взялись! Ты иди отдохни пока. А ты, сынок, пойдем-ка со мной, — и поманил узловатым пальцем с толстым желтоватым ногтем Сукуну. Тот вздохнул и нехотя отлепился от стены — только занял удобное положение, ну какого хрена, спрашивается?       Накинул куртку, обулся и двинулся на улицу вслед за старостой. Пахло непросыхающей сыростью, зеленым луком с грядок Алисы, жирным черноземом с распаханных и уже засеянных полей, молодой хвоей.       — Помощь твоя требуется, — пробасил Никита Савельич.       — Вам?       — Да и мне тоже. Но больше Алисоньке. Вон чего сколотить надо, понял?       Он привел его в свою мастерскую. Там, в свете тускловатых ламп, на длинном верстачном столе лежали обструганные некрашеные доски.       — Это то, что я думаю? — уточнил Сукуна. — Если что, я не умею делать гробы.       — Ты и беседок прежде не ладил, но справился ведь, — усмехнулся в седую бороду старик. — Справишься и сейчас. По-хорошему бы нам бревно какое большое да выдолбить его, обтесать по краям и выстелить свежей соломой, да не так уж все давно, даже в наших-то деревнях. Так что сладим с тобой гробинушку сосновую, а завтра с утреца и голбец сколотим. Стружку, гляди, собирай, не разбрасывай почем зря — жинка моя потом ее в подушку под голову Агафье зашьет.       И протянул фуганок. Сукуна снова тяжело вздохнул и покосился в сторону своего дома. Там лежала шлиф-машинка, купленная в порыве прежде неведомой ему хозяйственности. Староста же явно собирался делать все вручную, по старинке, хотя современные инструменты были в его мастерской.       — Зачем руками-то? — поморщился Сукуна и провел по дереву. Полетела стружка, закручиваясь в тугие спирали, сильно запахло свежей древесиной и смолой. — Провозимся до позднего вечера.       — Нет, сынок, раньше успеем, — уверенно сообщил Никита Савельич. — Сейчас еще мои подойдут да помогут. А руками — оно всегда ценнее, с каждой каплей пота и крови туда душа вкладывается.       Сукуна лишь пожал плечами — ну пусть будет так.       — Алиса оценит, поверь, — прогудел старик, стукнув его крепкой ладонью по спине. — Вот увидишь, завтра узнает, что ты свою руку приложил, и посмотрит на тебя другими глазами.       День прошел муторно и тускло. Алиса слонялась по дому, не зная, к чему припасть — от всех хлопот, связанных с похоронами, ее мягко отстранили, попросили только найти все-таки смёртный узел. Перерыв весь бабушкин шкаф, она заглянула на самый верх и там нашла небольшой чемодан из фанеры, куда была сложена завязанная в узел одежда темно-синего, почти черного цвета. Она позвала бабу Машу и показала ей это, и та одобрительно закивала, перебирая вещи: платок на голову, безыскусное, но крепкое платье, чулки и трусы, и ночную рубашку. Все было новым, не ношеным, и отчего-то обязательно темным — выбивался лишь платок из белого-белого хлопка. На самом дне сундука обнаружился и аккуратно сложенный саван, и тапки — почему-то слишком большие для бабушкиных крохотных ног.       — Это, внучка, чтобы удобнее ходить было на том свете, когда ноги у покойника распухнут, — спокойно объяснила баба Маша. — А одежда темная, потому что Агафонюшка старой померла. Смёртный узел-то лет с пятидесяти готовить порой начинают, и чем моложе человек, тем светлее одежда. А чем больше годков, тем темнее становится содержимое. Агафья мне как-то рассказывала, что раз пять точно пересобирала узелок-то свой.       Алиса слушала, но не слышала, и толком не понимала, что именно ей говорят. Механически отыскала остальное необходимое для положения во гроб — гребень, нательный крестик бабули и ее лестовку, которую та перебирала в пальцах во время молитвы. Топилась баня — как только привезут тело, можно будет его обмывать. Алиса пыталась помочь хотя бы с этим, напрашивалась с женщинами, но те довольно резко выпроводили ее из собственной бани со словами что не дело это, родного человека обмывать да обряжать.       Даже в кухне ей все еще не было места как хозяйке.       — Отдыхай, деточка, отдыхай, — гладила ее по волосам баба Фекла, закончившая перемывать посуду. За ее спиной проголодавшиеся Сукуна и Вит внаглую уплетали суп прямо из кастрюли. — Покамест и мы отдохнем, на сегодня закончили.       — Да я и не устала, — пробормотала Алиса.       А затем провалилась в кроличью нору.       — Эй! Эй-эй, прием, — хлопнули ее по щеке. Кажется, Вит. Причем звучал он испуганно и встревоженно.       Алиса растерянно заморгала: свет казался излишне ярким, звуки — чересчур громкими. Она с трудом, еще не до конца осознав произошедшее, села, чувствуя под лопатками чужую руку и не понимая, почему лежит на полу.       — Внученька, да ты чего ж это? — заворковала над ней баба Маша. — Взяла да в обморок хлопнулась, нас всех перепугала!       — Э… ну я… — перед глазами снова на миг потемнело, но Алиса больше не отключилась. Просто обвела непонимающим взглядом соседок, Сукуну, Вита.       — Алисушка, — деловито прошагала в кухню дородная тетя Наташа, сунула в руки стакан сладкого чая. — А ты когда ела-то в последний раз, диточка?       Алиса честно попыталась вспомнить. Не получилось.       — Кажется… прям так, чтобы нормально… пару дней назад.       Женщины и старухи заголосили, забормотали. Кто-то всплеснул руками, одна из соседок обратила внимание на кастрюлю с супом.       — Да что ж это такое делается? — возмущенно тарахтела тетя Наташа, пока в одну тарелку с золотистой каймой наливали суп, а на вторую накладывали картошку, соленья и нарезанное крупными кусками мясо. — Два мужика в доме — и ни один не уследил, что девка голодом себя уморить решила!       — Два? — переспросила Алиса. Судя по каменным лицам брата и соседа, они тоже недоумевали.       — Ну да! — возмущенно проговорила баба Стеша, выплывшая из-за спин товарок. — Так вот эти же лободырники. Так бы обоим и навешала тумаков! Ладно парнишка колясочник, но уж ты-то, здоровый крепкий лоб, дивчину свою что ли накормить не мог, а? Ай, стыдоба!       Алиса, несмотря на полную абсурдность ситуации, чуть не засмеялась в голос, глядя на Сукуну. На его лице чудесным образом смешалось возмущение пополам со смущением.       Ближе к вечеру позвонил дядя Миша и сказал, что можно ехать в морг. Пока Алиса тряслась на ухабах в соседском уазике, единственное, о чем получалось думать — это о том, как она благодарна этому человеку. Нет, серьезно, ладно соседи, многие из которых знали ее бабушку чуть ли не с детства, ладно Сукуна даже, но… дядя Миша? Он оградил ее от приставучих ритуальщиков, и это было без шуток бесценно — Алиса слишком хорошо помнила, как те облепили ее и бабушку, словно стервятники, когда настала пора готовиться к похоронам матери и отца.       Она почти не запомнила ни разговор с сотрудниками морга, ни поездку обратно — картинка перед глазами прыгала, звуки наползали один на другой. Помнила лишь, что все держала холодную и уже твердую руку бабушки, и думала про себя, что на ощупь это как восковая свеча, гладкая и самую малость скользкая. И помнила, как ее пальцы кто-то бережно расцепил, забирая тело Агафьи в баню.       Курить в беседке, прячась от обложного дождя, и слушать заунывный похоронный причет, доносившийся из бани, было как-то… особенно тяжело. В этот момент, впервые за день оставшись совсем одна, Алиса остро почувствовала, как давит на плечи это самое одиночество. Дом, где не было сегодня Вита и уже никогда не будет бабушки, казался ей со стороны совсем мертвым и заброшенным. Нигде не горел свет, не дышала сизым дымком скособоченная труба — конец мая выдался таким неуютным, что Алиса порой по просьбе брата топила печь — изба словно смежила веки и провалилась в дремоту.       Может и вовсе все они здесь призраки, и Малоохтинское уже давно не деревня, а самый настоящий погост?       У Сукуны в окнах тоже было темно — она не знала, чем тот занимался сегодня, но он явно устал и теперь спал. Забраться бы к нему под теплый бок и тоже заснуть, да только сон не шел, да и обряды еще не закончились.       А, нет. Закончились. Вот Алиса сидит в беседке — вот стоит в предбаннике — вот смотрит на бабулю, положенную во гроб в их общей спальне. Весь день казался ей то ли неровно сшитым лоскутным одеялом, то ли разбитым калейдоскопом, и Алиса подумала, что останься она сейчас со своим горем один на один, то совершенно точно не знала бы за что хвататься и что вообще делать. Здесь, в деревне, все в момент беды сплотились и превратились в одну большую семью, бережно передавая Алису и Вита из рук в руки, чтобы хоть немного оградить от навалившейся боли. Возможно, будь у них родители, и относились бы к ним строже, но жители Малоохтинки явно жалели двух сирот — и плевать, что Алиса давно выросла и сама должна была это все тянуть на своем горбу.       Она несмело подняла глаза на бабушку. Ноги, обутые в нелепо большие тапки, саван, под тонкой белой тканью которого просвечивала простая одежда, лестовка на груди, подвязанная платком нижняя челюсть, желтоватое лицо с заострившимися чертами, казавшимися резче и темнее в неярком желтом свете спальни. Родная и одновременно неизвестная ей женщина: Алиса видела бабушку Агафью и одновременно не понимала, что перед ней за незнакомка. Отправился к небесам двадцать один грамм, и забрал с собой все, что казалось Алисе в бабушке привычным. Теперь это было лишь мертвое тело, пустая оболочка, и от этого стало легче.       И одновременно жутче.       Алиса открыла рот — то ли выдавить из себя неловкие слова молитвы, единственной, которую худо-бедно помнила, то ли обратиться к черноте коридора, где ей вдруг померещилось движение и сразу следом — скрип половиц под шаркающими ногами, и в дверь вежливо постучали. Коротко и почти мягко — тук. тук. тук.       Алиса зажгла свет и прошла по коридору, обратив внимание на то, что теперь пол не скрипел — даже под ее собственными ногами. Кто бы это мог быть так поздно? Может, кто из соседей решил проверить, как она, или Виту стало нехорошо, или… а вдруг Сукуна?       На пороге стоял, улыбаясь, Влад.       По затылку расплылся холод, обдал кожу шеи мурашками. Изо всех сил вцепившись в ручку двери, Алиса подумала, не стоит ли захлопнуть ту перед его носом, но задним умом понимала — тогда ей точно конец.       — Соболезную, — не здороваясь, произнес он, поправляя извечные черные очки, и по-хозяйски отодвинул Алису в сторону, проходя в дом. — Узнал от своих источников о твоей бабушке Ане.       — Агафье, — механически поправила Алиса.       — Ну я и говорю, Ане. Хм. Неказистенько тут у тебя. Хотя чисто. Неужели Сукуна так же живет? Его бы в старинный особняк или современный пентхаус, да на огромную постель с десятком подушек…       — Он предпочтет минка и футон, — все так же механически, не задумываясь над сказанным Владом, произнесла Алиса. Он уставился на нее через очки, некрасиво поджав губы.       — Как ты о нем много знаешь, надо же. Я вот — почти ничего. Даже не знаю, что такое минка и футон.       Волков ходил из комнаты в комнату, и когда обошел весь дом, вернулся к Алисе, так и застывшей в коридоре.       — А брата что, нет? — с явным огорчением уточнил он. Алиса качнула головой. — Жаль… хотел познакомиться с мальчиком, так удивительно легко излечившимся от эпилепсии. Просто раз уж ты больше так и не обратилась за таблетками, значит, болезнь прошла, верно?       Пока Алиса пыталась придумать достойную ложь, Влад прошел в кухню и вернулся оттуда минутой спустя, сосредоточенно читая написанное на упаковке эсликарбазепина.       — Смотри-ка, почти полная пачка, — задумчиво произнес он. Отыскал дату изготовления и срок годности и усмехнулся: — И партия другая, чем та, что была у нас. Кто помог? Колись, Алис. Ха, видала, я даже в рифму заговорил!       