Глава 21. アザミの花も一盛り

      ...Потому что не волк я по крови своей, И меня только равный убьет.

© О. Мандельштам, «Век-волкодав»

      Холодильник в волковском особняке — почти музей. Стерильно-белый музей с экспонатами, недоступными простым смертным. Икра осетра? Пфф, блеклое подобие лакшери-фуд. Как насчет икры белуги? Вот где подлинная роскошь и дороговизна. Никакого дешманского стейка рибай, вместо него на полке гордо выставила к свету лампочки свое матовое брюхо упаковка свежайшего вагю, готового румянить бока на гриле. Бычка для него выкормили на лучших рязанских полях лучшим рязанским зерном и забили на лучшей частной скотобойне. Прямо за вакуумированным мясом в мраморе прожилок притаились закатанные в такой же шуршащий вакуум первые фаланги клешней камчатского краба.       А если их отодвинуть, за ними будет плотно запечатанная банка с собачьей челюстью. Кровь на ошметках плоти загустела, превратившись в подобие малинового желе. Или клубничного. Ягодного, в общем, сладенького такого. Плоть побледнела, губы чуть вздернулись, открывая острые белые зубы. Своеобразная, видимая и понятная далеко не всем, красота.       Влад, только вернувшийся из Москвы, еще даже не успевший переодеться, ухмыльнулся, вертя в пальцах банку и глядя, как язык, едва державшийся на остатках тканей, беспомощно переваливается между зубами из стороны в сторону. Еще немного — и начнет потихоньку гнить. Обидно будет.       Это ж какая силища должна быть в руках, чтобы вырвать здоровенному молоссу челюсть. И какая… то ли отвага, то ли дурость в башке: Муха мог загрызть Сукуну прямо там просто за то, что незнакомец сунулся к машине его хозяина.       И все из-за какой-то пизды. Тупой, блядь, пизды, которая вообще не заслуживала к себе такого внимания.       Ладно. Это может подождать. В отличие от челюсти.       Влад сам не понимал, зачем сохранил ее, упрятав в недры холодильника, а теперь осознал, что ему мучительно хочется превратить ту в экспонат: даже не его рук дело, казалось бы, и никогда он не был настолько сентиментален до подобной хуйни. Но отчего-то сейчас это казалось ему очень важным.       В углу кухни бубнил включенный телевизор, и Влад убавил громкость, чтобы не бесило. Взял в руки телефон, смахнув переписку с Сукуной — тот все равно перестал отвечать после того, как Влад намекнул, что будет приезжать к Алисе столько раз, сколько потребуется, чтобы выяснить, откуда у нее эсликарбазепин. Пальцы отлистали контакты до буквы «Д» и тапнули по имени личного врача — наверняка тот не откажет в крохотной просьбе. Несмотря на позднее время, звонок приняли после первого же гудка.       — Да, Влад. Что случилось? Ты уже вернулся? Нужна экстренная помощь? — без обиняков перешел тот сразу к делу.       — Дэнчик, привет. Ага, только в дом зашел. Помощь и впрямь нужна, но это не связано с моим здоровьем. Сможешь закатать для меня кое-что в формалин?       — Что именно?       — Собачью челюсть. Муха пал смертью храбрых, и мне хотелось бы… оставить себе память о нем.       Денис неопределенно хмыкнул. Влад раздраженно закатил глаза.       — Челюсть свежая?       — Лежала в холодильнике грубо говоря сутки, плотно закрытая.       — Нормально, главное, что ты не хранил ее в морозилке, после такого формалин не спас бы ткани от разложения. Сейчас приеду.       — Добро, — и отключился. В дверь кухни, закрытую от всех, постучали, и Влад нехотя буркнул «Войдите». Вроде и выставил из особняка мать в ее двушку, а все равно так или иначе получалась полна горница людей: охрана, слуги, Шершни.       Видеть не хотелось никого. Кроме...       — Влад, чего с остальной тушей делать? Закопать где-нибудь? А то ты уехал, не дав распоряжений…       — Где она? — поднял он голову. Инвалиды, блять, можно же было написать или позвонить! Хотя логично, что никто не рискнул турзучить лишний раз Влада. В Москву он уехал в самом дрянном настроении, и это было… довольно заметно по тому, как он наорал на каждого на своем пути, пока собирался в дорогу.       — В морозилке, где лежит мясо для собак.       — Размораживайте.       — Так загниет же! Мухи начнут кружиться, наоткладывают яиц, и все будет в личинках.       — В чем беда-то? Наковыряли опарышей и поехали на рыбалку, — фыркнул Влад. Мухи там над Мухой будут кружить, видите ли…       Потянулся, отложил телефон и поймал краем глаза в темном окне напротив какое-то странное движение. Показалось, будто там, по ту сторону, стоял некто в черной хламиде, скрывающей лицо.       Ага, на уровне второго этажа.       Тряхнув головой, Влад обернулся на все еще недоумевающе переминающегося с ноги на ногу парнягу. Новичок: он даже имени его еще не выучил. Но рекомендации от старожилов ОПГ были неплохие, потому и принял.       — Вот салага ты и есть салага. Как разморозится, разделайте Муху.       — Разделать? — брови удивленно поползли вверх, придавая круглому лицу недалекое выражение.       — Разделать. Че хорошему мясу зря пропадать, если можно скормить его остальной псарне, — Влад махнул рукой, безмолвно веля проваливать, и снова остался в кухне один.       Телефон на столе дернулся, и экран засиял прямоугольным нимбом. Влад мельком глянул на него — кто бы ему сейчас ни написал, он не собирался отвечать.       Сукуна.       Что ж, Владу не привыкать переобуваться прямо в полете.       Он подцепил телефон кончиками пальцев, разблокировал экран, жадно вчитался в строки, и по его лицу рябью поплыла некрасивая — потому что совершенно искренняя — улыбка.       «Предлагаю сделку. Я скажу тебе кто раздобыл для Арису препараты а ты отстанешь от нее»       «Золотой ты человек, Сукуна. Сдавай с потрохами и ни о чем не жалей, я не трону твою Алису»       Тот ответил практически мгновенно, словно ждал волковской отмашки. Влад вчитался в скупые строки и снова растекся в улыбке.       Значит, некий Михаил. Участковый из третьего отдела.       Что ж… жаль этого добряка.       И ему, в общем-то, насрать на то, что кто-то продал — или отдал, долбоеб этакий — этой девке таблетки, но во-первых Владу нравилось вставлять палки в колеса Алисе, а во-вторых такие вот добренькие и соболезнующие чужому горю идиоты всегда стояли у него костью в горле. Правильные, с теплым живым взглядом, жалостливо заломленной морщинкой между бровей… тьфу блять, убогость, как она есть.       И еще Владу страшно хотелось на ком-то оттянуться, потому что последние сутки он тщательно душил в себе гнев и злобу, вызванные поступком Сукуны.       Он скосил глаза на телевизор: Дроздов, держа на руках тигренка, вдохновенно рассказывал о красоте этих созданий. Впечатавшись взглядом в полосатые узоры, обтекающие удивленную и растерянную морду, Влад почувствовал отчаяние. То подступало к горлу, перекрывая дыхательные пути — еще немного, и пальцы заскребут грудь и глотку от недостатка кислорода.       Владу до одури нравилось видеть тигра в естественной среде обитания.       Владу до одури хотелось запереть тигра в тесной клетке.       Бить его током, стегать плеткой с железными шипами, сдирая куски шкуры и плоти, держать впроголодь.       Делать так снова и снова, пока тигр не сломается и сам не положит ему голову на колени — имея когти и зубы, но полностью утратив волю сопротивляться.       Расфокусированный взгляд отплыл от экрана и снова примагнитился к банке.       Когда-нибудь Влад приведет сюда Сукуну — по доброй воле или нет, но однажды тот все равно окажется в его доме — и покажет эту челюсть: залитую формалином, искаженную толстым стеклом, потерявшую цвет.       Покажет. Напомнит тот вечер.       И посадит на цепь.       Алиса с огромной радостью никогда больше не заходила бы в спальню. Здесь все еще пахло бабушкой, ее лекарствами, ее духами. Здесь все еще висели ее бусы на по-прежнему завешенном после похорон зеркале, шкаф распахивал свои объятия, бесстыже демонстрируя нутро, забитое пестрыми платьями, на тумбочке лежал молитвенник.       Здесь было пусто и одновременно не протолкнуться — от вещей, воспоминаний и запахов.       Здесь лежал бабушкин паспорт. Хочешь — не хочешь, а придется за ним зайти.       Пару раз перекатившись с носков на пятки и обратно, Алиса потерла сухие глаза, красные от недосыпа и усталости и шагнула через порожек. Половица под левой ногой скрипнула, шелохнулась штора на окне с наглухо закрытой форточкой.       Алиса не спала нормально уже вторые сутки. Как только прошли похороны, ей начало казаться, что бабушка ходит по дому неприкаянной невидимкой. То вещь, которую Алиса положила в одно место, внезапно оказывалась в совершенно другом, и Вит лишь беспомощно разводил руками в ответ, объясняя, что это был не он, то колыхались шторы — вот как сейчас, то в спальне раздавались слабые шаги. Самого Вита сразу после похорон отпустил страх перед призраком бабули, да и он сам убеждал Алису, тыча пальцем во все еще рассыпанный ельник, что по такой дороге ни один покойник не вернется. А вот Алисе все еще было не по себе.       В городе с ней такого не было. Похоронила родителей, провалялась все летом бесполезным туфяком, зарабатывая пролежни и мучая близких своим состоянием — но никогда не вздрагивала от шорохов и шагов. Деревня же словно сама располагала к этому: вот тебе близкий погост со свежей могилой, вот тебе икотница, время от времени разговаривающая с теми, кого уже нет, вот тебе вера местных в то, что покойник может попытаться вернуться домой.       Быстро сцапав паспорт с верхней полки, Алиса выскользнула из комнаты и выдохнула, только сейчас поняв, что все это время не дышала. Легкие судорожно расправились, наполняясь пропитанным ладаном и скорбью воздухом, и невольно подумалось: пора бы проветрить как следует дом, распахнуть настежь все окна, а то дышать уже нечем ни ей, ни Виту.       Тот сегодня был собран и серьезен, как никогда прежде: настал день олимпиады.       — Ты хоть позавтракай, — пожурила его Алиса, пройдя мимо открытой двери в его спальню. — Думаешь, я не знаю, что ты выхлебал сегодня только кофе, и ничего не съел?       — Кусок в горло не лезет, — признался брат. — Ты куда-то собираешься?       — Да, сейчас поеду в ЗАГС, отвезу паспорт бабушки и заключение о ее смерти. Надо признать ее…       — Мертвой, — раздалось сзади, и Алиса взвизгнула от неожиданности. Оглянувшись, смерила Сукуну сердитым взглядом.       — Ты че такой бесшумный, а? Охренел подкрадываться?       — Зато ты не бесшумная, сестрен, — буркнул брат, кивнув Сукуне в знак приветствия. Нервно поправил коврик для мышки, снял ту с зарядки, повертел в пальцах. — Башка болит все утро от нервяка, а тут еще ты орешь.       — Я не ору, — оправдалась Алиса. И тут же вскинулась: — Голова болит? Таблетку пил?       — Щас-щас, вьпью, — отмахнулся Вит. — Алис, не трогай меня, я тут на связи с классной и преподом по информатике. Разбираемся, как подключиться к олимпиаде. Соединение то появляется, то пропадает.       Алисе захотелось сунуть ему под нос таблетку вместе со стаканом воды, но таким раздраженным Вита она еще не видела, поэтому решила не лезть на рожон.       — Пошли завтракать, — шепнула она Сукуне и потащила его за собой в кухню. Закрыла дверь и уставилась на него исподлобья: — Вот ладно мне не спится нихрена, но ты-то чего такой ранний сегодня? Нам в ночь на смену, выспаться надо.       — Потому что птицы — пидоры на веточке, — хмуро сообщил он. — С пяти утра орут так, что через закрытые окна слышно. А ты почему не спишь?       — Во-первых, дела. Сейчас поеду в Рязань оформлять свидетельство о смерти. Да не смотри ты на меня так, тут Вита из года в год надо возить на комиссию, где его ноги и позвоночник призна́ют все еще не рабочими и продлят ему инвалидность, а это всего лишь какая-то смерть. На каждый чих тут нужно доказательство и бумажка, понимаешь суть этой страны?       — Нет, — признался Сукуна. — Пустая трата сил, времени и бумаги.       — Согласна, — выдохнула Алиса. И принялась за привычный утренний ритуал: варку кофе в турке.       — А во-вторых? — напомнил Сукуна, сев за стол и уложив на сложенные перед собой руки голову. Алиса скользнула по нему взглядом и отвернулась скорее, чтобы не таращиться на то, как солнечные лучи бережно, почти ласково вплелись в черные волосы и рассыпались по татуированному лицу.       — А во-вторых, я не могу заснуть, — призналась она. — Максимум проваливаюсь в дрему, и то ненадолго. Все кажется, что бабуля рядом, и это внезапно не успокаивает, а нервирует. Вчера чуть спросонья не сунула руку на работе в движущийся механизм ленты, настолько сонная была.       — А. Так вот чего ты весь обед дрыхла и вырубилась сразу, как только сели в автобус после смены. Ты в курсе, да, что слишком восприимчивая?       — Ты в курсе, да, что слишком толстокожий? — парировала Алиса, не сводя глаз с кофейной шапки, тихонько бурлящей на медленном огне конфорки.       — Зато мне мешают спать лишь птицы, а тебе — призраки, — Сукуна откинулся на стуле и широко зевнул, затем запрокинул голову и сонно зажмурился. Алиса начисто забыла о кофе, жадно разглядывая натянувшуюся на изломе кадыка бронзовую кожу, ручейки татуировок, утекающие под воротник простой серой футболки, острые клыки, показавшиеся внезапно из-под растянувшихся в улыбке губ. Слишком поздно поняла, что Сукуна чуть насмешливо рассматривает ее в ответ. За спиной раздалось шипение убегающего кофе.       — Черт! — выключила плиту, но на той уже расплескались темные лужицы. — Ну вот, теперь мыть.       — Арису, ты лошара, — без издевки сообщил Сукуна, просто констатируя это как факт. — Я эту дрянь пить не буду, кстати. Ты так и не обзавелась нормальным чаем?       — Чем тебе чай из пакетиков не нормальный, — огрызнулась она, вытирая плиту бумажными полотенцами. — Экий ты барин, кровь часом не голубая?       — Кто бы говорил, — отозвался он, бесцеремонно шаря по ее кухне, чтобы заварить себе чай. — Че тогда не куришь покупные сигареты, м?       — Туше́, — буркнула она. Подумала, что надо бы и поесть, но потом решила, что слишком лениво, и просто села за стол с неполной кружкой кофе. Тут же подскочила: раз тут Сукуна, надо хотя бы его накормить.       — Да сиди, — отмахнулся он, заметив ее дерганые движения. Достал из холодильника несколько яиц, задумчиво повертел в руках бутылочку уксуса и поставил на место, вытащив вместо нее соевый соус. — Этот — дерьмо, не бери его никогда.       — Разбираешься в сортах дерьма, я смотрю, — отчего-то сегодня Алисе хотелось делать в ответ на все его едкие фразы «кусь». Сукуна даже не взглянул на нее.       — Разбираюсь в том, из чего можно сделать нормальную еду, а из чего нет. Ладно… Голова сардины лучше хвоста леща.       — Это типа «на безрыбье и рак рыба»? — удивилась Алиса.       — Ну там есть и другое значение, но в целом… да, — Сукуна разложил на столе ингредиенты и принялся методично нарезать сладкий перец. — Ножи наточи. Тупые как гейские шуточки Сандара.       — Вот ты и наточи, — очередной «кусь». Сукуна выстрелил недовольным взглядом и раздраженно поджал губы.       — Арису, берега не теряй. У тебя свой дом, у меня свой. Ты что-то ко мне не рвешься уборку навести, зато я… так, какого хрена я у тебя вообще готовлю завтрак?       Он было все бросил, но Алиса подскочила и обняла его со спины, ткнувшись лицом в спину и ощущая лбом камушки позвонков.       — Думаешь, сработает твой план меня умаслить этой внезапной лаской, м? — поддел ее Сукуна, но снова принялся нарезать ингредиенты для омлета. — Дай угадаю: палочек у тебя конечно же нет? Даже нищенских бамбуковых.       — Нищенские бамбуковые есть, — Алиса без особого желания отлепила себя от Сукуны, напоследок скользнув кончиками пальцев по животу и почувствовав, как сразу окаменели мышцы пресса. — Зачем тебе?       — Яйца взбить, — Сукуна посмотрел на нее, как на дуру. Алиса вернула взгляд с процентами.       — Венчик для слабаков?       — Венчиком взбивается маття. О боги, да не таким!       Алиса, как раз доставшая из буфета венчик для блендера, растерянно пожала плечами и уложила тот обратно.       — Мы будто на разных языках говорим.       В ответ Сукуна что-то пробурчал по-японски.       — Ты сейчас признался мне в своих чувствах или послал нахер? — уточнила Алиса, опершись на столешницу и наблюдая за тем, как Сукуна ловко взбивает яйца палочками, выливая их затем на сковороду. И, не дожидаясь ответа на свой вопрос, тут же задала следующий: — А… какую еду ты больше всего любил в Японии?       — Мясо в любом виде.       — Предсказуемо… а какое именно? Говядина, свинина, птица? Может, рыба?       Сукуна уставился на Алису очень, ооочень странным немигающим взглядом, затем отвернулся.       — Вообще бенто классная штука. Весьма… вариативная.       — Торт? — искренне удивилась Алиса. Сукуна удивился не меньше.       — Какой еще торт... Давай уже завтракать.       Омлет оказался вкусным, с непривычно воздушной текстурой. Алиса отложила одну порцию для Вита, накрыв глубоким блюдом, благодарно чмокнула Сукуну в щеку и, быстро помыв посуду — наконец и здесь поставила под раковиной бочку со шлангом, позволяющим качать оттуда воду — переоделась и, сложив все необходимые документы в старую картонную папку, вызвала такси.       — Можно тебя попросить? — поймала она Сукуну за рукав, когда тот уже собрался домой. — Посиди с Витом, пока я не вернусь. Он сегодня нервный, очень волнуется из-за олимпиады, и ты сам слышал — голова болит. Если вдруг что, дай ему сразу пару таблеток, чтобы приступа точно не случилось. А то я уверена, он из комнаты теперь не выйдет до самого объявления результатов.       — Я похож на няньку? — хмуро уточнил Сукуна.       — Ни капли. Ты похож на человека, на чью помощь я могу рассчитывать.       — Да с хрена ли, — вот колючка противная, а!       — Ты убил пса Волкова, чтобы поставить его на место и защитить меня. Неужели не справишься с одним упрямым мальчишкой в инвалидном кресле?       Попала в точку, походу. Сукуна вскользь провел по лицу ладонью, словно паутину смахнул, и кивнул с недовольным видом.       — Вали уже. Возвращайся быстрее, я тут весь день торчать не планирую.       — Спасибо, — она встала на цыпочки, мазнула губами по губам и, махнув напоследок рукой, шагнула за дверь.       Как же все-таки хорошо, когда в твоей жизни есть человек, который выручит.       Вит тер виски с такой силой, словно пытался сдавить череп до вмятин. Конечно же, он так и не выпил таблетки, несмотря на то, что Сукуна принес их со словами «Жри, блять», больше не пытаясь фильтровать при нем свою речь. Теперь два белесых овала лежали на салфетке рядом с кружкой с водой. Ни дать ни взять чьи-то пораженные катарактой глаза, недобро и незряче вытаращенные прямо на Вита.       — Справлюсь, справлюсь, справлюсь, — цедил он, сдавливая основаниями ладоней височные кости до треска. Упрямо не хотелось пить таблетки прямо сейчас. Они не давали ни эффекта сонливости, ни мысли в туман не вгоняли, но Виту не хотелось рисковать.       Ему надо потерпеть до конца олимпиады. Пока не объявят результаты. Он справится, дождется, и уже тогда сдастся своему несовершенному организму.       Главное все-таки обойтись без приступа. Сукуна наверняка не знает, что делать во время эпилептического припадка, и Вит придет в себя либо без языка, либо с поломанными зубами.       В кухне что-то звякнуло — наверное, сосед пил чай или обедал. Вит и сам бы не отказался, но он уже полчаса нервно пялился в монитор, поминутно обновляя страницу с результатами. Он знал, что все сделал правильно и быстро — но что, если кто-то справился лучше и быстрее? Для Вита это был единственный шанс обеспечить себе будущее и не взвалить на плечи Алисы еще одну проблему в виде материального финансирования его образования.       — Долго ждать-то? — к дверному проему привалился Сукуна с дымящейся кружкой в руке. Вит в сотый раз со всей одури бахнул по F5 и аж зубами заскрипел — таблица распределения баллов по участникам олимпиады по-прежнему оставалась пустой.       — Я не знаю, — выдохнул он и запустил в волосы пятерню, с силой потянув за непослушные кудряшки. Надо бы попросить Алису съездить в Рязань и подстричься уже, наконец, а то еще немного — и совсем превратится в йети. — Сукуна, не маньячь перед глазами, пожалуйста. Прижми свой татуированный зад к кровати или стулу.       — Дверь в твою комнату у тебя за спиной, — хохотнул тот. — Ты сам на меня уставился. И у меня нет татуировок на заднице.       — Удивительное дело. И вообще, ты сегодня как слон в посудной лавке, тебя сложно не заметить, — огрызнулся Вит, тут же пожалев об этом. Зато Сукуна снова прыснул.       — Ооо, пацан, люблю смотреть, как у тебя прорезаются зубки. Ну давай еще! Постарайся для меня, постарайся!       — Отстань, не до тебя, — если бы Вит мог, он бы точно сейчас отстукивал дробь обеими ногами, метеля пол, как ударник — кардан. Снова обновил страницу — ничего. Еще раз — пусто. Еще раз.       Еще.       Еще.       Еще!       Сукуна со вздохом завалился на его кровать, оставив опустевшую кружку на тумбочке. Судя по всему, он собрался вздремнуть, и Вит ему искренне позавидовал — сам не спал нормально уже несколько дней. Болезнь и смерть бабушки, ее похороны, подготовка к всесоюзной олимпиаде — все это слилось в одно бесформенное пятно, будто последнюю неделю жизни Вита засунули в стиралку и включили отжим на тысячу оборотов.       Он ожесточенно ударил пальцем по F5, и на экране высветилась заполненная таблица. Вит застыл. Нервы сдали окончательно, и, не вчитываясь в список имен победителей, он резко отвернулся от экрана и зажмурился.       — Су… Сукуна. Что там написано?       — А?       — Результаты. Они на экране.       — И в чем проблема? — издевательски растягивая слова, поинтересовался Сукуна. Судя по скрипу пружин кровати, он как минимум сел. Затем заскрипели половицы под его ступнями — подошел к Виту.       — Да я боюсь, — признался тот, все еще жмурясь. — Вдруг проиграл? Ну посмотри, а! Пожалуйста!       Осторожно приоткрыл один глаз. Сукуна склонился над ним и спрятал руки в карманы.       — Ты сейчас смешон и жалок, — серьезно сообщил он.       — Плевать. Просто глянь на гребаный экран, — выплюнул Вит и уткнулся взглядом в свои худые острые колени. Сукуна вздохнул и сделал шаг к монитору, оперся о стол.       — Мдааа… — протянул он, и Вит сжался в кресле. Неужели проиграл? — Сочувствую, пацан.       Пальцы вцепились в подлокотники так, что, казалось, плоть вот-вот лопнет, и из-под ногтей брызнет кровь. Вит прикусил губу, чувствуя, как головная боль окончательно заполняет черепную коробку, закатываясь в каждый уголок, затекая в каждую извилину, спускаясь даже к зубам — те начали ныть.       — Ничего, — пробормотал он. — Ничего. Просто буду работать еще больше, чтобы скопить сумму повнушительнее и чтобы Алисе было не так напряжно. Какое хоть место я занял, Сукуна?       — Первое.       Вит моргнул.       — Чего?       — Первое, говорю. Потому и сочувствую — придется уживаться с какими-то чертями в одной комнате и вообще привыкать к общаге, тараканам, общему душу и прочим радостям. Знаешь, как у Сандара в общаге пососно? Вот в твоем вузе наверняка не лучше будет. Еще и еду сестры больше не сможешь есть каждый день. Еще и калека, придется воевать с тамошними пандусами и рассчитывать на рабочие лифты. Одним словом — жопа.       Вит потряс головой, спровоцировав новый приступ боли.       — Я… победил?       — С нормальным таким отрывом, — подтвердил Сукуна. В низком голосе прорезалась насмешка, но звучала она как-то… уважительно, что ли. Вит резко повернулся, крутанув колеса так, что чуть не порвал кожу на ладонях, и вцепился взглядом в экран.       «1 место — Лидвинский Виталий Владимирович, Россия, город Рязань, школа № 36. Количество баллов: 185»       У второго места было меньше почти на полсотни, но это уже не имело значения. Даже если бы Вит победил с перевесом всего в один балл — плевать.       «Бабушка, ну чего ж ты не дожила… Как бы ты сейчас гордилась и радовалась!»       Зажужжал телефон на подставке — звонила классная. Вит ответил на звонок, почти не слыша поздравлений Ларисы Степановны. Лишь повторял «ага», «да» и «спасибо» и все улыбался счастливо и глупо, представляя, как обрадуется его победе сестра. Закончив разговор, повернулся к Сукуне все с той же безмятежной улыбкой… а затем ощутил, как перед глазами расползается аура, а затылок покрывается ледяными мурашками.       — У меня сейчас будет приступ, — еле ворочая немеющим языком, пробормотал Вит.       И потерял сознание.       Справедливости ради, Сукуна на такое не подписывался. Вообще ни разу. Он, если честно, планировал пойти и поспать еще пару часов, пока есть время, но…       Чертова Алиса.       Чертов Вит.       В целом, чертовы Лидвинские.       В следующий раз он пошлет обоих и завалится лицом в подушку досыпать свои положенные часы перед ночной сменой, а не будет одной готовить завтрак, а второго удерживать на боку во время эпилептического припадка.       — Фу, малец, отвратительно, — фыркнул Сукуна, когда Вит с глазами, закатившимися до капилляров на белках, щелкнул зубами, и во все стороны брызнула пена. — Язык себе не отожри… а то твоя сестра меня потом пустит на удобрение для своей зелени.       Знал, что тот его сейчас не слышит, но не мог удержаться от едких комментариев. С силой придавил острое плечо, чтобы пацан поменьше дрыгался, и порадовался тому, что у Вита нерабочие ноги — они, конечно, подергивались, но не из-за сокращения мышц, а из-за сотрясающих туловище судорог.       — Это закончится сегодня или нет? — пробурчал Сукуна. Че там писали в статьях? Чаще всего приступ длится не дольше пары минут? По ощущениям прошла четверть часа.       Наконец, Вита перестало корежить, и он медленно расслабился. И, походу, уснул. Сукуна перетащил его тушку на кровать, глянул время на телефоне пацана — свой остался в доме.       А нет. И впрямь пара минут всего прошла.       И только в ту минуту он обратил внимание, что на столе по-прежнему лежат таблетки.       — Вот кретин.       Стукнула входная дверь. Скрипнул пол в коридоре.       Алиса застыла в проходе в спальню Вита, оглядывая пол с ошметками пены, бессознательное тело брата на кровати, самого Сукуну. Метнулась к столу, сгребла в ладонь таблетки и сунула их ему под нос.       — Просила же, — прошипела она. — Я же тебя просила!       Сукуне было нечего ответить.       — Не ругайся на него, — проскулил только-только очухавшийся Вит с постели. — Я думал, смогу без колес обойтись и проконтролирую свое состояние, но… так перенервничал, что не выдержал. Кстати, Сукуна, спасибо тебе. Я думал, ты не знаешь, что делать.       — В следующий раз на меня не рассчитывай, — огрызнулся тот, подперев стену плечом.       — То ли Биба и Боба, то ли Лупа и Пупа, — устало пробормотала Алиса, потерла лоб с почти сошедшим синяком и тяжело осела на кровать. — Без колес ты уже, увы, не обойдешься, Вит. Ни в одном из смыслов. Ну и… как олимпиада?       — Я победил, — слабо, но гордо улыбнулся Вит.       Девчонка ахнула, радостно засмеялась и потянулась к брату, чтобы обнять.       — Давайте вы без меня будете эти телячьи нежности разводить, — Сукуна почувствовал себя здесь лишним. — Я к себе, посплю, пока есть время.       — Ага. И это… не бери с собой обед. Я тебя сегодня накормлю, — Алиса лукаво подмигнула ему, и Сукуна подозрительно прищурился.       — Выпечка со слабительным в качестве мести?       — Плохо обо мне думаешь, Рёмен Сукуна. Хотя… вообще-то отличная идея, спасибо большое! — и показала ему язык. Сукуну чуть не повело, когда тот снова скрылся во рту, оставив губы блестеть от слюны. Да… определенно пора валить отсюда.       Несколькими часами спустя они ехали на смену в душном нагретом автобусе, и Сукуна тихо бесился про себя, что здесь даже окна нельзя нормально открыть. Спертый воздух щедро впитывал в себя запахи духов, пота и машинного масла, и от этой убийственной смеси вкупе с тряской на ухабах к горлу упрямо подступало все съеденное за день.       Уж лучше бы воняло трупами. К этому Сукуна был привычный, и этот запах хотя бы был естественным и природным, чего нельзя было сказать о химозных духах, купленных в дешевых разливайках.       Алиса почти перестала пользоваться духами, и Сукуна откровенно кайфовал от ее естественного запаха. Слабый аромат исходил лишь от волос — видимо, шампунь. То ли карамель, то ли еще что-то сладкое, но не навязчивое, не залезающее в ноздри с явным намерением остаться здесь часов на пять. Он едва удержался, чтобы не ткнуться носом в пушистую макушку с отросшими темно-русыми корнями, чтобы занюхнуть, как наркоман кокаиновую дорожку. Алиса, кажется, почувствовала его терзания, ибо отлепилась от его плеча и заглянула ему в глаза. Ни о чем не стала спрашивать — полезла вместо этого в свой рюкзак и достала оттуда контейнер.       — Твой бенто. Ты был прав, это действительно не торт, — и рассмеялась.       Контейнер оказался разделен на несколько отсеков. В самый большой был сложен рис с приправой — судя по сильному запаху стружки тунца бонито и темному крошеву нори, это было что-то вроде фурикакэ. В отсек поменьше Алиса сложила кусочки курицы в золотистой панировке и выдавила в угол звездочку васаби. Два самых маленьких отсека она заполнила один маринованными перепелиными яйцами, второй — свежими овощами.       — Сойдет для сельской местности?       Сукуна с трудом подавил довольную лыбу. Еще чего, чтобы она увидела, как ему приятно?       Ай да к черту.       — Классно. Спасибо, Арису, — и честно улыбнулся. Алиса просияла в ответ. Но Сукуна еще не закончил. — Так… и в какой из продуктов ты впрыснула слабительное?       — А это будет главной интригой на сегодня, — хихикнула она, и тут же прилипла к окну, провожая взглядом полуосыпавшуюся смальтовую мозаику на школе, изображающую двух пионеров в красных галстуках, под которыми красовалась надпись «Пусть всегда будет солнце». — Пусть всегда будет солнце, пусть всегда буду я… нихуя. Не хочу так. Вон, даже красные галстуки мы больше не носим, нет ни пионеров ни октябрят. Традицию наших родителей пытались вернуть, когда я училась в школе… не прижилось после всех новшеств в девяностые.       — Ты это к чему? — нахмурился Сукуна.       — К тому, что все меняется, даже если кажется стагнирующим. Не бери в голову… просто настроение сегодня такое странное. Послезавтра надо будет ехать за готовым свидетельством о смерти бабушки, а я перед сменой все ходила по дому и думала о пустых полостях в нем, которые теперь придется заполнять нам с Витом. Оказывается, то, что бабуля провела почти весь май в больнице, по-своему помогло. Я… ну… немного за это время привыкла к тому, что нас двое. И Вит, кажется, тоже.       — Но спать все равно нормально не можешь.       — Не могу, — кивнула Алиса. — Пыталась до работы подремать — и не вышло. Даже к брату уходила в комнату — тоже не могу заснуть. Может, у тебя получится?       — Ты на что намекаешь, отенба? — насторожился Сукуна. Ночевать с кем-то в обнимку на одной постели — незнакомый ему экспириенс.       Алиса, кажется, мгновенно ощутила перемену в его настроении и лишь покачала головой с пасмурным видом. Уже показался завод, на парковке кучковался народ. Ожидали своих близких со смены жены и мужья. Взгляд Сукуны споткнулся и накрепко прилип к невысокой полной женщине, держащей на руках укутанную в розовые рюши девчонку. Точнее, прилип к самой девчонке.       Она явно чем-то болела. Слишком большая голова, будто у инопланетянина, слишком хилые конечности, странно вывернутые. Руки больше напоминали лапы мертвой птицы — скрюченные, худые, с ненормально острыми пальцами.       — У Вероники муж работает в контроле качества. Высоченный такой, видел? Лысеющий и суровый. Толя зовут, — пояснила Алиса, заметив, к чему приковано внимание Сукуны. — Вот у них года полтора назад родилась дочка.       — Какая-то она… — он чуть не брякнул «уродина». Во-первых, не хотелось нарваться на лекцию от Алисы про недопустимость подобной лексики в отношении больных — простите, особенных! — детей, во-вторых… ну, по правде говоря, он вспомнил себя самого. Хотя с собой Сукуна всегда был честен и считал себя в детстве лютым уродом.       Или его заставили так думать окружающие?       — Анечка болеет ДЦП и гидроцефалией, — пояснила Алиса. — Это навсегда. Ну, ДЦП точно, про второе не уверена. Нарушение работы головного мозга… тут жалко и родителей и девочку.       — И от нее не отказались? — во рту стало неприятно сухо, по позвоночнику проползла капля пота. Автобус остановился и выплюнул пассажиров — будто из раскаленной духовки достали запеченные куриные ножки. Новые кроссовки натирали чуть ниже лодыжек даже через носки, футболка липла к взмокшему телу. Лето еще не началось, а уже заебало.       Сукуна покосился на женщину с дочкой. Та что-то ласково ей щебетала, трогала вздернутый веснушчатый нос, поправляла сбитый ветром кружевной воротничок, ловила кривые пальцы, скученные в уродливую щепоть. Стало гадко, и Сукуна отвернулся, не желая смотреть на эту пасторальную картину.       — Нет, конечно. И я бы тоже не смогла. Это обуза, действительно страшная обуза — но и твое родное дитя, которому ты дал жизнь, а значит, будь готов нести ответственность, — Алиса помахала им рукой, достала из рюкзака печенье и под кислющим взглядом Сукуны протянула его Ане. Та смогла взять угощение не сразу. Кусок печенья открошился, осыпался на асфальт, и девочка бросилась в рев. Глотка у нее оказалась могучая, луженая, аж уши заложило. Алиса протянула второе печенье, и женщина поблагодарила ее, успокоила дочь, без капли брезгливости вытерла ей сопли. К ним подошли еще люди — видимо, коллеги мужа. Здоровались, справлялись о здоровье, гладили девочку по волосам и строили ей смешные рожи.       — Меня сейчас вырвет, — процедил Сукуна, ускоряя шаг. Алиса заторопилась следом, все пытаясь догнать его и заглянуть в лицо.       — Сукуна, ты чего? — удивленно спросила она уже, кажется, в третий раз. Сбоку возник Сандар, хлопнул его по плечу, выдал какой-то привычно тупой юморок, но Сукуна не вслушивался. Шел себе и шел, толком не обращая внимания ни на что вокруг: бездумно распахнул жерло рюкзака перед охранниками на проходной, отбил пропуск, минуя турникет, взлетел по лестнице на пятый этаж в раздевалку.       Он терпеть не мог копаться в себе и рефлексировать, но сейчас ощущения внутри завязывались в тугой болючий узел, который надо было либо развязать, либо сразу разрубить, чтобы не мучиться. Впрочем, тут даже особо и думать не надо было: и так было ясно, что Сукуну душили зависть и обида.       — Какие все, сука, добренькие теперь стали, ты посмотри, — пробормотал он, рывком открыв шкафчик и уставившись на свое отражение. На секунду показалось, что там все тот же нечесаный грязный пацан в обносках, с разбитой губой и опухшим носом, кровоподтеком на подбородке и ненормальным лицом — будто к правой щеке приклеили костяную маску с двумя огромными жуткими глазами, двигающимися асинхронно и пугающими этим еще сильнее. Сукуна моргнул, и морок рассеялся.       Или же морок — как раз его нынешнее лицо, а Сукуна на самом деле по-прежнему все тот же нечесаный грязный пацан?       — Че? — снова возник рядом Сандар.       — Хуй через плечо, хорош томно дышать в ухо, — рыкнул Сукуна и дернул с себя футболку так, что та затрещала по шву.       — Да ты тихо, тихо, братиш, я не Алиса, чтобы ради меня так торопливо из одежды выпрыгивать, — Сандар вскинул руки в защитном жесте и сделал шаг в сторону. — Че нервный такой? Не нравится, когда тебе в ухо дышат? Я, если что, могу еще и мокрого Вилли сделать. Или сразу засунуть язык. Тебе что больше подходит?       — Сандар, — держась из последних сил, выдохнул Сукуна тихо, чтобы не привлекать лишнего внимания. — Отъебись по-братски.       Тот походу споро смекнул, что сейчас действительно лучше не лезть.       — Ну раз по-братски, — кивнул и легонько хлопнул по плечу, тут же отойдя к окну и больше не раздражая ни навязчивым присутствием, ни своими шутками.       