Язык примерз к нёбу. Не получалось даже проглотить скопившуюся во рту вязкую слюну.       Влад почти любовно провел пальцем по ребру пачки, щелкнул ногтем по названию и с теплой улыбкой повернулся к Алисе. Внутри все моментально покрылось инеем и закостенело: так ласково он смотрел, лишь когда собирался сделать ей плохо.       — Так у кого же ты купила препарат? — склонил он голову набок. Даже снял очки, и Алиса вдруг поняла, что глаза у него неживые, застывшие, будто стекляшки у музейного чучела. — Ну же. Будь хорошей девочкой и скажи мне.       Он сделал к ней пару шагов. Алиса отступила, и в спину ей ткнулся угол стола. Дальше бежать было некуда — только стена. Сползти по ней, закрывшись руками, и мечтать, чтобы это скорее закончилось.       Вот сейчас впервые за долгое время стало страшно не на шутку. В доме никого, кроме них двоих, Сукуна спит, ему никак не позвонить, и помощи ждать попросту неоткуда.       — У кого. Ты. Купила. Таблетки? — чеканно, будто ломая ветку за веткой сухостой, снова спросил Влад.       — Не купила. Мне… отдали.       — О как. И кто же такой добренький у нас? Расскажи мне, Алиса, — улыбка стала шире и безумнее, голубые глаза стали почти прозрачными, зрачки на свету практически исчезли, и от этого Влад сейчас был похож на мертвеца.       — Один знакомый.       — Больше информации, — потребовал он. Мягко, но потребовал.       — Я не могу, — мотнула головой Алиса.       Он ведь тогда наверняка придет за дядей Мишей. Или за его семьей. Или за всеми сразу — зачем мелочиться?       Влад подошел ближе, Алиса вжалась в стену, прикидывая, что в принципе она сможет поднырнуть ему под руку и выскочить из дома. Дальше… разберется.       Не прокатило. Стоило ей скользнуть мимо, как Волков сделал короткую подсечку, и Алиса неуклюже рухнула на пол, больно ударившись коленями. Он сгреб ее за волосы, вынуждая подняться на ноги, и ударил лбом о стену. В голове будто лопнул хрустальный стакан — зазвенело и задрожало под сводом черепа, перемешалось в битую крошку. Над бровью прокатилось горячее, затекло в правый глаз, поползло вниз по щеке кровавой слезинкой. Алиса, дезориентированная от удара, медленно моргнула и пошатнулась. В этот раз Влад не допустил ее падения: с силой вдавил все в ту же стену и вывернул левую руку за спину так, что затрещали кости. Алиса заскулила и тут же заткнулась, прикусив губу. Во рту стало сухо, язык словно увеличился в размерах, вдохнуть стало трудно — будто через горячий песок или колючую ткань.       — Заметь: я предлагал тебе по-хорошему, — скучающим тоном обратился к ней Волков. — Ну так что? Скажешь наконец, или проверим количество кальция в твоем организме?       — Ч-что? — выдохнула Алиса, с трудом понимая сказанное. Волков закатил глаза и страшно напомнил этим жестом Сукуну: столько же было в этом жесте пренебрежения пополам с высокомерием.       — Кости тебе буду ломать, идиотка, — улыбка сползла с острого лица, и наконец прорезался настоящий Владислав Волков: ноздри возбужденно раздувались, верхняя губа жутко подергивалась, как у пса, готового рвать. Даже зрачки и те стали шире: происходящее доставляло ему неимоверное удовольствие. Он наклонился к Алисе и провел носом по ее шее, глубоко вдыхая. — Страх. Страаах… мой любимый запах. Пахнет кортизолом, адреналином и по́том. В подмышках сейчас потоп, да? Одурительно. Лучше любого другого аромата…. кроме, пожалуй, одного.       — Сукуна с тебя три шкуры спустит, — проскрипела Алиса. Ей показалось, что плечевые кости тоже заскрипели. Влад рассмеялся.       — Ты правда так думаешь? Мне кажется, ты переоцениваешь свою для него значимость. Пизда есть не только у тебя.       — Чего? — говорить становилось все труднее. Влад второй рукой надавил на ее голову, вжимая рассеченным лбом в стену и пачкая обои красным. — О чем ты вообще? Мы не спим.       Хватка слегка ослабла, и Влад приблизил к ней лицо — оно зловеще возникло сбоку, и Алиса скосила глаза.       — Вот как, — задумчиво произнес он, словно решая в уме сложную задачу по высшей математике. — Вот как.       Входная дверь открылась, раздались шаги по направлению к кухне. Алиса дернулась, пытаясь вывернуться, и Влад зашипел на нее:       — Не рыпайся!       Впрочем, она уже увидела в дверном проеме Сукуну. Он смотрел на них прищурившись, хмуро — и… кажется, на этом список испытываемых им эмоций заканчивался.       — Легок на помине! Будь другом, подожди снаружи, — почти нежно пропел Влад, вывернув руку Алисе так, что она взвыла, уткнувшись в стену лбом. — Мы тут… общаемся.       Обернувшись, она взглянула на Сукуну с отчаянной мольбой. Он мазнул по ней коротким ничего не выражающим взглядом.       И ушел.       Алиса задохнулась — теперь вовсе не из-за жгучей боли в руке, а от обиды. Она чувствовала себя преданной, покинутой, оставленной на растерзание монстру с приторной улыбкой и бесами, гулявшими под волковской шкурой. Она чувствовала себя полной дурой: доверилась, влюбилась — и проебалась.       Влад терпеливо ждал, пока стихнут ее скупые, тщательно сдерживаемые хныканья — а скорее, просто наслаждался ими от души. Наверное, целую минуту или две. Передышка между физическими муками, чтобы Алиса поглубже утонула в душевных у него на глазах.       — Тихо-тихо, — наконец погладил ее он по волосам, тут же с силой натянув их у корней. — Не плачь, маленькая. Ну не для тебя этот мальчик. Я себе заберу, хорошо? Будет моим верным псом.       — Кстати о псах, — раздался за спиной спокойный, прохладный голос. Ни Алиса, ни Влад не услышали, как Сукуна вернулся. Волков повернулся уже с явным раздражением и зло процедил:       — Рёмен, ты точно понимаешь русский язык? Я же сказал, чтобы ты ждал снару…       Торопливо отпустил Алису и перехватил что-то, метко брошенное в его сторону Сукуной. Звякнул металл ключей.       Что-то еще влажно чавкнуло, шмякнувшись на пол у начищенных ботинок. Алиса всмотрелась и взвизгнула от ужаса, зажав рот.       Это была вырванная с языком нижняя собачья челюсть.       — Ты забыл замкнуть машину со своим питомцем, — сообщил Сукуна равнодушно. — Арису, иди сюда.       Она продолжала в оцепенении таращиться на челюсть. Вокруг нее, впитываясь в трещины дерева и краски, растекалось густое, алое, еще дымящееся. К горлу подступила тошнота.       — Арису! — повысил голос Сукуна, и та словно очнулась, заморгала, глядя на него. Его голос звучал непривычно властно — даже Влад это явно почувствовал, отступил, больше не пытаясь приблизиться к Алисе.       Шаг. Еще шаг. Она обогнула окровавленную челюсть по дуге и встала бок о бок с Сукуной. Дико саднил разбитый лоб, ныли кости в руке.       — Вон отсюда, — все с той же властностью в голосе произнес Сукуна, и лед во взгляде Волкова треснул, обнажая кристально чистое потрясение. Алиса подумала, что, возможно, еще никто прежде не смел говорить с ним вот так.       — Ты… я тебе что, шавка, чтобы вот так меня прогонять? — прошипел Влад, придя в себя. Он подошел к Сукуне вплотную, почти навис над ним — разница в росте у них была не слишком большой, но сейчас казалась ощутимой.       И бессмысленной.       Пока Влад бешено пыхтел, как забытый на плите чайник, и стискивал до крошева безупречно белые зубы, Сукуна даже не моргал. Стоял, сунув руки в карманы, в статичной, но совершенно расслабленной позе, четко давая понять: ситуацию контролирует он, а не Волков.       — Ты убил моего любимого пса, — прошептал Влад. Наклонился, поднял челюсть, не обращая никакого внимания на то, что кровь потекла по кипенно-белому рукаву его рубашки, повертел ее, разглядывая. — Даже с языком вырвал… как ты…       — Я не люблю, когда трогают мое, — голос стал ниже, вкрадчивее, в нем зазвучала обманчивая расположенность. У Алисы же от этого мурашки побежали по спине, и она не сразу поняла, что именно сказал Сукуна.       «Мое»?       — Понимаю, — кивнул Влад. Ярость схлынула с его лица, уступая восторгу, будто переключили невидимый тумблер, и эта внезапная перемена испугала Алису сильнее, чем волковский гнев, заставив мгновенно забыть о сказанном Сукуной. — Черт, Сукуна, ты с каждым разом восхищаешь меня все сильнее! Мне до одури любопытно, к чему мы в итоге придем.       — К тому, что я вскрою тебе глотку? — предположил тот. Губы Влада расползлись в приторной улыбке.       — Или к тому, что я посажу тебя на цепь до конца твоих дней, перед этим скормив тебе… — он протянул было руку к Алисе, но Сукуна сделал неуловимое движение, и Волков шустро отскочил, уже не улыбаясь, глядя мрачно и настороженно. — У тебя… отличная реакция. Но мне, пожалуй, и впрямь пора. Обивке салона теперь явно требуется химчистка. Всего… хорошего. Алиса, еще раз соболезную.       Уже в дверях Влад окинул их последним взглядом, задержавшись на Сукуне на миг дольше положенного, и Алисе до одури не понравился этот взгляд. Ровно как и сказанное Владом до этого — и про цепь, и про то, что он скормит…       Блять.       Алиса судорожно выдохнула, дождавшись, пока на улице заведется мотор, и повернулась к Сукуне.       — Что это было? — прошептала она, сделав шаг к нему. Наступила в кровь и тут же отскочила.       — Ты мне скажи, — фыркнул он и расхлябанно упал на ближайший стул. — Я-то планировал спокойно проспать до утра, потому что задолбался за сегодня, а тут среди ночи приехал Волков, разбудил меня шумом мотора и пошел к тебе, как к себе домой.       — И ты…       — Просто решил убедиться, что ты все еще жива, — хмыкнул Сукуна, но его глаза совершенно не улыбались — он не шутил.       Алиса стянула с ноги промокший от крови носок и брезгливо швырнула его в мусорку. Туда же отправился второй носок — плевать, что чистый и почти новый. Пятно крови она залила хлоркой и накрыла тряпкой, морщась от неприятной смеси запахов. Закончив с этим, она села на соседний стул и уставилась Сукуне прямо в глаза.       — Как ты до этого додумался? Убить его собаку? Это же… совершенно… — она сглотнула кисловатый привкус во рту, как если бы ее снова затошнило. — Дико.       — Мне нужна была демонстрация силы, — пожал плечами Сукуна. — Волков приехал один, без подельников, зато взял с собой псину и не замкнул машину, оставив ключ в зажигании. У меня не было других опций дать Владу понять, что здесь ему не рады.       Алиса слушала его, открыв рот от изумления. Сукуна рассуждал об потенциальном убийстве человека совершенно спокойно, с потрясающим равнодушием, и это напугало ее не меньше, чем поведение Влада. Сейчас в Сукуне было что-то незнакомое ей до этого, чернота, которую то ли он мастерски от нее скрывал, то ли Алиса сама старалась не замечать.       — Боишься? — он уставился на нее все тем же немигающим взглядом, каким смотрел на Волкова. Алиса нервно облизнула губы. — Правильно делаешь. Вот только с такими как он можно бороться лишь их же методами. Грязными, кровавыми и бесчестными.       — Еще немного, и я решу, что ты не пошутил, сказав, что однажды вскроешь ему горло, — гортань сжалась в очередном спазме, и от этого и без того низкий голос Алисы превратился в хрип. Сукуна откинулся на спинку стула и внезапно улыбнулся. В этой улыбке, жуткой, напоминающей оскал, искренности было больше, чем во всех улыбках Влада, вместе взятых.       — Я и не шутил, Арису, — смешливость ушла из голоса, стекла с лица, и осталось лишь сосредоточенное спокойствие. — Я убью Влада.       Алиса смотрела на него и понимала: Сукуна действительно не шутит. Это не тот человек, который бросается словами, и это не те слова, которые можно произнести и забыть. Безвременная клятва: она исполнится не здесь и не сейчас, но однажды непременно воплотится. Это не остановят законы морали, это не предотвратит запуганная милиция, к этому не будут готовы преданные Шершни.       