Смена выглядела для Сукуны в ту ночь, как локации в старой японской игре, в которую порой любил залипать Итадори — все пряталось в тумане, густом, как желе, не давая увидеть, что там дальше собственного носа. Сукуна был не в России, а в Нихон, бродил по собственному прошлому. Он снова шатался по родной деревне неприкаянной четырехрукой тенью, шарахаясь от всех, потому что быстро уяснил, что единственная помощь, которую ему тут готовы оказать — это избавление от мучений.       Затем локация сменилась: опять деревня, но уже другая. Сукуна остановился там на ночь после очередной славной битвы. До встречи с Ураумэ еще оставалась пара лет, но звание Короля проклятий уже тянулось за Сукуной кровавым шлейфом и перестуком обглоданных людских костей. Поселение, попавшееся ему по пути домой, оказалась на удивление зажиточным, и люди высыпали к нему с дарами и подношениями, кривя губы в неумелых и неискренних улыбках, за которыми читался животный ужас. Забери все что есть, чудище лесное, забери и исчезни в своей чаще, только не трогай нас.       Жалкие, как и все остальные.       — Мне нужен ночлег, — холодно сообщил Сукуна, оттолкнув очередные безделушки. Хоть бы кто интересное проклятое оружие предложил.       Ну или человечинки запеченной.       — Но, господин, здесь нет даже ни одного достойного вас рёкана…       — Постойте, ведь на окраине есть один дом…       — Да, там живет вдова с ребенком…       — Раньше там было подобие постоялого двора, который держал ее муж, но…       — Хватит, — взмахнул Сукуна верхней левой рукой, и все тут же заткнулись, попадали на землю. — Раз ничего лучшего дать не можете, пойду туда.       На полпути его перехватил, низко кланяясь, мужик с щербиной между длинными передними зубами, страшно напоминающий этим крысу. Он протянул было пальцы к рукаву кимоно Сукуны, чтобы привлечь к себе больше внимания, но воздух тут же рассекло проклятой техникой, и он напугано взвизгнул и сжался.       — Чего тебе? — почти не глядя на него, спросил Сукуна. Устал за сегодня — и это было приятное ощущение. Хорошо бы восстановить силы и наесться от пуза. И помыться.       — Сукуне-сама, возможно, будет интересно узнать, что та вдова, Тэруко, оказывает мужчинам особые услуги, очень дешево, а вас и вовсе примет бесплатно, — не выпрямляясь до конца, из полупоклона сбивчиво залепетал мужик. Его жидкие усы подергивались при каждом слове, снова вызывая неприятные ассоциации с крысами. — Это мы так… чтобы вы знали о нашем гостеприимстве…       — Верхом вашего гостеприимства было отправить меня на окраину деревни, — фыркнул Сукуна.       — Там есть онсэн, господин, вы сможете как следует помыться, — словно читая его мысли, кланялся и кланялся крысиный человечишка.       Что ж. Это уже интереснее.       Пасть на животе распахнулась и широко зевнула. Во всю длину раскатался длинный мясистый язык. Мужик позеленел, уставившись на эту картину огромными глазами.       — Почему эта ваша Тэруко не вышла вместе с остальными? Неужто так меня боится?       — Скорее, нас, — робко промямлил мужик, и Сукуна насмешливо сузил все четыре глаза. Ничего больше не сказал — ускорился, чтобы оторваться от назойливого деревенщины. Можно было убить его, чтобы наверняка, но лень было даже думать, не то что тратить проклятую энергию.       Он не успел стукнуть в ворота — хозяйка, кажется, уже его ожидала. Низко поклонившись, отошла в сторону, впуская к себе Короля проклятий.       — Язык отъела? Поприветствовать не можешь? — поинтересовался Сукуна, оглядывая скудное, но чистое убранство двора и минка, кое-где требующий ремонта.       — Прошу прощения, господин, — снова склонилась хозяйка. Косодэ на ней было видавшим виды, опрятно зашитым, и она явно его берегла. Ткань была добротная — когда-то этот дом знал достаток. — Приветствую вас в моем скромном жилище.       — Тэруко, так? — он провел шершавой ладонью по такому же шершавому узловатому стволу старой сливы. Женщина кивнула. — Было сказано, у тебя есть онсэн.       — Так и есть, господин. Он сразу за минко, но купальни уже довольно старые, и мне в одиночку не всегда хватает сил за ними следить как подобает, однако воспользоваться ими возможно.       — Пока я буду там, сделай поесть, — велит Сукуна, распоряжаясь так, словно она его личная слуга. Да хоть бы и так: слабые должны прислуживать сильным и терпеть, раз на большее не способны.       Его не интересовало, не останется ли вдова голодать после ухода гостя. Сукуна хотел отдыха и комфорта, и ему сказали, что здесь он может его получить — так пусть она даст ему желаемое.       В целом место и впрямь оказалось достаточно неплохим. Видно было, что раньше здесь останавливались путники и торговцы.       Пока он отмокал в горячей воде, лениво прислушиваясь к вечернему гомону птиц в лесу по соседству, Тэруко занималась едой. К моменту, когда Сукуна вернулся в дом, уже был накрыт стол. Никакого риса, разумеется, да и мяса было совсем немного, зато нашлась рыба, батат и овощные закуски. Определенно лучше, чем ничего.       Тэруко сидела в позе сэйдза, чинно сложив руки на коленях, и ждала, пока ее гость насытится, сама даже не притрагиваясь к еде.       Сам же Сукуна бесстыдно водил глазами по ее телу, спрятанному под немногими слоями одежды. Даже так было понятно, что она худощавая и жилистая, привыкшая много работать — впрочем, как и все деревенские бабы. Но в Тэруко было что-то еще, какая-то внутренняя сила, стержень, который Сукуна чувствовал даже несмотря на полное отсутствие в ней проклятой энергии.       И все же она оказалась удивительно податливой. Когда Сукуна почти вытряхнул ее из одежды, Тэруко не стала сопротивляться, не пискнула, не прикрыла руками загорелую наготу — лишь отодвинула ногой подальше упавшие на пол ткани. Сама потянула на татами, к футону почему-то не повела. Сукуне было плевать, где ее трахать — все равно это ей обтесывать до крови о тростник колени и локти и до хруста прогибаться в спине, чтобы принять Двуликого полностью. Она и принимала, до боли вцепившись зубами в мякоть собственной ладони и не пропуская наружу ни одного стона, вздоха, всхлипа. Терпела молча, даже не упираясь. Желания в ней не было ни на рисовое зерно, но вот терпения…       Она честно все выдержала, хотя ее руки отчаянно тряслись от страха и боли, когда Сукуна, удовлетворенный и разморенный, оправил на себе одежду и вернулся к столу.       После соития еда всегда казалась особенно вкусной. Тэруко снова прислуживала ему, подносила и уносила блюда, и походка ее теперь была неловкой и косолапой, но ни один мускул на бледном изнуренном лице не дрогнул. Из эмоций была лишь спокойная собранность и сдержанное достоинство, даже пока по ее ляжкам стекало про́клятое семя.       — Мне сказали, что ты боишься остальных жителей деревни. Почему? — закончив с трапезой, Сукуна отодвинул опустевшие миски, отложил хаси. Тэруко предложила ему умэсю собственного приготовления, и он кивнул.       — Я не боюсь их. Просто не хочу, чтобы наши пути пересекались слишком часто.       — Вопрос прежний. Почему?       Тэруко повела головой в сторону темного угла. Сукуна всмотрелся, прищурился и разобрал на футоне очертания свертка. Теперь стало понятно, почему она предпочла татами.       — Младенец? И что в нем такого? Нагуляла?       — Все считают, он мононокэ.       Сукуна едва не подавился глотком умэсю — весьма недурного, между прочим. Медленно и грузно поднялся на ноги — к каждому бедру словно навесили мешок в десять кан, такая его одолела леность и нега после вкусной, хоть и простой пищи и физической близости. Подошел к футону, склонился, пытаясь разглядеть отчетливее. Тут же встревоженной птицей подлетела Тэруко, встала между ним и своим дитя.       — Отойди, глупая баба.       — Не делайте ему больно, господин. И… не будите. Чудо, что он еще не проснулся, чудо, что вообще заснул. Он часто болеет, плохо спит и совсем мало ест.       — Значит, все равно скоро умрет, — и нижней правой рукой отодвинул Тэруко так, словно та была не тяжелее сёдзи. Солнце давно ушло с неба, прошло время сумерек и теперь сквозь промасленную бумагу лила рассеянный холодный свет луна. Сукуна бесцеремонно подхватил сверток, немедленно заворочавшийся и заревевший словно бы сразу на два голоса, и брезгливо сморщил нос — воняло жидким дерьмом. Голова казалась слишком крупной и какой-то несоразмерно широкой, и почти вся целиком была упрятана под ткань, в которую Тэруко завернула своего сына.       Сукуна отодвинул эту ткань, грубую, всю в узелках и заплатках, и застыл, когда лица младенца коснулся лунный свет.       Не лица. Лиц.       У ребенка было две головы. Обе сморщились, разрываясь от возмущенного плача, распахивая прорези беззубых ртов — ни дать ни взять две разошедшиеся на ткани дыры. Сухие губы были похожи на неровные края, изуродованные неумелыми стежками.       — Что это? — он вернул сверток дрожащей то ли от страха, то ли от гнева матери, и та немедленно прижала его к груди, укачивая.       — Мой первенец. Мы с мужем долго старались зачать его. Когда я наконец забеременела, он погиб, переходя через горы в непогоду, и вынашивала и рожала я дальше уже сама. Женщины в деревне мне помогали… пока не увидела во время родов, каков мой ребенок на вид. С тех пор мне там не рады. Все шарахаются, проклинают вслед, называют моего сына мононокэ, а меня — ведьмой.       Сукуна надменно улыбнулся. Везде все одинаковое. И везде все одинаковые.       Улыбка сползла с его лица, когда он понял, что все-таки не все.       — Ты, — уставился он на Тэруко всеми четырьмя глазами. — Почему ты не вернула его богам? Почему не избавилась, не оставила в лесу, набив ему рот… рты землей? Зачем тащишь на себе этот полутруп?       Тэруко смотрела на Сукуну с непониманием.       — Это ведь мой сын. Мой мальчик. Мое выстраданное и любимое дитя.       — Даже такое? — ткнул Сукуна пальцем в уродливое детское личико. Тэруко кивнула.       — Даже такое. У вас ведь нет детей? Значит, вам не дано понять.       — Я сам был таким ребенком, — прошипел Сукуна. Не любил об этом говорить и вспоминать, но сейчас злоба вспыхнула в нутре так, словно в нижнюю пасть сунули горящую головню. — И ко мне никто так не относился.       — Тогда мне жаль вас, — лишь после сказанного Тэруко, кажется, осознала, что эти слова были лишними. Она в ужасе округлила глаза, прижала ладонь ко рту, второй крепче прижимая к себе полудохлого уродца, и отступила на пару шагов. Сукуна медленно оскалился.       Он ожидал, что она бросится ему в ноги, умоляя простить, пощадить, забыть ее бабью несдержанность и глупость, но Тэруко лишь застыла, как вкопанная, запрокинув голову, чтобы лучше видеть его лицо. В ней не было страха за себя — лишь за существо, зашедшееся в диком сдвоенном вопле и пачкающем слюной и соплями ее косодэ.       И эта ее самоотверженность злила Сукуну так, что хотелось разорвать Тэруко на куски.       Луна вскарабкалась в самый верх небесного шатра, и в минка почти не осталось темных углов. Единственной подлинной тьмой здесь был лишь сам Сукуна.       Он допил умэсю прямо из бутылки, чувствуя спиной напряженный взгляд Тэруко. Подцепил сброшенное на татами кимоно, накинул на широкие плечи. Выйдя на улицу, остановился и глубоко потянул воздух. Пахло навозом, скотом, цветущим близким полем и густой древесной смолой. Пахло страхом, отчаянием, обреченным одиночеством и близкой смертью.       — Рассечение, — проронил он бесцветно, и минка за его спиной рассыпался вместе с его жителями, словно лепестки увядающих цветов.       Сукуна шел по спящей деревне и думал, что ненавидит эту глупую бабу и ее нелепое, искореженное отродье, за которое она так цеплялась, и которое не дожило бы даже до следующей луны. Ненавидит эту болезненную без капли приторности ласку, с которой она смотрела на сына, ненавидит ее податливость и готовность стерпеть все ради него — даже заезжих незнакомцев, пользующих ее почти бесплатно. Ненавидит то, что она ни разу не взглянула на самого Сукуну с привычной ему брезгливостью, а в конце — подумать только! — пожалела его.       