Если, конечно, Влад не оборвет жизнь Сукуны раньше.       От мысли об этом по коже пробрало морозом, и Алиса повела плечами, сосредоточившись на уже сказанном. Ей бы заявить сейчас, что это безнравственно, аморально, неправильно, людей не убивают… но она вспомнила дикий взгляд Волкова, когда тот ходил по дому и искал Вита, и поняла, что его смерть — единственный исход, который она сама готова принять.       Можно сколько угодно шпынять Алису. Можно даже разбить ей лицо и почти сломать руку.       Но хоть один намек на угрозы ее братишке…       — Хорошо, — тихо сказала она. — Меня это устраивает.       Сукуна поднял на нее удивленный взгляд, явно не ожидая такого.       — Ну надо же, — медленно произнес он, чуть подавшись к ней под скрип старого стула. — Я думал, мне придется выслушивать мяуканье, что нельзя убивать людей.       — Влад кто угодно, но только не человек, — покачала Алиса головой. — И… пожалуй, достаточно о нем на сегодня.       Только в ту минуту она обратила внимание, что с правой руки Сукуны, свободно свисающей у самого пола, капает кровь. Под пальцами уже собралась небольшая лужица.       — Это что? — она подошла вплотную, и Сукуна нехотя поднял руку, с тихим шипением боли задрав рукав до локтя. По предплечью были разбросаны раны от собачьих зубов — некоторые совсем неглубокие, почти царапины, некоторые — крошечные озерца, наполненные кровью. Ничего по-настоящему смертельного, но надо зашить. Алиса тяжело вздохнула и полезла в аптечку.       — Думаю, раз это была собака Волкова, можно не переживать насчет бешенства и прочей дряни, — насмешливо сообщил Сукуна и тут же сморщился, когда Алиса щедро плеснула перекисью и вытерла кровь чистой тканью, чтобы было лучше видно края ран. — Зашивать будешь? Хоть умеешь это делать?       — Виту лоб зашила, и тебе руку зашью, — буркнула она. Сукуна протянул палец и ткнул в ее бровь — не прямо в саму ссадину, а около нее, и Алиса отпрянула. — Дурак! Больно же.       — Как же быстро все делалось обратной техникой, — пробормотал он, наблюдая за ее работой.       — Чем-чем делалось?       — Ничем, — отмахнулся он. — Дай перекись и вату, обработаю тебе ссадину.       Когда они оба закончили с ранами и ссадинами друг друга, и Алиса вымыла пол от крови, тихонько ругаясь на то, что это место теперь светлее остальных досок из-за въевшегося хлора, в доме все еще пахло кровью, но теперь гораздо настойчивее ладаном, слезами, пылью из складок смёртного узла. И хорошо бы помнить в первую очередь об этом и о том, что грядет завтра, но что делать, если до сих пор трясет и страшно оставаться одной?       — Побудешь со мной, пока я засну? — странная, наверное, просьба. Но Сукуна лишь пожал плечом — в его случае это чаще всего означало «ладно» — и последовал за Алисой к дивану в гостиной. Она легла набок, прижавшись спиной к спинке, и провела ладонью по свободному пространству рядом с собой. Красноватые глаза вспыхнули раздражением в полумраке комнаты.       — Нам тут места не хватит.       — Было бы желание.       Им правда было неудобно и тесно рядом на старом продавленном диване, пропахшем нафталином и Красной Москвой. Сукуна поморщился явно из-за боли в руке и долго пытался устроить ее удобнее. В конце концов просто уложил ту на талию Алисы. Поморщился снова, принюхиваясь к обивке самого дивана.       — Это духи бабушки, — пояснила Алиса. — Красная Москва.       — А. Так вот о чем говорил пацан, — вдруг усмехнулся он. — И впрямь… парфюмерная бомба какая-то.       Алиса не поняла, к чему он это, но не хотела переспрашивать. Впервые за весь день ей было спокойно — утром казалось, что все эмоции выдавило смертью бабушки, днем словно прибило бетонной плитой из подготовки к похоронам, а на ночь глядя случился Влад Волков. Минуты с Сукуной, порой таким пугающим, но все-таки ставшим Алисе за эти месяцы по-настоящему близким, без шуток казались сейчас благодатью и волшебной передышкой в череде бесконечного хаоса.       Она потянулась к нему, провела кончиком носа по щеке. Прижалась к шее прямо под изгибом скулы, чувствуя мягкую пульсацию артерии. Глубоко вдохнула.       — Ты вроде спать собиралась, — в губы отдалась вибрация, пробежавшая по его горлу. Алисе безумно захотелось куснуть острый кадык.       Заснешь тут, как же.       — Спи, — шепнул Сукуна, и Алиса поймала его дыхание губами, торопливо скользнула языком в рот. Невнятно пробормотав что-то подозрительно напоминающее «блять», он с жаром ответил на поцелуй, вжав ее в спинку дивана, как она до этого вжимала его в стену спальни Вита. Алиса закинула ногу ему на бедра — честное слово, так просто удобнее лежать, и места сразу больше становится! — и неосознанно потерлась промежностью о его пах. Куда-то отступило и саднение над бровью, где уже наливался синяк, и боль в плече, и Алиса, в общем-то, в эту минуту впервые за последние сутки ощутила себя живым человеком, который все еще может чувствовать что-то кроме горя, боли и страха.       Если бы не…       Ай, черт с ним, это бесцветное «что-то» вообще не передавало всей картины того, что рвало Алису в этот момент изнутри. Она горела так, что странно было, как еще не вспыхнули волосы, не прокатилось пламя по гладкой коже, не опалило обивку дивана.       Если бы не…       Сильные пальцы вплелись в волосы и грубо потянули. Алиса вздрогнула, сжалась — вспомнила, как сегодня Волков делал с ней то же самое. Сукуна, кажется, с опозданием, но все-таки понял ее реакцию и отпустил. Она в отместку грызанула его куда-то под ключицу, хрен его знает, куда вообще попала, в неверных тенях все превратилось в мешанину. Тот зашипел, как рассерженный кот, но без подлинной злости.       Ее рука настырно проложила себе путь напрямую от груди Сукуны к низу живота. Алиса с силой провела по его паху, чувствуя эрекцию и кусая губы от желания и любопытства: как это будет? Явно не может быть хуже, чем до этого… вернее, бесцветнее и безвкуснее.       Лучший способ лишний раз напомнить себе, что ты живая.       Если бы не…       Пальцы сжали член через ткань спортивных штанов, ладонь прошлась вверх-вниз, и Сукуна глухо заворчал ей в шею. Алиса оцепенела: она привыкла к полной тишине, нарушаемой разве что сбитым дыханием, ведь для мужчин издавать такие звуки вроде как если не неприлично, то совершенно точно неправильно… но с Сукуной все, что до этого казалось Алисе неправильным, ломалось и воспринималось ей иначе. Или она сама ломалась, превращаясь в другую версию себя?       Она, затаив дыхание, повторила движение. Сукуна прижался всем телом, толкнулся в ее ладонь. Алиса едва не запищала от восторга и уже потянулась к резинке его штанов, прикидывая, что на диване места должно хватить, но не для всех поз, однако для первого раза будет неплохо, и вообще…       — Арису…       Хорошо бы вспомнить, где лежат презервативы, и остались ли они вообще. Чаще всего о предохранении думала Алиса, и чаще всего они с Олегом все же обходились без презиков — ощущения не те, размер не тот и все такое. Но все-таки перестраховаться не будет лишним, потому что…       — Арису.       Тут же с ужасом вспомнила, что не брила ноги уже несколько дней и там наверняка уже частокол. Черт, может стоит быстренько сбегать в ванную и привести себя в порядок…       — Арису!       Она за малым не начала подниматься с дивана, когда ее щелкнули по носу — достаточно больно, между прочим. Алиса стекла по спинке обратно, уставилась на Сукуну с непониманием. Даже в тусклом освещении было видно, что он зол не меньше, чем возбужден. Сукуна сел, поджав под себя ноги, она отзеркалила его позу.       — Ты, думаю, уже заметила, что я вообще ни разу не самых честных правил, — процедил он, глядя исподлобья и пытаясь восстановить дыхание. — Поэтому меня вопросы морали не слишком занимают. Но я на всякий случай напомню, что там, в спальне, сейчас стоит гроб с твоей бабкой. Если тебя это волнует так же мало, как и меня — замечательно, можем потрахаться хоть прям там. Если нет — лучше приди в себя сейчас, чтобы мне не пришлось потом играть роль жилетки, куда ты будешь лить сопли, жалуясь на собственную омерзительность. Ну так что?       Алиса хлопала ресницами, ощущая себя полной дурой. Прям по-настоящему конченой.       — Я… — она взбила над лбом и без того спутанные волосы, обвела взглядом комнату, боясь встретиться глазами с Сукуной. — Я… ну…       Он вздохнул и оперся локтем о спинку, подперев щеку ладонью той же руки.       — Так я и думал. Сначала делаешь, потом думаешь, м?       — Да нет… просто… — Алиса потерла сухие глаза ладонями, пытаясь подобрать правильные слова. — Это всегда казалось мне отличным средством, чтобы хоть немного прийти в себя и… не знаю… сбросить стресс? Тем летом, когда произошла авария… Господи, я до сих пор не понимаю, как тогда не залетела. Кто-то начинает спиваться, когда в его жизни происходит пиздец, а я… — она беспомощно указала рукой на диван.       — Помогало?       — Угу. Без шуток, это работало. Я почти до конца осени жила на допинге из постоянного секса и двух пачек сигарет в день. Без этого моя крыша, которая и так держалась на паре ржавых винтиков, точно бы отлетела. Правда, тогда в соседней комнате не стояли гробы с тем, что осталось от родителей. А сейчас… ты прав, сейчас это было бы безнравственно. И вообще, — она тряхнула головой, и та ответила ей болью в лобной доли. Алиса потерла синяк. — Я так не хочу. Ну… не с тобой точно.       — Если ты ожидаешь шелковые простыни и лепестки роз, то это не ко мне, — скривился Сукуна. Алиса нервически хихикнула. — Но в целом я всегда готов.       — «В целом» — это вообще или конкретно со мной? — вопрос вылетел раньше, чем Алиса его осознала. Она раздраженно сомкнула губы, злясь на себя.       — Конкретно с тобой.       Опа. А вот теперь губы поджал уже Сукуна, тоже выглядя раздраженно и почти что свирепо. Зато Алиса смущенно заулыбалась.       — У нас с тобой всегда все так… нелепо и неуместно, — прошелестела она. — Первые объятия — в бане, пока ты передо мной сидишь в одном полотенце и у тебя из носа кровища хлещет. Первый поцелуй — на прокуренном вокзале, когда у меня вся задница в крови из-за месячных. Боюсь представить, каким будет первый секс.       — Точно не с мертвой бабкой в соседней комнате, — хмыкнул Сукуна. Алиса виновато съежилась, отведя взгляд — и впрямь слишком мерзко с ее стороны сейчас, в эту минуту, думать об этом. — Ладно. Не бери в голову. Ты спать хотела — так засыпай шустрее, и я пойду к себе.       Удивительно, но стоило Алисе устроиться удобнее на диване, как ее разобрало маревной, сильной дремой. Сукуна теперь сидел на полу, привалившись к дивану спиной, и она, засыпая, погладила его по волосам.       — А чем ты сегодня занимался? — невнятно пролепетала она, окончательно проваливаясь в сон. Сукуна что-то ответил, но Алиса уже не услышала.       Сукуна влетел к себе, как будто его гнала сотня духов. Девчонка отключилась как по щелчку, но несколько мучительных минут он все же провел там в ожидании, пока ее сон станет по-настоящему глубоким, и его тактическое отступление не разбудит Алису. Соображать получалось с трудом — вся кровь сейчас бурлила в паху, член упирался в резинку штанов.       Рука сжалась в кулак и бахнула по двери. Захотелось взвыть — шершавое дерево оказалось мстительным и наградило Сукуну за внезапную грубость парой заноз, загнанных глубоко в мякоть ладони.       Ладно. Пока будет вытаскивать, как раз успокоится.       