Сукуна шел по деревне и думал, что оказал Тэруко услугу, убив их обоих. В конце концов, этот мир не задумывался для таких, как ее сын… или сам Сукуна. С той лишь разницей, что ее уродец был слабаком без капли проклятой энергии. Да даже будь в нем она — он все равно не сумел бы сохранить себе жизнь. И Тэруко бы с этим не справилась. Слишком глупы и суеверны здесь люди.       Когда Сукуна дошел до края деревни, в ней не осталось никого живого.       Утро выходного дня радовало Мишу своим спокойствием и выверенностью ритуалов. Приготовить яичницу себе и жене, сварить кашу для мелкой, сделать себе большую кружку кофе и почитать утренние новости — идеальный сценарий, простой и незатейливый, который ничто не может испортить.       Почти.       В дверь позвонили, и Миша отвлекся от скроллинга ленты, собрался встать и выйти в коридор — наверняка там снова хромая бабуська с верхнего этажа попросит его что-нибудь прикрутить или починить, но жена опередила Мишу.       — Сиди-сиди, открою, — проскочила мимо, держа на руках мелкую, которой до этого закапывала глаза от очередной болячки, в этот раз конъюнктивита. Миша кивнул и снова погрузился в чтение, отхлебнув уже полуостывший горчащий кофе.       В коридоре раздались тихие, невнятные голоса.       — Ну кто там, Анют? — позвал Миша. В проходе появилась жена, бледная, с мгновенно посиневшими губами, прижимающая к себе Вику, усердно засовывавшую палец в нос. Миша встревоженно выпрямился на стуле. В коридоре раздались шаги, и Аню с вежливой улыбкой отодвинул в сторону Влад Волков.       Мише показалось, что его глотку сковало колючим ледяным обручем. Он молча смотрел на то, как Влад шарит по его кухне: заглянул в холодильник, проверил буфет, понюхал содержимое кастрюли. Затем выдвинул себе стул и уселся так, словно был тут хозяином, а Миша и его семья так, арендовали себе угол возле параши и задерживали оплату уже на месяц.       — Это будет мужской разговор, девочкам слушать не обязательно, — подмигнул он Ане и сделал козу для Вики. Та засмеялась, пряча лицо за ладошками. Аня перевела беспомощный взгляд на Мишу, и он едва заметно кивнул. Она сжала челюсти до желваков и плотно закрыла дверь в кухню.       Миша посмотрел на Влада. Тот беззаботно улыбался, постукивая длинными пальцами по столу. Минуты растягивались, словно их перемешали с клейстером.       — Чем обязан? — не выдержал Миша и тут же мысленно отругал себя за осипший голос. Влад улыбнулся шире, с нежностью опытного серийного убийцы.       — Да вот, подумал, что хорошо бы познакомиться поближе с самым неподкупным человеком в Рязани. Вот так про тебя говорят, прикинь! — и засмеялся. — Взяток не берешь, дела ведешь честно. Ну прям не мент, а восьмое чудо света какое-то! Еще и людям в сложных ситуациях помогаешь.       Миша нихрена не выщелкивал, что происходит. Чем конкретно он привлек внимание Влада?       Когда он прямо задал этот вопрос, тот проигнорировал его.       — Скромно живете, однако, — Влад провел пальцем по щербатому дереву стола — почти ровесника Ани. Его взгляд задержался на старых обоях, где-то отходящих от стен, где-то покрытых нелепыми, но такими милыми сердцу каракулями Вики, где-то поцарапанных кошкой, память о которой теперь вся осталась лишь в фотографиях на телефоне Миши и Ани. — Квартиру даже не сами купили, от бабушки жены досталась. Как ей, кстати, дается декрет? У дочки здоровье-то совсем слабенькое, даже в садик такую ляльку не отправишь.       — У нас все хорошо, спасибо, — Мише казалось, что еще немного, и у него лопнет кожа не скулах, так крепко он стискивал зубы, проталкивая через них неискренние слова.       Влад копал под него. Узнал и про его репутацию в милиции, и про наследство Ани, и про здоровье Вики. Что еще ему было известно?       — Отрадно слышать, — радостно развел руки в стороны Влад. — Но разве не хочется, чтобы стало еще лучше, а?       — Что ты от меня хочешь? — снова не выдержал Миша. — Ты ведь не лясы поточить сюда приехал.       — А хоть бы и так. Хотя, конечно, ты прав. Я просто так к людям вроде тебя не заглядываю.       Миша прищурился, комкая в пальцах желтоватую салфетку.       — Сколько ты уже работаешь участковым? — мягко уточнил Влад.       — Ты ведь знаешь ответ на вопрос. К чему тянуть время?       — И то верно. Семь лет — изрядный срок, не находишь? Неужели никогда не хотелось повышения?       — Как-то подрастерял свои амбиции по пути в прекрасное далеко, — невесело хмыкнул Миша. Салфетка превратилась в мокрый от пота комок. Влад подхватил его смешок.       — Вот поэтому такие как ты ничего и не добиваются этой жизни и должны благодарить Бога, если умирают в какой-никакой халупе наподобие этой, а не прямо в сточной канаве. Но… я здесь, чтобы милостиво протянуть тебе руку помощи и… ну… не вытащить из болота, но хотя бы дать хлебнуть свежего воздуха. Как насчет повышения, а, Миш? Скажем… до главы твоего отдела?       — У нас есть глава отдела.       — Витя заслужил пенсию и отдых, — отмахнулся Влад, и Миша скривился. Вите до пенсии было как раком до Парижа. — Что-то не так?       — Да так, представил себе его лицо, когда он узнает новость.       — А. Не переживай. Он уже в курсе.       Значит варианта отказаться нет. Раз известили начальство о кадровых перестановках — значит, решение уже принято.       — Выбор без выбора, да? — усмехнулся Миша и поскреб жесткую щетину на кадыке. Влад снова развел руками.       Безмолвное «да».       — Ладно. Повышение так повышение.       — Ну и чудненько! — восхитился Влад. — В конце концов, у тебя такая чудесная семья. Они заслуживают лучшего, чем безынициативный муж-тюфяк. Кроме того, ты наверняка хочешь, чтобы платье твоей дочки было розовым… а не стало в красный горошек.       Влад наблюдал за лицом Миши в ожидании, пока он что-то поймет, и тот понял. Вспомнил безголовое тело трехлетней девочки в ресторане. Вспомнил заляпанное алым платьишко.       Влад снова улыбнулся — и впервые в его улыбке была искренность.       — Рад, что мы с тобой друг друга поняли. Проводишь, хозяин?       Миша дошел до коридора на ватных ногах. Только сейчас до него дошло, что Влад в их квартире даже разуваться не стал.       — Все-таки, — не выдержал он. — Почему именно ко мне такой интерес?       Влад посмотрел на него с легкой брезгливостью, в этот раз, кажется, даже не найдя силы на полноценную улыбку — так, просто слегка изогнул губы.       — Потому что ни одно доброе дело не должно оставаться безнаказанным, мой дорогой неподкупный святоша.       И сунул Мише в руки пустую пачку из-под эсликарбазепина.       Сон обходил диван Алисы по широкой, размашистой дуге. Она ворочалась, ерзала, чуть ли не юлой вокруг себя крутилась, как устраивающаяся на сон собака, и… никак не засыпала. Сразу казалось, что бабуля рядом, что скрипят полы, что шоркают по ним тапки и даже доносится грудное еле слышное пение из коридора. Грешным делом Алиса даже подумала о том, чтобы всосать с чаем сразу пару таблеток оставшегося фенобарбитала, но быстро пришла к выводу, что идея говно.       В итоге она открыла чат и принялась бездумно листать контакты. Катя была на съемках, Сандар спал после работы, Аюна была на работе… зато онлайн с какого-то перепуга был Сукуна.       «Я не могу заснуть»       «Ну приходи. Дам тебе по лбу и отрубишься сразу часов на десять»       Алисе дважды повторять не надо было. По лбу так по лбу.       Сукуна непонимающе уставился на нее, когда она завалилась к нему в пижаме и, усевшись перед кроватью на колени, наклонила голову.       — Все равно это невыносимо, — призналась она. А затем ткнулась лбом в вовремя подставленную ладонь и отключилась наглухо под возмущенные бурчания Сукуны и отчаянный стон пружин старой кровати.       Проснулась Алиса, чувствуя себя посвежевшей и отдохнувшей. Сукуна, к ее удивлению, до сих пор спал. Места им вдвоем хватало впритык, никаких тебе хитрых маневров и перемещений по матрасу. Алиса потянулась, следя за тем, чтобы не задеть Сукуну, и повернулась к нему, лежащему на боку к ней лицом. В полумраке комнаты, укрытой от яркого солнца за шторами, это лицо на мгновение показалось ей очень, очень старым: словно под покрытой татуировками кожей на миг проскользнуло что-то древнее, словно Сукуна был не только не из этой страны, но даже не из этого времени и не из этого мира.       Словно она совсем не знала его настоящего: лишь нынешнюю версию, подчищенную и отредактированную.       Он чуть слышно вздохнул во сне и лег на спину. Одеяло сбилось, и Алиса потянулась поправить его.       Ладонь скользнула по груди и животу, разглаживая складки ткани, и совершенно незапланированно проехалась по бедрам.       Алиса правда, правда не хотела этого. Лицо опалило стыдом, когда она поняла, что у Сукуны стоит.       За стыдом пришло желание.       А за желанием — отвращение к себе.       Сколько прошло времени с момента, как она похоронила бабушку? Считай, неделя.       Неделя с того момента, как она полезла к Сукуне в штаны. Наша песня хороша, начинай сначала?       С другой стороны… Алисе вспомнились ее собственные слова, сказанные накануне: все меняется, даже если кажется стагнирующим. Она не сможет вечно одергивать себя и таиться в тоске и печали — как минимум потому что однажды во сне к ней придет бабуля и выскажет все, что думает по этому поводу. Напомнит, что нельзя жить по чуть-чуть, погрозит пальцем на все оковы, в которые Алиса пытается саму себя заковать и напомнит про то, что в душе должен быть мир.       Бабушка бы непременно сказала ей: какая ты умница, Алисушка, как хорошо ты запомнила все мои слова!       Бабушка бы непременно сказала ей: какая ты дурында, Алисушка, как плохо ты применяешь мои советы в жизни!       В глазах вскипели слезы, и Алиса тихо шмыгнула носом, проехалась лицом по подушке, вытирая их о мягкий хлопок.       Сукуна рядом выдохнул сквозь зубы, будто ему снилось что-то болезненное.       Или приятное.       Вздрогнув, Алиса закусила губу.       А затем Сукуна — все так же во сне — чуть слышно выдохнул ее имя.       Пять букв, уверенная твердость буквы «р», вытеснившая собой привычную слуху «л» так прочно, что порой имя «Алиса» казалось неправильным, не звучным, не подходящим.       Арису.       Короткий всплеск хвоста карпа кои в темной глади пруда, запах сакуры, перезвон фурина, далекая страна, отказавшаяся от своего сына.       Арису.       Случайное знакомство, выкуренная наспех, плечом к плечу, сигарета — первая из множества, слишком крепкое и резкое прикосновение чужой ладони к пальцам, колючий холод в красноте странных глаз.       Арису.       Социальный контракт с истекшим сроком, стук молотка по дереву на заднем дворе, шуршащий пластик упаковки прокладок, (не)чужая голова на коленях, пальцы, перебирающие смоль волос.       Арису.       До Алисы не сразу дошло, что Сукуна снова позвал ее сквозь сон, вздохнул рвано, почти со стоном — и этого оказалось достаточно.       Ей обязательно будет мучительно стыдно за собственную похоть. Но потом.       Ладонь быстро, уверенно оттянула в сторону одеяло, невесомо огладила член через ткань одежды, и на секунду снова вернулась неуверенность и стыд, от которых Алиса тут же отмахнулась.       В конце концов, она просто хочет подрочить парню, который ей нравится, а не убить дюжину невинных людей.       Ладонь ныряет в штаны, пролезает кончиками пальцев под резинку белья.       Алиса аккуратно, почти не дыша от смущения и возбуждения, обводит подушечками крупную головку, размазывает смазку, касается уздечки, ведет вниз к основанию по рельефной вене. Сукуна чуть шевелится, ерзает во сне, но не просыпается, и она смелеет.       В комнате почти что темно, черты лица совсем слабо различимы — и так, пока он спит, Алисе проще его касаться.       Хотя как же хочется рассмотреть…       Увидеть, где заканчиваются татуировки. Провести ладонями по бедрам — вверх, к самым косым мышцам, коснуться языком сосков, наблюдая, как те съеживаются. Гладить, целовать, кусать, облизывать, глубоко дышать — потому что от этого запаха одуреть просто можно. И как бабушка могла говорить, что Сукуна пахнет кровью?       При мысли о бабушке руку сводит виноватой судорогой, и Алиса жмурится, пытаясь не думать о слонах. Сукуна глухо урчит в подушку, и она торопливо разжимает пальцы, боясь, что слишком крепко сдавила.       Разбудила?       Да нет. Молчит и часто дышит, чуть хмурясь во сне.       Алиса постепенно, но уверенно набирает скорость, наслаждаясь гладкостью кожи под подушечками. Как натягивается, собирается в складки у головки — и снова растягивается, безупречно нежная. Ей кажется, что пальцы у нее слишком грубые и шершавые, что она обязательно сделает больно — и не делает. Кусает губы, сжимая бедра и чувствуя, как между ног горит и течет — сколько ты ни балуйся с игрушками, а настоящий член парня, от которого рвет крышу, это не заменит. И какой член! Это почти несправедливо: Сукуна, походу, красивый буквально везде. Она не может увидеть из-за задернутых штор и расстелившихся по всем четырем углам комнаты теней, но на ощупь он ровный, длинный, толстый, тяжелый. Во рту скапливается слюна, и Алиса сглатывает. Ей мало этих прикосновений, тактильный голод и похоть сейчас настолько сильны, что она готова, кажется, сожрать Сукуну. Искусать его в кровь — сильнее, чем он это делал с ней поначалу, вмазаться им, как лучшим наркотиком и не отрывать лица от ключиц, потому что там тепло, нежно, хрупко.       Вот бы разрезать его по прерывистым линиям татуировок, будто по пунктиру, и вживить себя к Сукуне под кожу, течь в его венах, проходя через самое сердце.       Потрясающе здоровые отношения.       Алиса увлекается настолько, что не сразу замечает, что его дыхание изменилось. По-прежнему быстрое, тяжелое, но уже совершенно точно не принадлежащее спящему человеку.       Она запоздало осознает это, поднимает взгляд и встречается с горящими голодным пламенем глазами — этот огонь не потушить даже сумраку в комнате.       Ладонь останавливается, Алиса теряется, не зная, что сказать.       «Привет, вот передернуть тебе решила, ты ведь не против?»       Боже, какой сюр.       — И чего остановилась? — вежливо, низким голосом спрашивает Сукуна, не отрывая от нее взгляда. Даже не мигая.       Алису словно приморозило — к кровати и к члену.       — Тебя не учили, что начатое надо доводить до конца? — это не человеческий тембр даже, а какое-то мурлыканье, бархатистое и обволакивающее — и, само собой, давящее сарказмом даже в такую минуту. Алиса отогревается в этом мурлыканье и снова начинает двигать рукой. Сукуна несколько секунд продолжает смотреть на нее, а когда Алиса набирает амплитуду, откидывает голову на подушку и сдавленно стонет.       Мышцы снова деревенеют, в лицо бросается жар.       Это он такие звуки издает?       Сколько еще удивительных открытий о Рёмене Сукуне ждет Алису?       — Быстрее, — выдыхает он. — Да не останавливайся ты, быстрее!       Алисе страшно хочется поцеловать его, но они оба только проснулись, не чистили зубы — смешно, но гигиена действительно волнует ее даже в такой момент. Единственное, что она себе позволяет — оттянуть свободной рукой воротник футболки от шеи и впиться в ту губами, прикусывая, засасывая, с силой втягивая тонкую кожу.       Вовремя вспоминает задрать футболку, обнажая пресс в разводах татуировок. Солнце жарит прямо в окна, упрямо пробиваясь через шторы, и света в комнате становится больше, но все равно плохо видно. Алиса хочет себе зрение, как в шпионских фильмах — со всеми этими приблудами, чтобы видеть все в качестве гига ультра супер эйч ди, потому что делать это вот так, в сумрачном пространстве, просто святотатство какое-то. Ей уже даже не столько член рассмотреть хочется, сколько увидеть то, как искажается от удовольствия лицо, как прокатывается кадык, когда Сукуна судорожно сглатывает, как излом бровей обретает трогательную ранимость, а ресницы прячут под собой взгляд, отбрасывая длинные тени.       Как жарко распахивается рот за миг до оргазма.       Сукуна вцепляется в ее запястье с силой, до боли — кажется, еще немного, и хрустнут кости, но Алиса не обращает внимания, ловя каждый момент и отпечатывая в памяти, как линогравюру, слой за слоем. Его выламывает на кровати, вторая рука стискивает простынь так, что та действительно трещит, и Сукуна, с силой толкаясь в ее ладонь, кончает с коротким низким стоном.       Пока он переводит дыхание, запрокинув голову и вжавшись затылком в подушку, Алиса отрешенно смотрит на собственные пальцы в вязком семени.       Обычная дрочка внезапно оказалась ярче практически всего, что до этого у нее было с Олегом.       И да, это все еще кощунственно — сравнивать их и вообще вспоминать бывшего, пока в одной постели с тобой лежит, пытаясь опомниться после оргазма, самый охуенный парень в мире, но Алиса все еще говорит себе, что у нее не было другого опыта.       Ей странно, ей удивительно, ей…       Ей хочется, чтобы Сукуна трахнул ее так, чтобы Алиса увидела звезды на небе среди солнечного дня.       — Арису, — хрипло зовет он ее, с ударением на последний слог. — Что это было?       — Не понравилось? — встрепенулась Алиса, сжала испачканную руку, снова окутанная стыдом, как вдовьей вуалью.       — Совершенно, — серьезно отвечает Сукуна, и у нее падает сердце — да и либидо, в общем-то тоже. — Результат моего недовольства можешь увидеть на моем животе. И на своей ладони.       Они несколько секунд смотрят друг на друга, и Алису медленно отпускает ощущение того, что она сделала что-то не так.       — Вот это я понимаю, доброе утро, — хмыкает Сукуна.       — Угу. Охайо годзаимас, типа.       Сукуна дотягивается до телефона, проверяет время.       — Вообще на самом деле уже ни разу не охайо. Мы продрыхли полдня.       — Зато проснулись от души, — Алиса до конца освобождается от неловкости и смущения и тянется к Сукуне. Не целует — выводит носом длинные плавные штрихи на его шее, повторяя путь татуировок. Сукуна, кажется, не против — сам выглядит абсолютно разнеженным, уютным и каким-то запредельно родным.       Алиса прячет в тонких ключицах, укутанных в чернильный саван татуировок, счастливую улыбку.       Во второй выходной она решила, взяв с собой в Рязань Вита, убить даже не двух, а сразу трех зайцев сразу: забрать свидетельство о смерти, отвезти брата на стрижку и, пока его кудряшки будут приводить в надлежащий порядок, заскочить в третий отдел с пирожками для дяди Миши — хотелось как-то его отблагодарить за очередную порцию помощи. Даже если его там не будет — попросит передать.       К ее удивлению, коллеги указали на кабинет с табличкой «Глава отдела».       — Здравствуйте, дядь Миш! Хорошо, что вы здесь. Не знала, что вас повысили. Здорово, поздравляю, — и Алиса опустила на стол большой контейнер. Миша повернулся к ней и взглянул как-то… кисло, что ли. Без восторга и почти с осуждением. — А… что такое? Я не вовремя?       — Да нет, — он закрыл папку, которую до этого пролистывал, и убрал ее в ящик стола. — Формально я пока еще не глава, вот только дела принимаю. Шеф отъехал домой на обед, а я копаюсь в бумажках, которым предстоит стать моей головной болью. Пирожки принесла? Спасибо. В прошлый раз было очень вкусно.       Алиса помялась, не решаясь снова спросить, что случилось. По Мише было видно, что повышение его и впрямь не радует: он весь осунулся и как-то постарел. Решив не лезть нахрапом в душу чужого по сути человека, она тихонько попрощалась и, повернувшись, взялась за ручку двери, готовая уйти.       — Сильно он тебя прижал, да? — догнало ее в спину. Она замерла, удивленно обернулась.       — О чем вы?       Миша глянул на нее снисходительно-печально.       — Волков.       Алиса удивилась еще больше: откуда ему известно? Но не стала отпираться, кивнула.       — Было неприятно. Лицо разбил… руку чуть не сломал.       — Главное, что не жизнь, — невесело отшутился Миша. — Я понимаю, почему ты это сделала, Алис. Стараюсь обиды не держать, хоть последствия для меня и не самые приятные.       Дурное предчувствие растеклось кислотой на языке.       — Сделала что? — осторожно спросила Алиса. Дядя Миша посмотрел на нее и, видимо, считав искреннее недоумение на лице, слегка нахмурился.       — Пойдем покурим… поговорим. А то походу мы что-то друг друга не понимаем.       Алиса пожала плечами, безмолвно соглашаясь, достала портсигар и протянула дяде Мише сигарету. Он поблагодарил кивком и поманил ее на задний двор отдела, обрамленный цветущими каштанами.       «Можно я к тебе заеду?»       Сукуна закатил глаза при виде эмодзи с сердечком. Ну почему Алиса такой хуйней не страдает, а Волков — перманентно?       «С каких пор тебе нужно мое разрешение?»       «Твоя правда… я уже на полпути к тебе. Поставь греться чайник, я купил для тебя в Москве настоящую японскую матчу»       Какие нелепые попытки купить его.       Но чайник Сукуна все ж поставил. Во-первых, и сам планировал перекусить и выпить чая, а во-вторых — маття, настоящая, японская… его честно разобрало любопытство.       Влад обнаружился на пороге уже через четверть часа: сияющий, напомаженный, пахнущий Диор саваж, самодовольством и свежей кровью. В руках он держал маленькую зеленую банку, которую Сукуна узнал — такой чай даже существовал в его прежнем мире. Его регулярно покупал Годжо и потом заваривал своим ученикам. Только этот додик мог позволить себе переводить настоящий церемониальный маття, стоящий баснословных денег, на неотесанных подростков.       — Держи это, — сунул ему банку. — и это.       Сверху опустилась упаковка моти ручной работы.       — Это уже мой повар готовил. Специально для тебя! Я не знаю, какие ты вкусы предпочитаешь, так что здесь ассорти.       — Моего любимого все равно нет, — пожал плечами Сукуна. Влад дернул уголком губ и чуть потемнел лицом, но справился с разочарованием — или, скорее, злостью.       — А какой твой любимый? Скажи, и в следующий раз будет он и только он.       — С бобовой пастой ан.       — Ну вот, — огорчился Волков. — Шеф предлагал сделать моти и с ней тоже, но я подумал, что это слишком странно звучит, и отказался. Обещаю, в следующий раз заглажу свою вину.       Сукуна чудом не закатил глаза снова. Он читал написанное на банке и понимал, что не будет его сейчас заваривать — без нормального взбивания пудры вкуса все равно не оценить.       — Ой, чуть не забыл, — хлопнул себя по лбу Влад. — Вот еще что посоветовали купить!       И протянул набор для приготовления маття.       — Другое дело, — пробормотал Сукуна. Распаковал, проверил качество керамики и венчика тясен. — Венчик норм, керамика говно, но пока сгодится. Сразу скажу, я не спец и сам его не готовил. Знаю технологию приготовления только в теории, — предупредил Влада. Тот отмахнулся.       — Ты главное делай. Я рядышком посижу, посмотрю.       Чай, в общем-то, вышел сносным, но это скорее не стараниями Сукуны, а исключительно потому, что испортить церемониальный маття очень сложно. Владу, впрочем, явно не нравилось — он пил совсем крошечными глотками, стараясь не задерживать напиток во рту.       — Все-таки мы разные, — выдохнул он, отставив наконец опустевшую пиалу. — Я предпочитаю цейлонский черный чай, желательно с кружком лимона. И предпочитаю… не держать у себя под боком сомнительных проблемных девиц, с которыми даже потрахаться не вариант.       Сукуна медленно поднял на Влада голову.       — Ага. Так вот зачем ты на самом деле приехал.       — А может, я просто соскучился, — мурлыкнул Влад, резко подавшись к нему через стол. Сукуна так же резко отпрянул, поставив стул на задние ножки. — Ооо, ну чего ты? Брезгуешь моим вниманием?       — Берегу личное пространство от посягательств, — процедил Сукуна. — И с каких пор тебя волнует то, трахаемся мы с Арису или нет? Андон подержать хочешь?       — Кого подержать…       Сукуна все-таки закатил глаза.       — Не заморачивайся, все равно не запомнишь. Так к чему столько внимания к моей личной жизни?       — К тому, что я так и не вкурил, зачем тебе нужна Лидвинская. Ты так выгораживаешь ее… даже пса моего убил. Что в ней такого особенного, а? Ты ж даже ее не поебываешь.       — Она печет бесподобные пирожки с яблоками, — Сукуна с беззаботным видом откинулся на стуле, заложив руки за голову и наблюдая за тем, на бледном остром лице прорезается непонимание. Складка между бровей, складка на носу, складка у губ — Влад вмиг стал похож на шарпея. Сукуна едва не расхохотался.       — Пирожки.       — Да. Пирожки. Такие ни один твой повар не приготовит. И даже мой с этим не справился бы.       — У тебя был свой повар? — жадно вскинулся Влад. — Ты из богатой семьи?       Сукуна надменно хмыкнул. Вот она, вся волковская суть.       — Я из таких низов, что даже до подошв твоих ботинок не дотягиваю по происхождению. Но да, в какой-то момент в Японии у меня был свой повар.       — А… — Влад разочарованно поджал губы. — И все-таки… Алиса. Зачем? Неужели привык? Привязался? Черт знает… неужто влюбился? Такие, как мы с тобой, не влюбляются, а используют досуха, а потом выбрасывают. Если ты действительно вляпался в эту девку… я буду в тебе очень разочарован.       — Беда. Даже не знаю, как я это переживу, — сокрушенно покачал головой Сукуна. — Наверное, попрошу Арису еще пирожков испечь.       Влад снова некрасиво сморщился.       — Ты все шутишь, но я правда не понимаю. Вот скажи, окружающие люди… ты их как видишь?       — Да никак я их не вижу, — Сукуна поднялся, чтобы сделать себе еще одну порцию маття. — Не обращаю внимания, пока не приходится взаимодействовать напрямую.       — Их горести тебя не волнуют? — уточнил Влад.       — Плюнуть и растереть.       — Тогда чем Алиса выделяется?       Сукуна ответил практически без раздумий:       — Она относится ко мне по-особенному.       — И это так важно для тебя? — Влад хмурился, ерзал, пыхтел в попытках разобраться.       — Ну, — почесал Сукуна бровь, задев ногтем шрам. — Оказалось, что да.       — В таком случае я к тебе тоже отношусь по-особенному.       — Я заметил, спасибо, — Сукуна вернулся на свое место с пиалой, с удовольствием потянул носом воздух над ней. — Тебя я тоже выделяю… по-своему.       «Не так, как тебе самому того хочется»       Влад об этом, кажется, даже не задумался: сразу засиял, как начищенная мелкая монетка, приосанился. «Осадить бы», — лениво подумалось Сукуне, но чем бы идиот ни тешился…       Кухня погрузилась в тишину — расслабленную со стороны Сукуны, задумчивую со стороны Влада. Сукуна пил чай, глядя в окно на яблоневую завязь, и думал о том, что погода наконец-то налаживается. Влад смотрел на свои сложенные на столе ладони и… а хер его знает, о чем он вообще думал. Да и Сукуне было решительно не интересно.       — А где… зазноба твоя? И ее гениальный братец? Слышал, он всесоюзную олимпиаду по информатике выиграл.       — Ты прям под колпаком обоих держишь, — фыркнул Сукуна, на самом деле порядочно раздраженный этим. — В Рязань укатили.       — Как жаль, — выдохнул Влад. — Я так хотел познакомиться наконец с Виталием!       — Закатай губу.       Волков прищурился.       — То есть ты не только девчонку защищаешь.       Сукуна мысленно выругался. Еще бы поименный список Волкову вручил.       Они молча смотрели друг на друга, оба злые и напряженные. Влад первый заулыбался, растрепал волосы, тронул дужку темных очков, торчащих из нагрудного кармана пиджака.       — Расслабься! Я здесь вообще за другим на самом деле. Помнишь, говорил, что хочу загладить свою вину?       — Ты о той вине, которую даже не чувствуешь?       Улыбка стала шире, зубы засверкали неестественным фаянсовым блеском, как унитаз в туалете дорогого рестика или ТЦ. Впрочем, пасть Влада — та еще сливная яма, сколько туда ни закинь ядреных мятных жвачек.       — Зришь в самый корень, дорогой. Так вот. В июле у меня день рождения. Не юбилей, но красивая дата — двадцать три года и все такое. Я приглашаю туда тебя и Алису. Это будет настоящий бал-маскарад! Разумеется, потрясающе вкусная еда прилагается. Что скажешь, Сукуна? — и вцепился в него таким одержимо-влюбленным взглядом, что захотелось помыться со скипидаром.       — Ты уверен, что еще один вечер в твоем обществе — это достойная плата за разбитое лицо Арису? — сухо уточнил Сукуна, мельком глянул в окно, чтобы убедиться, что они с Витом еще не вернулись.       — Я уверен, что это отличный повод как-нибудь интересно одеться, поесть вкусных и дорогих блюд и потанцевать под хорошую музыку. Обещаю вам обоим — никаких голимых ремиксов на Depeche mode. Только оригиналы. Отмечал бы юбилей — пригласил бы их самих с концертом, но все еще впереди.       Отчего-то у Сукуны не возникло никаких сомнений в том, что Влад Волков действительно может заманить Depeche mode в СССР из Великобритании, чтобы дать камерный концерт на пару десятков человек — и даже не просядет после такого по финансам.       — А вообще, позову джазовый ансамбль, — мечтательно поднял глаза к потолку Влад. Затем медленно стек взглядом к Сукуне и так же медленно растянул губы. — Ты умеешь танцевать? Я бы с тобой…       Он подошел почти вплотную и протянул пальцы, обведя ими подбородок Сукуны. Тот, уходя от прикосновения, дернул головой так, что хрустнуло в шее.       — Я не люблю, когда меня трогают, — процедил он. Влад на секунду потускнел, затем хитро прищурился и оттянул пальцами в сторону ворот футболки Сукуны.       — Да?       Сукуна знал, что именно он там видит. Не до конца сошедший засос от Алисы. Влад осторожно тронул его подушечкой большого пальца, и в голубых глазах мелькнул алчный голод, на мгновение раздулись и тут же опали тонкие ноздри.       — Мне нравится твое общество, — тихо и неожиданно серьезно, без присущей ему бравады или елейности произнес Волков. — Я был бы рад видеть тебя чаще. Предлагаю компромисс, раз уж все наше общение строится на этих самых компромиссах. Ты время от времени выбираешься со мной в казино и проводишь там пару часов, а я учу тебя тонкостям игры, угощаю дорогой отменной выпивкой и вообще чем бы ты ни захотел, а в обмен на это можешь брать с собой Алису — и я гарантирую, что ей ничего не будет угрожать. В казино ей вход закрыт — как и любой женщине, впрочем, это я не только ее так отсекаю — но она всегда может развлечься в клубе, а мы потом к ней присоединимся. Я клянусь, больше никакой Хмурый не рискнет даже приблизиться к твоей девочке.       — И зачем мне это? — хмуро поинтересовался Сукуна. Он все хуже понимал логику Влада. Влад, впрочем, сам выглядел слегка растерянным в эту минуту и даже уязвимым.       — Пытаюсь мосты с тобой наладить. Я же понимаю, что сделай я что-нибудь с этой коротышкой, и никогда впредь ты мне больше ни слова не скажешь, даже если я тебя буду пытать часами напролет. Знаю и то, что ты никогда не согласишься вступить ко мне в ОПГ — хотя поверь, я бы тебя очень был рад там видеть. Видишь, как я цепляюсь за крохи общения с тобой?       — Очевидно, я должен чувствовать себя польщенным, — Сукуна проскользнул мимо Влада, начал убирать со стола. Банку с маття поставил на видное место — наконец-то у него есть нормальный чай. Жаль только, что благодарным за это он должен быть Волкову.       Влад следил за ним жадным взглядом, будто каждое его движение пытался запомнить. Сукуне совершенно не нравилась его растущая обсессия, как и не нравилось быть объектом этой самой обсессии, но если это позволит ему хотя бы так держать Влада на расстоянии от Алисы и ее калечного братца — то так тому и быть.       — Просто скажи «да». На мое предложение прийти ко мне на день рождения. На мое предложение продолжать играть со мной в казино. На… пока что хватит, — от внимания Сукуны не укрылось то, как дернулся кадык Волкова на последних словах.       — Да. Достаточно?       — Ты поистине золото, Рёмен Сукуна, — Влад подошел с явным намерением его обнять, и Сукуна ненавязчиво положил ладонь на кухонный нож. — О, ты меня не убьешь. И даже челюсть не вырвешь. Ты же умный мальчик, да?       — Как с собакой разговариваешь, — скривился Сукуна. — Я не одна из твоих псин, Влад. Слышал, у тебя их много.       — Целая псарня, — подтвердил Волков со звенящей гордостью в голосе. — Все — родовитые кане корсо. Моя любимая порода. И запомни: все люди для меня собаки. С той лишь разницей, что в отличие от собак могут… хм… менять свою породу. Например, быть урожденным риджбеком — но опуститься до уровня дворового кобеля. Или наоборот… вот как ты.       — Вот как я… что? — сощурился Сукуна, по-прежнему не убирая руку с ножа. Влад стоял непозволительно близко, но зато это расстояние было удобным, чтобы в любой момент…       Нихуя не сделать.       Блять.       — Вот как ты — красивая дворняжка. Нет, правда красивая! Но безродная — ты уж не обижайся. Как ты там сказал — по происхождению ты ниже подошвы моих ботинок? Зато, Сукуна, при правильном поведении и соответствующих поступках ты можешь вырасти как раз до кане корсо. До моей самой, самой любимой породы собак.       Влад улыбнулся ему — почти нежно, почти как любовнику — и поправил упавшую Сукуне на глаза челку. Пальцы стиснули рукоять ножа. Сукуна знал, что не может позволить себе нанести удар — не здесь и не сейчас, но теплое шершавое дерево с изученной за полгода фактурой позволило немного заземлиться и почувствовать себя в своем теле и своем доме.       — Звучит восхитительно, — ровным голосом сообщил Сукуна. — На дворнягу я не обижусь, никогда не скрывал своего нищего происхождения и не стыдился этого. Но смотри, Влад, как бы ты не ошибся, и вместо кане корсо эта дворняжка не стала волкодавом.       Тот не улыбнулся, лишь потемнел лицом, но больше не пытался ни шутить, ни касаться Сукуны. Уехал, не прощаясь, и напоследок бросил на него такой болезненный взгляд, что по внутренностям словно прополз иней: не к добру.       Все это не к добру.       Впрочем, это все отошло на задний план, когда в дверь Сукуны через час постучала Алиса.       Она выглядела серьезной и не радостной, взгляд был застывший и злой, кожа словно источала холод — да такой, что Сукуна невольно повел плечами, пытаясь отогнать побежавшие по ним мурашки.       Не живая девушка — юки-онна.       — Зачем ты рассказал Волкову про дядю Мишу?       Комната Леши сегодня давила с четырех сторон своими веселенькими стенами в ботаническом узоре. Влад зажмурился, чтобы их не видеть, и глухо зарычал, вцепившись в волосы и натянув их. Раздался треск, кожу головы прошило болью, и он отрешенно уставился на собственные руки, в которых остались белоснежные волоски — некоторые прямо с луковицами.       — Неправильно ты, дядя Влад, свои гештальты закрываешь, — пробормотал он, стряхивая их с пальцев. — Надо чужими страданиями упиваться, а не себя мучить — так вкуснее получится.       Весь вечер он был в диком раздрае после встречи с Сукуной — пора бы привыкнуть, что его разъебывает из раза в раз, но никак не получалось.       И хотелось трахаться.       Нет, блять, не так. Не трахаться.       Ебаться.       Член налился кровью, подпирая ширинку идеально скроенных штанов. Влад нервно поправил его через карман и ткнулся лбом в прохладное стекло окна, глядя расфокусированным взглядом на отдаленные огни города, превратившиеся сейчас в боке.       Надо позвонить Пахану. Надо… может… еще одну девчонку с рыжими волосами?       Зубы сжались до хруста, веки сжались до белого шума под ними. Влад шарахнул кулаком по деревянной раме.       Какая еще к чертям девчонка?       Он достал из кармана телефон и набрал Пахана. Тот не отвечал долго, и Влад принялся нервно расхаживать по комнате, пытаясь выгрызть заусенец из большого пальца. Наконец по ту сторону раздалось блядски сонное «Алло?».       — Хуйло! — рыкнул Влад. Заусенец наконец поддался, и край ногтя налился кровью. — Где тебя блять носит, а?       Пахан что-то замямлил, явно не готовый к такому напору со стороны своего вип-клиента.       — Какой тебя девочкой в этот раз порадовать? — пытаясь умаслить его, елейно прошепелявил тот наконец.       — Никакой. Пацана мне найди, — чуть успокоившись, выдохнул Влад. — Справишься?       Пахан молчал секунд десять и лишь пыхтел. Влад думал, что сейчас он начнет медленно считать до пяти, и если к концу счета Пахан не заговорит, он поедет к бару и пристрелит этого шныря прямо за ним.       — Пацан, значит.       — У тебя с этим проблемы?! — заорал Влад, снова разъярившись. Он и так себя в этот момент чувствовал каким-то нелепым пидорским шутом в радужном костюме, а тут еще и уточнение это…       — Не, че ты, все алмазно, — торопливо заверил его Пахан. — Есть конкретные хотелки?       Влад протолкнул воздух из легких через рот со свистящим вздохом.       — Высокий, но ниже меня. Моего возраста, можно чуть младше. С хорошей фигурой, крепкий, но не перекачанный. Волосы черные и чтобы был андеркат. Обязательно.       Пахан снова запыхтел.       — Санитар, слышь… если это тот, о ком я думаю… с мастюхами на ебле я тебе никого не достану.       Влад лишь отмахнулся, запоздало сообразив, что его собеседник все равно не видит этот жест.       — Да похуй, и так пойдет.       — Найду, — пообещал Пахан. — Но… короч, дай времени поболясь обычного, лады? К вечеру все нарисую тебе в лучшем виде.       — Угу, — Влад отключился и тяжело оперся ладонями о столешницу. Белые волосы свесились вперед, щекотнули ресницы, и он моргнул, дернул головой из стороны в сторону. Только сейчас задумался: а откуда Пахан знает, что ему нужен именно Сукуна? Он ведь видел его всего один раз, мельком и достаточно давно.       Что ж, будет над чем поразмыслить на досуге. Но позже… пока что думать не получалось вообще.       В саду за окном, за молодыми, идеально подстриженными деревцами, проскользила высокая фигура в черном. Влад встревоженно прильнул к стеклу, щурился-щурился, высматривал — но никого так и не было. И собаки, гуляющие по периметру, оставались совершенно спокойны.       Он не запомнил ни то, как собирался на склад, получив от Пахана отмашку, ни то, как остановился на заправке залить полный бак и быстро перекусить. Не запомнил ни диалог с самим Паханом, смущенным и прячущим от Влада бегающий взгляд, ни лицо мальчишки — все равно это был…       Не тот, кого он хотел.       До ебли не дошло — пацан слишком быстро очнулся после удара и принялся удирать от Влада по всему складу с дикими воплями и мольбами о помощи. Выбраться не мог: дверь была замкнута изнутри, ключи были надежно похоронены на самом дне кармана брезентовой куртки. Когда Владу удалось перехватить мальчишку, тот принялся вырываться, как бешеный кот, которому на приеме у ветеринара пытаются сунуть в зад градусник. Отдавил ему обе ноги, резко откидывал назад голову, метя затылком в лицо, норовил укусить — и все кричал, кричал, кричал.       Влад свернул ему шею. Не то, чтобы намеренно — просто сдался собственному гневу. Несколько секунд отрешенно смотрел на безжизненное тело, скорчившееся у его ног, на стекленеющий взгляд ни разу не красных глаз, на красивое но не-такое-как-надо лицо и понимал: этого было бы мало. Настолько отчаянно мало, как если бы наркоману в моменте самой жестокой ломки просто показали бы пакетик с героином.       Эффект плацебо может идти нахуй, когда речь идет о Сукуне.       Влад сполз по стене на пол, уперев подошвы кроссовок в грудь и живот несостоявшегося развлечения на вечер. Закрыл лицо руками и совершенно по-детски, капризно, отчаянно, обиженно разрыдался. Раскачиваясь взад-вперед то обнимал себя ладонями за плечи, то возмущенно, как трехлетка, решивший устроить истерику в магазине, лупил ими по бетону пола.       Впервые в жизни он кого-то так захотел! Впервые в жизни он чувствовал с кем-то такую связь!              И впервые в жизни ему несмотря на все его влияние и вес его фигуры давали от ворот поворот и сопротивлялись. Причем аккуратно, так, чтобы не дошло до непоправимой беды — но держали на расстоянии и щелкали по носу, стоило попробовать это расстояние сократить.       Снова в голову проползла тяжелым маревом мысль просто убить обоих Лидвинских. Избавиться от проблем, и дело с концом. Тогда Сукуне не за кого будет цепляться, некого будет защищать, и он…       А кто сказал Владу, что он обязательно, оставшись один, прибежит к нему?       Сломать или дать шанс       Сломать или дать шанс       Сломать или дать шанс       Запереть тигра в клетке или и дальше любоваться им на воле?       Влад почти ненавидел Сукуну в эту минуту: тот, будучи так похожим на него, умудрился выстроить с кем-то по-настоящему близкую связь. С кем-то чужим, не таким, как они, отличающимся, слабым и пустым — с этой поганой девчонкой. И он всякий раз выбирал ее, ее, а не Влада!       И он совершенно ничего не мог с этим поделать. Откуда-то Влад знал, что даже если завалит Сукуну деньгами, дорогими вещами и вкусной едой, все равно не сможет купить его милость, преданность и интерес. И это по-настоящему ставило его в тупик.       Влад взревел, как раненый зверь, запрокинув голову к потолку. Слезы продолжали литься по щекам горячими ручейками — искренние впервые за много лет.       Алиса ждала от Сукуны ответа, но тот, кажется, не особо торопился отвечать. Молча сделал шаг в сторону, приглашая ее войти, и двинулся вглубь дома.       — Ты не хочешь рассказать мне правду? — ей ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Дом Сукуны, обычно уютный и теплый, сейчас казался сырой пещерой: того и гляди, за воротник начнет капать ледяная вода со сталактитов.       — Правда заключается в том, что я действительно сдал Мишу-сан Владу, — отстраненно произнес Сукуна. Он не стал садиться за стол или в кресло, а оперся бедрами о подоконник, сунул руки в карманы, ссутулившись, и мрачно уставился на Алису, словно заранее занимая позицию не защиты, а нападения.       Алиса снова потерла над бровью синяк, выцветший в бледно-желтый цвет.       — Он надавил на тебя, да? — невольно повторила она почти слово в слово вопрос дяди Миши. Сейчас Сукуна подтвердит это, и ей станет легче.       — Да нет, — пожал тот плечом с таким видом, будто это совершенно ничего не меняло, будто это равнодушие к чужой жизни не могло разбить Алисе сердце. — Я сам предложил ему это — я рассказываю, откуда у тебя таблетки, Волков перестает к тебе лезть с этим вопросом. А он, знаешь ли, был серьезно настроен давить на тебя, пока не сломаешься.       Алиса пропустила последние его слова мимо ушей, зацепившись лишь за то, что Сукуна пошел на это добровольно.       — У дяди Миши есть семья, — тихо произнесла она, сделав к Сукуне шаг. Их разделяла сейчас всего пара метров, а по ощущению — будто Берлинскую стену заново возвели.       — Знаю, он рассказывал о них еще пока я сидел в отделе несколько дней, — отмахнулся тот. Отмахнулся вот так запросто от трех жизней, которые практически разрушил своим решением.       — Ты хоть понимаешь, что натворил? — Алиса сделала еще один шаг вперед. Ей хотелось внимательнее всмотреться в это красивое и холодное лицо, найти там хотя бы один признак того, что Сукуна сожалеет, что он понимает, какой опасности подверг ни в чем не повинных людей. Он ведь знает, какое чудовище прячется под вылизанной волковской оберткой со стразами!       Ему не может быть настолько…       — Плевать, — Сукуна откинулся затылком на оконную раму и закрыл глаза. — Я сделал то, что могло помочь — и это помогло. Цена меня не волнует.       — Этот человек относился к тебе с добротой! Он помог мне и Виту! Дядя Миша вообще не должен был пострадать, а в итоге Волков заявился к нему домой и намекнул, что если он не примет его предложение и не станет главой отдела, то пострадает его маленькая дочка! — Алиса почти кричала, а сама все силилась, силилась заглянуть в тускло-красные глаза — теперь открытые, но упрямо смотревшие в одну точку, аккурат между ступней на полу.       — Ну так ему же лучше, разве нет? — ухмыльнулся Сукуна, и Алиса беспомощно распахнула рот. — Повышение получил, зарплата получше станет. А то они только и делали что дружно ныли с коллегой о своих мизерных окладах. Задолбали страшно.       — Я… ты… так.       Алиса отступила назад, потерла пальцами глаза, пытаясь сосредоточиться. Смотреть на Сукуну сейчас было больно: ведь только вчера утром они спали в одной постели, проснулись практически в обнимку… господи, да она же ему подрочила! А теперь казалось, что весь прогресс их отношений и почти мучительного сближения длительностью в полгода обнулился, и она снова видит перед собой совершенно чужого человека.       — Разочарована? — все с той же ухмылкой спросил Сукуна. Теперь уже он ловил ее взгляд, а Алиса скользила глазами с предмета на предмет, старательно обтекая Сукуну по размашистой дуге, лишь бы не зацепиться ни за растрепанные волосы, ни за слегка мятый капюшон его толстовки, ни за увитые венами и татуировками крепкие руки, все еще спрятанные в карманах.       — Да, — честно сказала Алиса — в голосе словно треснул лед. — Да, Сукуна, я очень разочарована.       Она развернулась на пятках и зашагала в сторону выхода, когда ее догнал в спину его непривычно тихий голос:       — Забавно, Арису, как ты упрямо взываешь к моей морали через близких Миши-сан, которые теперь могут пострадать по милости Волкова. И при этом напрочь забываешь о том, что не сделай я этого, пострадали бы уже мои собственные близкие.       Она обернулась на него, растерянно хлопая глазами. Почему-то эта простая мысль до этого момента не приходила ей в голову: она полностью ушла в гнев и отрицание поступка Сукуны, вспоминая слова дяди Миши о том, как Влад намекнул, что может убить его маленькую дочку.       Сукуна, видимо, истолковал растерянность на ее лице, как непонимание, и горько улыбнулся.       — Ты и твой брат, идиотка.       Слова, которые Алиса тщательно подбирала в качестве ответа, после этого окончательно разбрелись в голове, развалились на части, как переваренное мясо на волокна. Чтобы Сукуна — и добровольно, вслух признался, что ему кто-то важен?       Что ему важны они с Витом?       Черт. Она ведь... даже не поблагодарила Сукуну за то, что он помог ее брату во время приступа. Просто приняла как должное.       Телефон в кармане джинс задергался, жаля бедро вибрацией, и Алиса нехотя потянулась за ним.       — Да, Вит.       — Сестрен, помоги пожалуйста! — в голосе надрывом звучала паника, и Алиса замерла. Сукуна тоже, пряча тревогу за насупленными бровями и поджатыми губами. — Я это… засел в туалете на улице, и там отвалился поручень, еще и коляска откатилась по пандусу, я теперь не могу выбраться!       — Горе ты луковое, — Алиса чуть не сдулась, как воздушный шарик, от облегчения: боялась чего-то... чего-то боялась. Страшного и неотвратимого. — Сейчас приду.       Убрав телефон в карман, она нервно рассмеялась. Смех смолк, когда она заметила, что Сукуна смотрит на нее все с тем же выражением лица: хмурым и почти неживым.       — Сукуна, я…       — Тебя пацан ждет. Иди.       Алиса, помедлив, кивнула и, пройдя по коридору, уже взялась за ручку двери, чтобы уйти. Затем, не выдержав, громко сказала, так, чтобы Сукуна услышал ее в кухне:       — Я хотела извиниться.       — Ни к чему, — он показался из кухни, еще более растрепанный, чем до этого, вымотанный и такой красивый, что эта красота словно резанула по глазам, и те наполнились слезами. Или не от этого? — Здесь, пожалуй, мы оба правы. Но хочешь обижайся, хочешь нет — я никогда не поставлю чужую семью на одну ступень с вами и всегда предпочту защитить вас. И я тебе клянусь, Арису, если ты спросишь об этом Мишу-сан, он скажет тебе то же самое, что и я сейчас.       Ноготь указательного пальца ковырнул уже совсем заживший сгиб большого пальца — а затем еще и еще, но Алиса почти не замечала боли, не в силах отвести от Сукуны взгляда. Тот помолчал, щурясь на растекшееся по комнате расплавленным золотом вечернее солнце, и произнес спокойно и ровно:       — В дилемме вагонетки нельзя спасти всех — приходится выбирать. И я выбрал.