Пинцетом орудовал нарочно помедленнее, щурясь, будто недостаточно хорошо видно. Вот только надежный как швейцарские часы план не сработал. Как бы Сукуна ни пытался растянуть процесс, но в паху по-прежнему болезненно тянуло, стоило вспомнить узкую, но неожиданно сильную ладонь на своем члене — и плевать, что через одежду.       Блять, вот откуда в Сукуне взялось это ебучее пустое благородство? Выросло, как сорняк на пустыре, заколосилось горделивым чертополохом: смотри, что ты, оказывается, умеешь!       Лучше бы не умел. Лучше бы остался таким же, каким был тысячу лет назад. Сейчас бы уже вколачивал девчонку в диван, зажимая ей рот, чтобы не перебудила криками всю деревню. Или не зажимая — пусть слушают и знают, что с ним ей до святости всегда будет далеко, как Сукуне до родного Нихона.       Ладони саднило — не от заноз даже, а от натруженности. Весь день возился с ебучими деревяшками, подгонял доски и забивал гвозди под бурчание старика, дескать, в былые-то времена без гвоздей умели собирать.       Он честно планировал свалиться мордой в подушку и спать до тех пор, пока не придет Алиса и не растолкает его, но походу не суждено. Теперь сон не шел, а стояк не опадал.       Сукуна поджал губы, разглядывая правую ладонь — две мозоли порвались и нещадно ныли. Еще и собака волковская пару раз зубами за предплечье цапнула. На левой руке тоже были мозоли, но в меньшем количестве и в лучшем качестве.       Дрочить левой, когда ты правша. Звучит как пиздец какой-то.       Но, кажется, с вариантами была беда.       Он почти рухнул на кровать с протяжным полустоном-полувздохом. Тени в углах тут же заклубились, становясь гуще.       — Вы в курсе, что вы херовы извращенцы? — поинтересовался Сукуна. — Ладно, если бы присутствовали чтобы мне кайф сбить, но походу вам просто нравится наблюдать. У вас хоть члены есть? Какого вы вообще пола?       Высшие молчали и больше не пытались приблизиться. Он мрачно хмыкнул, раздеваясь — на пол полетела толстовка, следом футболка. Пришлось сесть, чтобы скатать с ног носки и стащить штаны с трусами, на которых уже темнело пятно смазки.       Блять, да когда он уже трахнет эту девицу, чтобы это прекратилось?       Хотя… а кто ему сказал, что потом все прекратится?       Сукуна зло зарычал сквозь сжатые зубы, откинув голову и упершись макушкой в изголовье. Ему сносило башку от запаха Алисы, от ее взглядов, от движений и изгибов, от всех найденных в ее внешности и характере шероховатостей, неровностей, царапин и потертостей — походу, просто сносило башку от нее самой в совокупности вот этого всего. И с чего тогда он взял, что если пару раз ее поимеет, то его наконец отпустит?       Хера с два. Скорее всего, станет еще хуже.       Надо было промолчать. Надо было, блять, прикусить язык, сдернуть с нее шмотки, пропахшие хлоркой, по́том и страхом, вжать в диван всем весом и так отодрать, чтобы ее потом ноги не держали. Кусать в шею, облизывать ключицы, ставить засосы на нежной коже, на самых видных местах. Метить ее своим семенем, как псина территорию, чтобы ни одна тварь больше не посмотрела в сторону девчонки, чтобы отводили взгляды, чувствуя, что это не их, это им не по зубам. Цепляться пальцами за тонкую шею, превращая томные стоны в надсадные хрипы от нехватки воздуха, а в конце поставить на колени и кончить — в рот, на лицо, испачкать рыже-красные волосы, сжимая их в кулаке так, чтобы единственное, куда девчонка смотрела бы — это ему в глаза. Сукуна вспомнил ее обещание — отсосать ему до самого горла, блять, непонятно, как он тогда сдержался и не выебал ее прямо там, прижав лицом к двери. Зажмурился, и под веками вспыхнула бессыдная картинка того, как его сперма стекает из уголка губ Алисы, как она проглатывает, подхватывает каплю пальцами и облизывает их жадно и по-звериному — и смотрит на него, все так же нежно смотрит, с поволокой в темном взгляде.       Он распахнул глаза, зная, что не выдержит этого, но поздно — мир перед ним уже поплыл, низ живота обдало жаром. Сукуна содрогнулся, едва успев пару раз провести по члену ладонью — левой, блять! — и его выкрутило в оргазме, сильном и почти болезненном. Болезненном от того, что если раньше все это было не более, чем его фантазии на сон грядущий, чтобы лучше спалось, то теперь он точно понимал, что если бы не его собственная сиюминутная вспышка… доброты? заботы? что это за нахуй на него нашел вообще?.. то он бы действительно сегодня это все воплотил в жизнь и наконец-то потрахался — впервые за тысячу лет, да еще и с…       — Арису, да чтоб тебя ёкаи к себе уволокли, — простонал он, накрыв лицо правой ладонью и ощущая, как неприятно колется жесткая кожа порванных мозолей. Сонливость подкралась на мягких лапах, навалилась сверху, прижала верхние веки к глазным яблокам так, что хрена с два поднимешь, чтобы привести себя в порядок, сложить одежду и натянуть хотя бы трусы, прежде чем отрубиться до самого утра.       Сукуна отрубился до самого утра. Проснулся в той же позе, сумрачно таращась в потолок и слушая угрюмое завывание ветра в трубе. С отвращением оглядел себя — сперма засохла белесыми всплесками на животе, вялый член лежал на бедре нелепой загогулиной.       Порой человеческое тело просто омерзительно.       Наспех искупался в ледяной воде уличного душа, стуча зубами, оделся и уже собрался отогреться горячим зеленым чаем, когда телефон жалобно пискнул, извещая о том, что Сукуна кому-то понадобился.       Хорошо бы Алисе. Или Сандару. Или чтобы с работы писали. Только не…       «Вчера как-то нехорошо получилось. Извини, ладно?»       «Пошел нахуй Не передо мной извиняйся долбоеб»       Влад все писал и писал. Сукуна смотрел на надпись «печатает», представляя, как тот пишет, что вертел ее саму и ее обиды на хую, а потом, как и Сукуна, удаляет и пытается подобрать более цензурные слова для ответа.       «Непременно. В качестве примирения я уже придумал классную штуку для вас обоих!»       Пиздец.       «Опять устроишь шоу, как в прошлый раз?»       «Нет, зачем. Там все будет прилично. Но пока сюрприз, понимаешь? Я сегодня уеду в Москву на несколько дней по делам, а потом вернусь — и мы с тобой встретимся и все обсудим, ок?»       «Знаю я твои сюрпризы ОК»       Влад прислал в ответ поцелуйчик с сердечком и больше не стал заваливать сообщениями. Сукуна брезгливо смахнул окно приложения, будто хотел стереть все следы вынужденного общения с Волковым.       За окном зазвучал колокольный звон, размеренный и равнодушный ко всему: рождению и смерти, радости и горю. Сукуна недовольно покосился туда.       В конце концов, он имел полное право прямо сейчас забить болт на все и просто заняться своими делами. Нахер мертвую бабку и унылые похороны, нахер пресную поминальную еду и рыдания плакальщиц — можно просто надеть нормальные, не убитые в хлам шмотки, до сих пор пахнущие стружкой и маслом для дерева, вызвать такси или поймать попутку и рвануть в Рязань на тренировку. Потом пройтись по городу, пока не начался очередной дождь — может, зайти в Идзакаю и насладиться отменным раменом. А потом, уже ближе к вечеру, вернуться в деревню и как следует выспаться перед сменой.       Да. Это был бы идеальный план, но…       В голове всплыла фраза, которую вложили уже не Высшие вместе с остальным знанием русского языка, а новая жизнь и рабочий коллектив.       «Все, что перед словом «но», превращается в говно»       Все его планы превращаются в говно, пока Алиса мажет слезы по щекам, куря в беседке.       Именно за этим Сукуна сейчас и наблюдал из окна, потягивая уже остывающий чай. Алиса куталась в ветровку, курила и то и дело вытирала глаза. И ладно бы ревела, как полагается на похоронах — в голос, надрывно, до красного хлюпающего носа и опухших век, так нет же, хныкала как обиженный ребенок, тихонько и почти не меняясь в лице. Ее истерику он бы выдержал без проблем, громкими рыданиями его не пронять, но вот так…       — Хорош ныть, — минутой позже сказал он, войдя в беседку и стукнув по столу чашкой с чаем.       Она так удивленно на него уставилась сквозь влажный блеск глаз, словно не слышала, как он идет по высокой, почти до колен, траве. Вот сразу видно, в доме девчонки нет ни литовки, ни триммера, ни мужика. Сходить что ли к ней на следующих выходных выкосить весь этот пиздец…       Так ну-ка стоп.       Еще чего. Не будет он у нее траву косить.       Очевидно так же, как не колол ей дрова всю эту зиму, хаха.       Сукуна сел рядом, поежившись — задел плечом длинную ветку яблони, и та обдала его ледяной росой. Подвинул к Алисе чай, и она качнула головой.       — Я по утрам пью кофе.       — Не выебывайся, — закатил он глаза. — А то и чай больше тебе делать не буду.       Она послушно отхлебнула и скривилась.       — Горько.       — Это у тебя в пасти горько от того, что ты тут собственных слез нахлебалась с утра пораньше, — фыркнул он, и Алиса смущенно отвела глаза. — Короче. Соберись и сделай уже то, что от тебя сегодня требуется. Повторю еще раз для особо одаренных то, о чем уже говорил буквально позавчера: я не перевариваю слабаков, а ты, раз назвалась сильной, соответствуй.       Она медленно, сосредоточенно кивнула, а потом внезапно бледно улыбнулась. Боднула лбом в плечо и шепнула:       — Спасибо.       — Было бы за что, — он поднялся, собираясь уйти к себе.       — За то, что не дал мне вчера наломать дров. Я бы со стыда бы сгорела утром, если бы мы ночью… ну…       — Поебались, — хмыкнул он, и Алиса залилась румянцем, опустила задрожавшие ресницы. — Называй вещи своими именами, а то сидит тут, перебирает формулировки так, чтобы помягче было. И если хочешь моей искренности, то сам я не то чтобы очень рад тому, что тебя отговорил.       Алиса снова улыбнулась.       — Ты действительно ужасен, Сукуна. Но мне нравится твоя честность. Хотя гораздо чаще придушить охота.       — Вот это неожиданность, — съязвил он. Ответа не дождался. Алиса молча допила чай и протянула ему кружку.       — Пойду я за Витом… скоро соседки придут, снова готовить будут. А ты чем займешься?       — Выйду на пробежку на часок. Зови потом, если нужен буду.       — Всегда нужен, — она произнесла это совершенно ровным голосом, даже не глядя на него. Поднялась, опираясь ладонями на шероховатый стол, откинула назад заплетенные в косу волосы — внезапно Сукуна осознал, что они уже почти так же длинные, как в первом его сне — и, едва ощутимо мазнув по его щеке костяшками пальцев, пошла к дому, где ночевал ее брат.       Всегда он ей нужен, блять.       Его одновременно и бесила их чрезмерная близость и… черт знает, как самому себе-то объяснить…       — Льстила, дитя?       Он вздрогнул. Высшие как всегда застали врасплох — уже на середине пробежки, аккурат в тот момент, когда открывается второе дыхание.       — Не понимаю, о чем вы, — буркнул Сукуна, вытирая лицо от пота рукавом легкой спортивной куртки. Наклонился к ручью, около которого всегда делал короткую остановку, зачерпнул пригоршню воды. Потревоженный его присутствием, в воду скользнул с камня уж.       — Вспомнишь, как к тебе относились женщины, когда ты еще не успел стать Королем проклятий, и поймешь, — голоса удалялись, словно невидимые тени уже двинулись дальше, а Сукуна все стоял, злобно щурясь в пустоту перед собой.       Он подумает об этом. Как-нибудь потом.       Хорошо бы никогда.       Уже привычно завершив пробежку на холме, Сукуна не менее привычно сложил ладони в молитвенном жесте. Алиса искренне думала, что он молится, но скорее, это была медитация, короткий ритуал очищения головы от скопившегося мусора. В лесу надломилась ветка под чьей-то неосторожной лапой, и Сукуна прервался, огляделся. Никого не увидел и повернулся к Малоохтинке, приветливо раскинувшейся перед ним.       Он щурился на это странное место, ставшее ему не просто временным пристанищем, а домом, спрятав руки в карманы, и вслушивался в скрипы и шорохи умирающей деревни. Вот в ней стало на одну жительницу меньше. Старики уйдут один за другим, молодежь разъедется — она всегда так делала, Сукуна видел это еще в древности, в былом Нихон, и ничего не изменилось за целую тысячу лет — и тогда лес навсегда отвоюет себе эту пустошь с парой десятков покосившихся изб. Закрыв глаза, Сукуна представил, как молодые деревца будут прокладывать себе путь прямо через дощатый пол, как в рассохшихся наличниках прорастут сорные травы, а под потолком совьют себе гнезда птицы. Вспомнил, как однажды слушал рассказ местной блаженной о сороках, которых здесь недолюбливали, считая недобрыми птицами, ведьмиными. Ухмыльнулся: вот темнота-то какая, а, в такую чушь верить. Тут же над головой застрекотало, и он вздрогнул, задрал лицо к пасмурному небу, на которое словно разом выплеснули серый всех оттенков. Над Сукуной пролетело пять сорок, целое семейство. Покружили-покружили, да и сели на тополь рядышком. Снова заголосили, словно смеясь над чужаком — смотри-ка, без роду да без племени, явился в эти земли и не уважает ни заветов здешних, ни законов. Своей веры толком не имеет, а над чужой потешается.       Он зло фыркнул на собственные мысли и начал спускаться с холма в сторону деревни. В конце концов, сегодня еще предстояло сделать голбец.       И Сукуна непременно проверит правдивость слов старосты о том, что Алиса посмотрит на него другими глазами, когда узнает, что он приложил к этому руку.       Второй выходной Сандар изначально планировал провести с кайфом — сходить на треню, потом давануть пивка, потом может по городу покататься вечерком с друзьями, но жизнь показала кукиш с маслом, и, проснувшись пораньше, он наспех искупался, оделся, пожрал на скорую руку и уже был готов выдвигаться в Малоохтинку, когда в комнату, зевая и потирая глаза, зашла Аюна только со смены. Она не любила работать в ночь, но если людей не хватало, приходилось выходить.       — Аха, куда ты?       — До Алиски. У нее эжы умерла, сегодня похороны.       — Возьми меня с собой! — Аюна, не дожидаясь ответа, прошла к себе, на ходу скидывая пропахшую маслом толстовку.       — Ты хоть поешь, — окликнул Сандар. Аюна обернулась, привычными движениями завязывая блестящие черные волосы в высокий хвост.       — Ты думаешь, я голодаю, работая в общепите? — фыркнула она. — Я быстро в душ и поедем.       Что Сандар без шуток очень ценил в Аюнке — это ее готовность по необходимости быстро сорваться с места. В школу она собиралась за пятнадцать минут, перекусывая уже по пути, поэтому всегда спала на полчаса дольше, чем ее непутевый нерасторопный братец.       Алиса здорово им удивилась. Еще больше удивилась, когда Сандар, узнав о сложенных на чердаке запасных стульях и лавках, споро полез туда за ними, а Аюна завязала на манер банданы захваченную с собой косынку в горошек, спрятав под ней волосы, и отправилась на кухню помогать женщинам с готовкой.       Сандар и Аюна в свою очередь удивились синеющей на лбу Алисы ссадине, но та, когда они собрались втроем на короткий перерыв от работы, отмахнулась и сказала, что неудачно поскользнулась. Аюна потрепала ее по плечу и сказала, что она тоже бывает жутко неловкой и падает на ровном месте, а Сандар лишь прищурился в ответ на явную ложь.       Ничего. Потом выспросит. У нее или у Сукуны — этот точно знает, что на самом деле случилось.       — Держи, кстати, — сунул он Алисе, поправляющей простынь на завешенном зеркале, конверт. — Это коллеги просили передать, когда узнали о случившемся.       — Деньги, что ли? — растерянно пробормотала она, смяв конверт в пальцах и даже не пытаясь туда заглянуть. — Зачем вы это?       — Ты сделала пять ошибок в слове «Спасибо», но эт самое… всегда пожалуйста, короче.       Неуклюже обнял ее и похлопал по спине, и Алиса обняла его в ответ — коротко, но явно искренне и с благодарностью.       Время от времени Сандар то тут, то там в окнах дома видел Сукуну. Тот явно чем-то был занят — черные спортивные штаны все были в стружке и опилках, футболка покрылась пылью.       — Тоже мне, нашел время плотничать, — фыркнул Сандар, когда тот зашел к ним в дом.       — Зря ты так, — рядом оказалась Алиса, расставляющая стулья как под линеечку. — Он даже отгул на работе взял, когда бабушке совсем худо стало, со мной всю ночь тут просидел.       — Прааавда? — протянул Сандар с издевательской улыбочкой, и Сукуна угрожающе потемнел лицом. — Ну какой молодец, а!       Тот снова свалил на улицу — его позвал высокий старик с окладистой бородой, староста, кажись, и Сандар, разобравшись с мебелью, от нечего делать заглянул на кухню. Женщины, помнившие его еще с момента, когда все вместе собирались в свежеотремонтированной беседке, говорили с ним тепло и ласково, предлагали отобедать свежими блинами или жирным бульоном. Сандар вежливо отказался, но подумал про себя, что и у его народа принято ставить на стол в дни прощания и горя жирный бульон — лучше на баранине, наваристый и густой, такой, чтобы потом, когда он остынет, сверху собралась корка из жира, которую так здорово потом ломать ложкой.       В гостиной стоял свежесколоченный, судя по запаху, гроб — совсем простой, но ладный, местами смолистый. В нем на соломе лежала обряженная в саван бабушка Алисы, показавшаяся сейчас Сандару совсем крошечной, словно иссохшей — но удивительно мирной, почти улыбающейся. Из комнаты выкатился Вит, покосился на гроб, судорожно вздохнул и уехал обратно.       — Боится, — пояснила Алиса в ответ на удивленные взгляды Будаевых. — Сегодня даже ночевал у соседей. Ему все казалось, что полы дома скрипят, потому что призрак бабушки по ним ходит.       — Мне тоже так казалось, — подошла Аюна. — В первую ночь после похорон в комнатах сам зажигался свет, помнишь, аха?       — Помню, — кивнул Сандар, разглядывая грубовато сшитые из кожи четки в сложенных руках Алисиной бабушки. — Там даже мне было не по себе, если по-чесноку. Так что… стыдиться тут нечего.       — Ну вот. А Сукуна посмеялся.       — Сукуна может нахуй идти, — Сандар увернулся от оплеухи Аюны и тут же попал в железную хватку друга, который, оказывается, снова зашел в дом, бесшумно подкрался сзади и все слышал.       — Уже сходил и вернулся отдохнувший.       — Магнитик мне привез? Нет? Херово, че. Щас снова пойдешь, — пропыхтел Сандар, пытаясь вывернуться из захвата. И когда он стал так явно уступать этому расписному в силе?       — Алисушка, золотко, мы закончили. Посуды сейчас дети натаскают да сами расставят, — вытирая руки полотенцем, к ним подошла одна из соседок. Укоризненно покачала головой на борьбу Сандара с Сукуной у гроба с покойницей и снова взглянула на Алису. — Скоро уж можно будет службу проводить да идти на кладбище.       Алиса тут же окаменела лицом, но, сжав челюсти до желваков, кивнула. Сандар наконец-то стряхнул с себя руку Сукуны и обнял подругу за плечи.       — Нормас все будет, Алиска. Мы ж тут.       Та слабо улыбнулась, но даже не посмотрела ни на кого из них. Пустой, размытый, как линия горизонта после дождя взгляд, был устремлен на бабушку.       Запах ладана забивается в ноздри, прокатывается по гортани горечью, смешанной с солью — Алиса не плачет наружу, все слезы льются лишь внутрь. Она уже сама не понимает, что чувствует — равнодушие, тоску или скорбь, когда смотрит на то, как гроб поднимают на свои плечи четыре мужчины, среди которых староста и его сын — и внезапно Сукуна — и выносят ногами вперед из дома. Молитвы, причеты и рыдания: все сливается в одно нестройное пятно, из которого выделяется лишь зычное батюшкино «Святый крепкий, Святый безсмертный». Нараспев, тягучей смолой тянутся слова, повисая под потолком дома, застывая над головами процессии, уносясь в сторону погоста. Сыпется ельник под ноги, утопая в жидкой грязи — если решит покойница отыскать домой дорогу, все ноги себе поисколет, да так и не дойдет, не растревожит быта живых. Алиса вздрагивает, когда первая пригоршня земли влажно шлепается на крышку гроба, в ногах которого стоит свежий крест, и не сразу понимает, что это из ее ладони она выпала, и теперь пальцы все грязные, черные, перемазанные, земля забилась под ногти. Платок колет под горлом, слезы колют в самом горле, а потом — снова ничего, отрешенная пустота и чувство, будто ты на кладбище совсем один, и остальные только кажутся. Дереализация. Деперсонализация. Твое тело на самом деле не твое, ты лишь наблюдаешь со стороны за тем, как твои руки вытирают грязь о предложенный кем-то платок, твои легкие качают холодный сырой воздух, но ты будто совершенно его не ощущаешь. Тебя гладят по плечам, обнимают и похлопывают по спине, а ты смотришь на то, как над лесом кружит какая-то крупная хищная птица, и морщишься от надоедливого запаха тонких церковных свеч.       Морщишься от запаха еды и питья. На столе кутья, настоящая, не из магазинного риса, а из цельной пшеницы, выращенной на этой самой земле, этими самыми людьми. Никакого изюма — лишь мед с местной пасеки. В этот же мед, налитый в блюдце и янтарно блестящий в свете ламп и свеч, макаются блины. Остро пахнет квасом, настоянным на черном хлебе, и самогоном, и Алисе кажется, что еще немного, и ее стошнит прямо за столом. Она даже не понимает, кто сидит рядом с ней, лишь чувствует плечом тепло чужого плеча. Вязкий течет в ее чашку кисель бледно-малинового цвета, и она, даже глотка не отпив, чувствует, как в горле встает ком.       Нет больше бабушки. И нет больше боли для бабушки. Только для Алисы осталась.       И для Вита, вспоминает она запоздало, когда на плечо слева опускается его голова и щекочет шею пушистыми кудряшками. Она целует брата в макушку, даже не понимая, что, наверное, вот так ласкова с ним впервые, и он трется щекой о ее плечо.       В доме так много людей, но пустоты все равно больше.       Зарастет. Всегда зарастает с течением времени — любая.       Часы над ее головой бьют шесть вечера.       В этот раз, когда поминки закончились и все начали расходиться, Алиса отказалась от помощи соседок и соседей — решила сама навести в доме порядок. Но одна все же так и не осталась: рядом были Сукуна и Сандар с Аюной. Казалось, целое тысячелетие прошло с тех пор, как они вот так же вчетвером собирались в беседке за домом, жарили шашлыки и слушали музыку, пили пиво и смеялись.       Меньше недели.       Вит отправился спать — очень устал, да и день получился слишком долгим. Алиса спросила брата, как он себя чувствует, не нужна ли еще одна таблетка, но он покачал головой, потянулся к ней и обнял за шею.       — Все, посуда помыта, мебель расставлена обратно по местам, лишнее убрано обратно на чердак, — сообщила Аюна, закончив протирать тарелки, когда Алиса вернулась к ним. — Может… чаю, а?       — Я заварю, — она потянулась за чайником — любимый, бабушкин, его ей папа дарил еще в незапамятные времена. Бабуля уметь ценить и беречь вещи.       Сидели в тишине. Сукуна выглядел равнодушным и отрешенным, и Алиса не знала, о чем он думал в эту минуту, но главным было то, что эти два с половиной дня он провел рядом с ней. Еще и Сандар с Аюной… она не знала, что они приедут, помогут, подставят плечо, не была готова к такой их вовлеченности, и сейчас ее захлестывало безграничной нежностью и благодарностью к ним.       Время было уже за полночь, и пора было уже расходиться перед рабочим днем, когда в дверь постучали. Алиса с удивлением подняла голову. Кто там мог быть так поздно?       Мелькнула жуткая догадка, что это с новым визитом заявился Влад — дожать, добить, выцарапать из нее признание любыми способами невзирая на присутствие Сукуны, и во взгляде того Алиса прочитала ту же мысль. Он прищурился, подобрался, как зверь перед прыжком — забугрились напряженные мускулы под футболкой.       — Я открою, — он прошел по коридору неспешно, выжидая повторный стук. И тот повторился — уже нетерпеливее, но быстрый и легкий. Сукуна дернул на себя дверь.       — Кто там? — напряженно спросила Алиса из кухни.       — Это к тебе. Ты… обрадуешься.       Закатив глаза, она вышагала в коридор, заранее недовольно набычившись. Таким поздним гостям она в любом случае не будет рада. Исключение было только одно: Катя.       И именно это самое исключение стояло на пороге дома.       — Не очень скорая, но все-таки психологическая помощь прибыла! — объявила та, широко распахнув объятия.       — Ка… Катя, — выдавила из себя Алиса. Всхлипнула и бросилась к подруге, со смехом рухнув ей в руки. Сама не заметила, как смех превратился в слезы, и вот она уже отчаянно, в голос, рыдала в обтянутую вареным хлопком футболки грудь. Подруга гладила ее по волосам и шептала что-то успокаивающее — понять бы только, что.       — Лапка, ты очень похудела, — это было первое, что удалось разобрать через пелену в ушах. — А ну-ка!       Катя на удивление легко подняла ее на руки. Раньше этот номер ей толком не удавался: Алиса весила килограмм на пятнадцать больше. Теперь же Катя спокойно пронесла ее по коридору в кухню и опустила на стул так, словно каждый день носила ее на руках и собиралась делать это до конца жизни.       Только после этого потрясла предплечьями, которые были явно в шоке от такой нагрузки. Обвела взглядом кухню — и поржала над тремя парами вытаращенных глаз.       — Нормальная у вас тут тусовка, — довольно сообщила она, внаглую усевшись на стул рядом с Алисой за секунду до того, как туда сел Сукуна. — А я думала, чья машина припаркована, неужто кавалер твой ленится десять метров пройти?       Кавалер уже собрался было, судя по взбешенному виду, рявкнуть что-то резкое, но Катя подняла палец.       — А, а, а. Тихо тут. Мать приехала. Сейчас со всеми, кого не знаю, перезнакомлюсь, а пока… дай-ка на тебя полюбоваться, красивая моя.       И она с улыбкой подалась к Алисе, чтобы рассмотреть ее при свете лампы.       Алиса видела, как уголки полных, идеально накрашенных губ медленно стекли вниз, пока Катя изучала синяки на ее лице, вертела за подбородок из стороны в сторону, выглядывая, нет ли еще ссадин. Затем так же медленно подруга повернулась к Сукуне, и в ее взгляде было столько холода, что хватило бы на внеплановый ледниковый период по всей центральной России.       — Ты охуел? — тихо и серьезно спросила она.       А Сукуна, кажется, и правда охуел.       Еще б тут не охуеть, когда то твою соседку на руках носят у тебя на глазах, то тебя обвиняют в том, что у нее лицо разбито.       — Это не он! — выпалила Алиса. — Чесслово, Катер. Хочешь, на мизинчиках поклянусь.       Катя откинулась на стуле, снова обвела всех недобрым взглядом, будто подозревала даже Аюну.       — Ну то есть ты не отрицаешь, что отгребла по лбу.       — Нет. Это был… — она замялась, пытаясь быстро придумать правдоподобную ложь, где не будет фигурировать ровно два слова: Влад и Волков.       — Мудак один с работы, — встрял Сандар. — Там наняли за копейки всяких зэков, чтобы они быстро построили новый цех, ну и некоторые ваще берегов не знают.       — Тело уже закопали, или вам помочь? — деловито уточнила Катя. — Если что, я не шучу, за лапку и двор стреляю в упор. Кстати, меня зовут Катя, и я снимаюсь в порно!       В кухне воцарилась тишина. Ну, ровно до того момента, пока в голос не расхохотался Сукуна.       — А ты хороша, — довольно промурлыкал он. — Сразу с козырей решила зайти.       — Эээ… я Аюна, — неуверенно сообщила Аюна, разглядывая Катю с таким видом, будто еще не решила, верит ли ей.       — А я Сандар, — внезапно Будаев заерзал на стуле, словно пытаясь быть от Кати подальше. — Не шутишь?       — Бля буду. Вот он, — и Катя мотнула головой в сторону Сукуны. — подтвердит.       — Фу, ты смотришь порно? — возмутился Сандар, повернувшись к другу. Тот расплылся в издевательской улыбочке.       — А ты будто нет.       — Смотрит-смотрит, — сдала брата с потрохами Аюна. — Девушки-то у него нету.       Сукуна снова расхохотался и откинулся на стуле, хищно разглядывая собравшихся. Алиса встала и плотнее закрыла дверь в кухню, чтобы не помешать спящему Виту, хотя знала — раз ее брат уже заснул, разбудить его не сможет и целый духовой оркестр.       — А у него-то есть! — пропыхтел Сандар, ткнув в сторону Сукуны пальцем.       — Я тебе клянусь, Алиса стопроц и сама знатно отжигает под одеялом, — Катя поймала ту за руку и притянула к себе на колени. — Мастурбация, детишки, это отличный способ понять свое тело и снять скопившееся напряжение, а не один из семи смертных грехов. А вообще, слушать от парней, что дрочка или порно это безнравственно — чисто мое хобби. Обожаю это. Особенно когда они потом всплывают на моих эфирах и пишут, как хотят полизать пальцы моих ног через чулки.       И снова стало тихо. Будаевы неловко переглядывались, Катя с самым невинным видом жевала конфету, которую стащила из хрустальной вазы на столе, Алиса рассматривала подругу, лишь бы не смотреть в ответ на Сукуну, чей взгляд чувствовала на себе уже пару минут.       — Если честно, ребятки, — отложив в сторону идеально разглаженный фантик, изрекла Катя. — Я как-то не так представляла себе свой приезд. Думала, сейчас приду к дому лапки, потяну на себя входную дверь, и меня смоет потоком слез. Плачущая Алиса и все такое, ну вы поняли отсылку. Так это… где море слез-то? Ты чем тут занималась? Где мировая скорбь?       Щеки залило румянцем: Алисе стало стыдно, что она позволяет себе смеяться в такой момент. Катя щелкнула ее по лбу.       — Балда ты. Я вообще-то имела в виду, что рада тому, что ты не лежишь на полу креветкой, глядя в одну точку, как было после смерти родителей.       — Тут просто пол холодный, — попыталась отшутиться Алиса, и получила еще один щелбан наманикюренным ногтем.       — Где брательник? Я бы его потискала. Дрыхнет что ли?       — Ну да. Ты время-то видела?       Катя виновато улыбнулась.       — Видела. Прости, что так припозднилась. Полетела первым же самолетом, на который были билеты, сорвала съемки и получила за это пизды от агентства — и все равно пропустила похороны.       — Катя, не надо было… — пробормотала Алиса и тут же прикрыла лоб рукой, не дав подруге впаять третий щелбан.       — Не маленькая, разберусь. Там как, чайник горячий? Душу продам за травяной сбор твоей бабули.       — В прошлом году травы ездила собирать я, — раньше бабушка и впрямь запасалась в деревне травами и потихоньку добавляла их в чай, когда дни становились холодными и неуютными, но с прогрессом ее болезни Алиса взяла это на себя. — Сукуна, дай пожалуйста жестяную банку в горошек, она за тобой.       Тот протянул ей банку, и Алиса уставилась на его покоцанные, все в мозолях и мелких ранках, пальцы. Поймала их, принялась вертеть под светом лампы.       — Ой-е, ребят, снимите номер! Или хотя бы идите в другую комнату, — хихикнула Катя, отведя взгляд. Алиса не обратила внимания.       — Ты чем занимался вообще? — растерянно спросила она. — Столько следов от заноз, ссадин вон целая куча, мозоли порванные…       — Он дро… — Сандар поперхнулся, когда Аюна от души толкнула его острым локотком под ребра.       — Гроб и крест твоей бабке колотил, — проронил Сукуна, забирая ладонь и натягивая рукава до самых кончиков пальцев с таким видом, будто это всего лишь ерунда.       Будто для Алисы это ничего не значило.       Катя заваривала себе чай, болтая с Будаевыми о какой-то ерунде — она всегда легко ладила с новыми людьми. А Алиса все смотрела на Сукуну, поджавшего губы, скрестившего руки на груди и упрямо смотревшего мимо нее. Ей до слез хотелось обнять этого идиота, старательно делавшего вид, что ничего особенного не произошло, зацеловать нахмуренный лоб, ткнуться носом в шею. Пришлось прикусить изнутри щеку, потому в глазах уже подозрительно запекло.       — …А какие бабуля Агафья пироги делала, вы бы знали! Когда она пекла капустник, вся малышня деревни сюда сбегалась. И калинник, калинник обязательно! Вы пробовали те, что продаются в центре города в пафосных кондитерских? Забудьте нафиг, потому что это не калинники, а нелепое их подобие. Настоящие калинники, пышные, сладкие, с легкой горчинкой от ягод пекла именно бабушка Агафья, — вдохновенно рассказывала Катя.       — Ты забыла, что она еще прекрасно делала самогон и настойки, — прыснула Алиса, наконец отвернувшись от Сукуны и пересев с коленок Кати на соседний стул. — Как же от нее досталось как-то раз папе, когда он, взрослый мужик, тайком стащил пару бутыльков, чтобы отнести на рабочий корпоратив! Бабушка обнаружила пропажу еще прежде, чем папа уехал обратно в город, и так его по улице гнала и стегала хворостиной, что все соседи высыпали посмотреть. Вит еще маленький был совсем, не понимал, что происходит, но как же смеялась мама…       — Бабуля порой бывала той еще бэдэсс, — кивнула Катя и сделала большой глоток чая, едва не поперхнувшись. — Че, Сукуна, тебе тоже от нее небось на орехи доставалось?       — С чего такой вывод? — зыркнул тот.       — А она никогда ухажеров Алисы не любила. Ни самого первого мальчика, который еще пока мы учились в школе, ей во время каникул сюда на велике из города возил растаявшие на жаре шоколадки, а потом тайком целовался с другой одноклассницей, ни Олежку-омежку — чтоб ему просраться в чистом поле и подтереться чертополохом. Так что зуб даю, ты ей тоже не зашел. Она всегда считала, что ее внучка заслуживает лишь самого лучшего, а ты… ну… хм… красивый. Как расписное яичко Фаберже.       Сандар оглушительно заржал, навалившись грудью на стол и стуча по нему кулаком. Аюна неодобрительно поджала губы, глядя на брата.       — Аха, — укоризненно позвала она, но Сандар лишь отмахнулся, вытирая слезы с превратившихся в щелочки глаз.       — Ничего, я через пару дней отыграюсь, — ласково пообещал Сукуна. — Так тебя на тренировке измордую, что сестра домой не пустит, решив, что это просто антропоморфное проклятие.       — Проклятие?       — Забейте, — отмахнулся теперь уже он. — Так. Время позднее, утром на работу. Я спать.       — Нам тоже надо, — согласился Сандар, и вдруг Катя направила на него свой палец.       — Сандарчик, давай я вас с Аюной отвезу домой на твоей машине и возьму ее по-братски на пару часиков, Алиске романти́к устрою на рассвете. Потом верну и занесу ключики аккурат пока ты будешь собираться на работу, — она беспардонно протянула ладонь, и Сандар уставился на ту так, словно там лежала наркота.       — Слушай, ты конечно подруга Алисы и все такое, но…       — Лучшая подруга. Страховка открыта?       — Ну да.       — Гони ключи, — для Кати не было слова «нет», когда она что-то задумала. — Я тебе отвечаю, я вожу лучше чем ты.       — Ни разу не видел нормальной бабы за рулем! — Будаев поймал недовольные взгляды всех девчонок в комнате и тут же исправился: — Простите, женщины.       — Ну так щас увидишь, дорогой. Меня старший брат с десяти лет за руль сажал. К шестнадцати я уже сама ремонтировала тачку. Вот ты знаешь, как перебрать мотор?       — Эээ… — замялся Сандар. Сукуна тихо прыснул, откинувшись лопатками на подоконник. — А ты хуле ржешь, рожа твоя расписная? Нет бы другана поддержать!       — Но перебирать мотор ты явно не умеешь. А она — да.       — Очко в твою пользу, зай, — и Катя послала Сукуне воздушный поцелуй. — Короче ладно. Алис, ты все равно собирайся, я щас наберу Дениса. Мы с тобой на такси ко мне, Дэн пока машину подготовит, и поедем кататься до самой зари.       — Мне тоже на работу утром… — неуверенно пробормотала Алиса. Катя отмахнулась.       — Заедем ко мне перед сменой и я наберу тебе ванну из энергетиков. Серьезно, Алис, я всегда мечтала с тобой вот так погонять. Когда еще, если не сейчас?       Алиса лишь тяжело вздохнула. Тут же подумала про Влада — вдруг он приедет, пока тут будет лишь один Вит? Что тогда? Вот что?       Кажется, по ее лицу легко можно было прочитать ее мысли, потому что Сукуна подошел и, почти не разжимая губ, шепнул:       — Волкова нет в городе.       Алиса слабо улыбнулась. И то хорошо.       Катя нетерпеливо щелкнула пальцами, и она перевела на подругу взгляд.       Простая аксиома. Для Кати не существует слова «нет». Можно было обвинить подругу в эгоизме и недалекости, но Алиса чувствовала за по-детски навязчивым желанием покататься что-то более глубокое и важное для них обеих.       И поэтому согласилась.       Переодеваться не стала — просто накинула ветровку. Написала на всякий случай Виту сообщение: вдруг он проснется ночью, не обнаружит ее в доме и испугается. Катя между тем заваривала чай для большого термоса.       — А че, — неуверенно начал Сандар. — Ты… типа реально норм водишь?       — Не норм, а заебись, — вздернула Катя голову.       — Это правда так, — Алиса вжикнула молнией ветровки и привалилась плечом к дверному проему. — Я своему отцу за рулем так не доверяла, как Катеру. Причем лет с четырнадцати.       Сандар бросил Кате ключи, и та ловко их поймала. Алиса крупно вздрогнула: вспомнила, как вчера почти на этом же самом месте ключи поймал Влад.       — Одно условие: я еду с вами.       — И я хочу, — подскочила с места Аюна.       — Ты золотко, — улыбнулась подруга. — Да не вопрос, собирайтесь. Чая на всех хватит. Сукуна, ты как?       — Я иду спать, — процедил тот, но скользнул по Алисе неуверенным взглядом.       Катя лишь пожала плечами — мол, дело твое. Они вчетвером уже вышли из дома, ступив в беззвездную ночь, и Катя отомкнула машину, когда стукнула входная дверь дома Лидвинских.       — Ладно. Погнали, че.       Сукуна забрался на заднее сиденье первым, следом Сандар, а за Алисой устроилась Аюна. Катя стартанула сразу лихо, и Сандар возмущенно взвыл, заругался на родном языке под смех и попытки Аюны его успокоить. Разлетелась грязь из-под колес, заляпав бока, бешено зарычал мотор, и семерка рванула в сторону шоссе.       — Мы покатаемся по Рязани, а потом поищем классное место для того, чтобы встретить рассвет, — заявила Катя. — Но сначала…       Уже въехав в город, она остановилась у первого же круглосуточного супермаркета, залетела туда — и вышла с бутылкой просекко. Сунула ее в руки Алисе и велела:       — Пей.       — Катя, мне на работу через несколько часов.       — Пей. У тебя под окнами петрушка растет — пожуешь на завтрак, она отобьет перегар. А пока вот, на.       И достала из куртки упаковку самых дешманских желатиновых червячков. Алиса засмеялась: такие они покупали с Катей, когда шли вместе прогуливать школу. Чаще всего весной, как раз в мае, в последние дни перед итоговыми контрольными. Гуляли вдвоем по городу, поедая вязкий приторно-сладкий мармелад, застревающий в зубах, покупали дешевый кофе в пластиковых стаканчиках и забивались в полузаброшенный сквер, где передавали друг другу одну сигарету на двоих, которую выпрашивали у какого-нибудь не слишком обременного моральными принципами прохожего.       Боже, как тогда было хорошо и легко.       В глазах снова защипало, но это, конечно же, просто говорила в Алисе безумная усталость последних дней.       — А штопор ты не купила? — спросила она у Кати, оглядывая бутылку. Та хлопнула себя ладонью по лбу и уже собралась снова в супермаркет, но тут с заднего сиденья внезапно дотянулась Аюна и забрала вино. Повернулась к Сукуне:       — Дай зажигалку. Она у тебя полностью заправлена? Нужно хорошее пламя.       Тот приподнял брови, но кивнул и протянул свою Зиппо. Аюна откинула крышку, зажала колесико и с сосредоточенным видом принялась равномерно подогревать по кругу горлышко бутылки. Пробка неуверенно дрогнула и поддалась под воздействием нагрева, а через минуту вышла почти полностью — осталось лишь с силой дернуть пальцами, что Аюна и сделала. Вернула зажигалку Сукуне, открытую бутылку — Алисе, а пробку сунула Сандару, как владельцу машины. Тот смотрел на сестру с восхищением.       — Это я ее учил, я! Еще в подростковые годы рассказывал, как открывать алкашку!       — Заботливый старший братец, и уроки правильные, — хихикнула Катя, и Сандар слегка покраснел.       Алиса между тем сделала большой глоток просекко и едва не закашлялась. Уже забыла этот фруктовый вкус с отчетливым подтоном кисловатого яблока. Катюха, небось, еще самое дорогое вино в магазине купила.       — Зае́шь, — та толкнула к ней лежавшую между ними упаковку мармелада. — Ребятки, про термос с чаем не забываем, не стесняемся, пьем. Сандар, музыка тут как включается?       У Сандара была обычная блютус-магнитола. Катя подмигнула Алисе:       — Выбирай и включай свою музыку, лапка. Сегодня твоя ночь.       — Да мне как-то неловко…       — Неловко, родная моя, знакомиться с родителями своего мужика, когда вы с ним сами познакомились в вебкам-студии и вместе снимаетесь в косплей-роликах, где ты порой жестко его страпонишь, а родители между тем думают, что сын банковский сотрудник, а ты — студентка Репинки. Так что выбери чертову музыку, будь умничкой. Только не этих своих заунывных британцев, я тебя молю, — скривилась она, заметив, как мелькнули обложки альбомов Depeche mode. — У меня до сих пор на них аллергия.       — Ты что-то имеешь против заунывных британцев? — высокомерно поинтересовался Сукуна. Катя отыскала его взгляд в зеркале.       — Вот ведь два сапога пара-то, а… как будете жениться, прошу, не делайте свадебным танцем одну из их песен, иначе подружка невесты выбросится из окна.       — А кто мне шлейф будет тогда держать, чтобы я в нем не запуталась? — поддела Алиса подругу, отпив из бутылки и стараясь не обращать внимание на то, что уже пошли шуточки про свадьбу. С заднего сиденья потянуло крепким чаем, Катя резко крутанула руль в сторону, объезжая кочку, и раздалась непереводимая игра слов с использованием бурятских идиоматических выражений от Сандара, облившегося кипятком.       — Держать волосы, пока ты блюешь — да. Держать шлейф, пока тебя у меня уводит какой-то мужик — нет, — Катя снова зыркнула на Сукуну в зеркало и хихикнула. — Ничего личного, заюш, но когда я вернусь в Рязань, Алиса переедет ко мне месяца на три, и хер ты ее увидишь в этот период. Я слишком соскучилась по моей лапке, чтобы вот так легко ей делиться.       Лапка нервно заерзала на сидении, опасаясь очередной грызни между этими двумя, но Сукуна лишь закатил глаза и открыл окно, чтобы покурить. Подумалось, что тоже бы неплохо, и Алиса опустила стекло со своей стороны, наслаждаясь прохладным влажным воздухом. Запоздало поняла, что забыла портсигар и покосилась на Сукуну жалобным взглядом. Тот покосился в ответ и что-то раздраженно пробормотал, но раскурил одну из самокруток и передал ей. Катя с любопытством следила за их взаимодействием, но, спасибо ей за это, никак не комментировала.       Из колонок несся хрипловатый голос Цоя, к машине, летевшей по пустым ночным улицам окраин Рязани, доверчиво клонились старенькие деревянные домишки, светились от фар прищуренные глаза сонных котов, потревоженных шумом. Катя сделала музыку тише, чтобы не разбудить редких жителей этих районов — сейчас здесь в основном жили пенсионеры, отставные военные и малоимущие семьи, но большинство домов уже были заброшены. Двухэтажные малолитражки, ветшающие пятиэтажки-хрущевки, низенький и кособокий частный сектор. У Алисы защемило сердце, когда в окне одного из домов зажегся теплый огонек, и она успела заметить мелькнувшую там тень сгорбленной бабулечки с керосинкой в руке. Она украдкой смахнула слезы, делая вид, что просто стряхивает пепел за окно. Когда повернулась к Кате, то обнаружила, что та внимательно смотрит на нее, и нервно отхлебнула из бутылки, которую держала все это время зажатую между коленями.       Катя могла быть сколько угодно шумной, не в меру веселой, и порой ее было с избытком даже для Алисы: этакий человек-оркестр с мультяшными повадками. Но и чуткости в ней всегда было вдосталь. Она совершенно точно знала, когда не стоит тормошить подругу. Смотрела, щурилась — и понимающе отводила взгляд, давая Алисе время справиться самостоятельно.       Они выехали в поле на широкую дорогу, объезжая город и снова удаляясь от жилого сектора, и Алиса решительно опустила стекло до конца. Она помнила, что на крыше машины Сандара были рейлинги — за них будет удобно держаться. Когда у Дениса, брата Кати, была старенькая родительская Лада, они с ней часто так катались, наполовину выбравшись из окон и цепляясь за рейлинги.       — Ты че творишь?! — раздался вопль Сандара, когда Алиса отстегнула ремень безопасности и отработанным движением уверенно села на подоконную линию и высунулась наружу.       — Не парься, она так миллион раз делала, — спокойно сообщила Катя, наболтала громкость и вдавила педаль газа в пол. Алиса крепко держалась за рейлинг и, закрыв глаза, неслась навстречу холодному рязанскому лету, прощаясь со странной и сумбурной весной, любимой бабушкой и чем-то важным в себе, чего больше никогда не вернуть — то ли остатками детской невинности, то ли надеждой на то, что она сможет все сохранить, склеить и починить. Музыка в машине сменилась с громкого разудалого пения про то, как ели мясо мужики и пивом запивали, на меланхолию ночного рандеву.       Ей бы себя сохранить для начала, чтобы потом не пришлось клеить и чинить.       Хмурое низкое небо плеснуло в замерзшее лицо коротким и слабым дождем, и Алиса запуталась, где ее слезы — конечно же, навернувшиеся от быстрой поездки и ветра в лицо, не иначе — а где вода. Быстро вытерлась о собственное плечо, не отрывая коченеющих рук от рейлинга, и, проморгавшись, проводила глазами заброшенные дома какой-то утлой деревеньки, где больше никто не жил.       Мало-помалу так же обезлюдеет-обветшает и Малоохтинка, и от этого, логичного и, наверное, правильного течения вещей, отчего-то все же тянуло завыть. Старики умрут один за другим, молодежь потянется в города за работой и надеждой на светлое завтра. Может, сохранят в себе веру — но заберут ее из этой деревни, и останется лишь искореженный временем и запустелостью остов былой жизни, яркой и сочной, пахнущей черным, как земля, хлебом, человеческим по́том, окропившим эти поля, и зеленью молодых пшеничных стеблей.       Где будет сама Алиса через десять лет? А через пятнадцать? Останется ли в деревне, или двинет обратно в Рязань? Может, переедет еще куда-то? А останутся ли с ней все те, с кем она сейчас едет в этой машине?       — Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко, — прошептала она и забралась обратно. Скользнула по ребятам коротким взглядом и обнаружила, что все они смотрят на нее. Сандар — со смесью тревоги и неодобрения, Аюна — с теплой улыбкой, Катя — со смешливостью, за которой пряталась огромная нежность, а Сукуна…       Сукуна просто смотрел. Его лицо почти пряталось в тени, но Алиса видела багряное пламя радужек, видела, что немигающий и чуть прищуренный взгляд устремлен прямо на нее, и подумала, что многое бы отдала за то, чтобы прочесть сейчас его мысли. За почти что полгода, что они прожили с ним бок о бок, они прошли вдвоем через столько всего, что только успевай загибать пальцы, и — скажи ей кто об этом в прошлом декабре, она бы ни за что не поверила — Сукуна ниоткуда не слился. Алиса точно знала, что ее проблемы ему были даром не нужны, и вязнуть в них наверняка не хотелось, но он всегда был рядом: колючий, саркастичный, недовольно-хмурый или с едкой ухмылкой, за которую так порой хотелось запустить в него чем-нибудь увесистым, но на самом деле Алиса давно свыклась с характером Сукуны. Сложный, неуживчивый, иногда пугающий своими манерами и словами — переделывать его уже было поздно, оставалось только принять, и она сделала это. Страшно захотелось его обнять, но их разделяла спинка сиденья, поэтому Алиса просто поманила его пальцем. Сукуна удивился, но потянулся к ней. Она поцеловала его, сжав пальцами татуированный подбородок — просто прижалась к сухим обветренным губам, и почти сразу же отпустила. Сандар, оказавшийся чуть ли не под перекрестным огнем, сидя в центре заднего сиденья, как раз решил отпить чая, и стоило Алисе отстраниться от Сукуны, как Будаев старательно изобразил звуки тошноты. Катя сделала то же самое, опустив у себя стекло. Аюна смущенно смеялась над реакцией брата и новой знакомой, но Алиса даже внимания не обратила, поглаживая большим пальцем подбородок Сукуны. Он выглядел… смущенным — точно нет, скорее непонимающим и растерянным. Алиса понимала, как странно это выглядело со стороны: сидела-сидела и вдруг решила поцеловать, но… может, он все же поймет?       — Спасибо, — шепнула она. — За все. Понимаешь… вообще за все.       Он усмехнулся, не пытаясь высвободиться из ее пальцев и давая ей возможность отодвинуться самой.       — Ага.       Как всегда немногословен.       Алиса вернулась на свое место, даже не пытаясь стереть с лица улыбку, и ни Катя, ни Сандар больше не пытались подтрунивать. Катя снова включила музыку на всю громкость, уводя машину дальше в поля — нашла в плейлисте Алисы их любимую самбу белого мотылька, и теперь они вдвоем на пару орали ее. Именно орали, даже не пытаясь петь, и Алисе казалось, что с каждым ее воплем она становится легче, и горе, тяжелое, как пудовая гиря, тянет ее на дно все слабее. К ним поначалу робко и совсем тихо подключилась Аюна, но спустя минуту они верещали уже втроем.       — Я сейчас из машины на полном ходу выброшусь, — пробормотал Сукуна, когда наступила пауза между треками.       — Я с тобой, братан, — сообщил Сандар. Аюна закатила глаза, Катя прыснула.       — А хорошо, да? — толкнула она Алису кулаком в плечо, не отводя глаз от дороги и объезжая самые раскисшие после дождя участки. — Мне не хватало этого.       — Да… мне тоже.       Заиграла «На заре», и Алиса на миг зажмурилась: когда родители только перевезли бабулю в город, та захватила с собой коллекцию кассет и несколько виниловых пластинок. Там были старинные романсы, казачьи народные песни, музыка семидесятых-восьмидесятых, и особенно часто бабуля включала почему-то именно эту песню, про то, как зовут на заре голоса.       Вот и бабушку теперь эти голоса позвали. На глаза навернулись горячие слезы под звенящий высокий вокал Игоря Журавлева, и Алиса вытерла их почти со злостью. Катя старательно смотрела перед собой, кивая головой в такт. Следом заиграли бодрые, в мажорной гамме «Белые ночи», и Аюна подалась вперед.       — О, а эту песню я тоже знаю. Еще есть кавер. Грустный такой.       — И я знаю, — оживился Сандар. — Но не слышал кавер.       И Катя тоже не слышала. Сукуна же не слышал до этого момента даже оригинал — основным поставщиком музыки в его жизни была Алиса, а она пока до шика советских восьмидесятых не добралась, да и сомневалась, что ему такое понравится. Он и впрямь сидел с похерфейсом, скрестив руки на груди, но, возможно, это просто была остаточная реакция на их нестройное пение пару треков назад.       — Знаешь, лапка, — негромко произнесла Катя. — В Питере восхитительные белые ночи. Однажды ты приедешь туда и увидишь это своими глазами. Увидишь, как разводят мосты под светлым небом, хотя на самом деле уже глубокая ночь. Светлым вечером пройдешься по Невскому и завернешь в Дом Зингера, чтобы купить там несколько книг. Отправишься в какое-нибудь крутое кафе, закажешь себе самое сладкое калорийное пирожное и самый вкусный кофе на песке, сядешь на террасе и будешь читать новую книгу, наслаждаясь этой жизнью. И все, что происходило до этого, даже если там было много плохого и болезненного, покажется тебе чуточку меньше и капельку легче.       Алисе не хотелось загадывать. И удивительно, но прямо сейчас, в эту минуту, ей уже было…       Хорошо звучало неправильно. Так, словно ничего не случилось. Так, словно ее в последние дни не распороли по всем швам. Так, словно дамокловым мечом над ней не нависал Влад Волков со своей жуткой неживой улыбкой от уха до уха. Так, словно ей не надо было переживать за брата-инвалида и его будущее.       Поэтому лучшим словом, пожалуй, было…       Тепло.       Да. Алисе было тепло.       Здесь и сейчас, с этими людьми ей было спокойно и надежно. Она с сомнением глянула на просекко, которого больше не хотелось — Аюна, словно прочитав ее мысли, передала ей термос с чаем. Сандар увидел, как она сильнее натянула рукава куртки на замерзшие пальцы, и подался вперед, чтобы включить печку. Сукуна поделился очередной самокруткой, по крохотным ее жестам, кажется, поняв, что она снова хочет курить.       Катя… Катя это Катя.       Катя уже давно уехала за город и теперь мчалась по пустой дороге навстречу сереющему на горизонте небу.       — Катер, куда мы едем? — спросила Алиса, подставив свободную от самокрутки ладонь под струи горячего воздуха.       — А не узнаешь? Мы подъезжаем к Константиново.       Точно. Алиса несколько раз приезжала сюда — и с родителями, и во время школьных экскурсий. Здесь находился музейный комплекс, посвященный Есенину.       И одна из самых лучших смотровых площадок.       — Так, на территорию музея мы конечно не заедем, но нам и не надо, правда? Мы спустимся вооот здесь, — и Катя заложила лихой вираж с радостным воплем, скатываясь по пологому склону к берегу Оки. Сандар тоже заорал — о том, что она ему сейчас мотор спалит, но Катя лишь со смехом отмахнулась.       — Не бойся ты! Все хорошо будет. Видишь, уже спустились.       У самого берега было возвышение — местность была довольно холмистой, поэтому гулять здесь было комфортнее всего с палками для скандинавской ходьбы. Но никто не собирался сегодня нахаживать здесь километры.       Машина остановилась, и теперь тишину в ней нарушала лишь снова заигравшая Белая ночь — теперь тот самый кавер. Настроение песни стало совсем другим, несмотря на то, что текст и мотив остались прежними: мажор превратился в минор, задор вокала Салтыкова сменился меланхолией голоса Райана.       — Пошли, Алис, — помолчав с минуту, произнесла Катя и отпустила руль. — Посмотрим на то, как в беспросветной тьме наступает светлая полоса.       Она вышла из машины, даже не закрыв дверь, и теперь гитарные переливы песни стали слышны снаружи. Алиса тоже вышла и пару секунд просто стояла, глядя на темную поверхность реки. Течение было почти незаметным, но все же ощутимым, словно поднималась и опускалась могучая грудь. Вслед за подругой Алиса забралась на самый край вытянутого холма, словно нависшего над водой, и услышала за своей спиной не только музыку, но и шаги. Будаевы и Сукуна тоже поднялись на холм — Сандар и Аюна рядышком, похожие друг на друга до боли, почти одинакового роста, и чуть поодаль от всех Сукуна, спрятавший руки в карманы, а подбородок — в воротник. Потревоженная шумом, из тростника под холмом поднялась крупная цапля и полетела над рекой, отражаясь в спокойной воде, будто в черном зеркале.       Катя обняла Алису и махнула остальным.       — Чего мнетесь-то как не родные? Сюда идите. Давайте вместе провожать горе и встречать рассвет и новое лето.       — До лета еще несколько дней, — проворчал Сукуна, но подошел, встал с другой стороны от Алисы. Она на секунду прижалась щекой к его плечу. Тот даже бровью не повел — но внезапно сжал ее пальцы горячей огрубевшей ладонью, и от этого стало совсем спокойно.       — Вот ты птица обломинго. Лапка, как ты терпишь этот ходячий бурчальник? — вздохнула Катя и тут же встрепенулась, заулыбалась: — А для нас лето авансом начинается уже сегодня!       Сандар и Аюна присоединились к ним, и теперь они стояли здесь, будто на краю мира, впятером. Не выспавшиеся, уставшие, с темными кругами под глазами — и ни о чем не жалеющие. Из машины доносились строки о небесной выси в красках зари, ветер трепал волосы и полы ветровки, дул в уши, холодил шею.       — Термос, — сообщила Аюна, вставшая с краю, и первая отпила из эмалированной кружки. Сандар кивнул, приняв ту из рук сестры и тоже отхлебнул, согреваясь. Передал Сукуне. Тот с сомнением покосился, и Алиса затаила дыхание: неужели побрезгует? Но нет, сделал большой глоток и сунул кружку Алисе. Та отпила прямо с того места, где были его губы, и он усмехнулся, наблюдая за этим. Катя смешно скривилась, раздув в ответ на это ноздри и принципиально допила чай с противоположного ободка кружки. В тростнике шелестели птицы, над головами друзей пронесся с хищным криком сокол, в воздухе густо пахло омытой дождем зеленью и близкой водой. Алиса обняла друзей — дотянулась только до Кати и Сукуны, между которыми стояла, но Будаевы тут же подхватили ее инициативу. Сукуна выглядел в эту минуту как кот, которого бесцеремонно гладят, а тот безуспешно пытается вырваться из загребущих человеческих пальцев. Наконец, сдавшись воле коллектива, он будто нехотя закинул руку на плечо Сандара. Вторая и так уже лежала на талии Алисы.       А сама Алиса даже не понимала в тот момент, улыбается она или плачет, но точно знала: несмотря на смерть бабушки, несмотря на то, что из родных по крови людей у нее теперь остался лишь брат, у Алисы все равно есть настоящая семья, словно мир сжалился над ней и дал ей новую взамен утраченной, и в ней Алису видели, слышали и понимали.       Потому что оказалось, близость определяется не анализом ДНК.       Близость — когда твои ладони в мозолях, крови и занозах из-за того, что ты помогал сначала колотить гроб, а затем нести его на погост по раскисшей земле несколько сотен метров, невзирая на то, что ты был не в ладах с этим человеком, но он был важен для того, кто важен тебе.       Близость — когда ты забиваешь на свой выходной и приезжаешь помогать с похоронами сразу после ночной смены, даже не отдохнув и толком не позавтракав, и остаешься до самого позднего вечера, перемывая гору посуды и перетаскивая обратно на чердак ненужные столы, стулья и лавки.       Близость — когда ты срываешься с работы, наплевав на то, что серьезно потеряешь в деньгах из-за переноса съемки, и прилетаешь первым же самолетом за девятьсот километров, чтобы обнять и напоить просекко, а потом отвезти встречать рассвет.       Рассвет. На окончательно посеревшем, растерявшем кобальтовую густоту небе сверкнул золотистый росчерк. Солнце подмигнуло собравшимся на берегу друзьям в узкую прореху… и снова скрылось, укуталось в одеяло из новых дождевых облаков, уже собирающихся на горизонте.       Сегодня снова будет сырость и хмарь, но это не имело больше никакого значения. Достаточно было просто знать, что солнце все еще есть, и однажды оно снова засияет среди синевы летнего неба, высушит дождь, росу и слезы, и все наладится.       Потому что в конце все обязательно будет хорошо. Если все не хорошо — значит, это еще не конец.       — Спасибо вам за все, ребята, — прошептала Алиса, не отрывая взгляда от неба, там, где только что было солнце, зная, что она все еще смотрит на него, просто через пелену туч. — Я люблю вас всех.       За их спинами в машине затихали последние аккорды песни про белую ночь.