Глава 22. Гэр бүлэ гээшэ эгээл ехэ баялиг

Неизбежному триумфу света в тебе — слава.

© Бонд с кнопкой — Литургия

      Даже демиургам бывает скучно сидеть на одном месте. Создай себе самый прекрасный дом, окружи себя лучшими вещами, сделай так, чтобы свет искусственного солнца никогда не угасал — и все равно рано или поздно тебе это надоест.       Надоело и Высшим.       Но не в Рязань же им отправляться! Да, там живет их любимый питомец, их мятежное красноглазое дитя, но городок слишком беден и неказист на их божественный вкус.       Возможно, им стоило отправить Рёмена Сукуну в более красивое место.       Например, в Прагу.       Карлов мост никогда не пустует. Истертые тысячами подошв песчаные блоки молчат уже седьмое столетие о том, сколько видели здесь людских горестей и радостей, сколько соли утекло из заплаканных глаз в Влтаву, сколько смеха подхватывал и уносил над ее водами ветер. Скульптуры слепо подглядывают, храня в себе память, которую не с кем разделить.       Больше всего Высшим нравится вовсе не единственная отлитая из бронзы статуя Яна Непомуцкого, ставшая местом паломничества туристов, которые загадывают желания и фотографируются подле нее, а более скромная композиция — Пьета́. Здесь опускали в воду нечистых на руку купцов, здесь раздавались их мольбы о пощаде и радостные улюлюканья толпы, собравшейся ради зрелищ, раз уж хлеба не дают. Вот и Высшим здесь по нраву. Невидимые, стоят они у подножия скульптуры, взирая равнодушным взглядом на страдания Марии Магдалины и Мадонны, и отвечает им таким же равнодушным взглядом Иоанн Креститель, склонивший голову словно прямо к богам.       — Удивительно приятное место.       — Стоит почаще здесь бывать.       Четыре головы под ткаными капюшонами согласно кивают.       — Владислав Волков очень забавно боится, даже не зная о том, кто мы, не правда ли?       Кажется, температура во всей Праге только что упала на несколько градусов от смеха Высших. Люди ежатся, трут плечи ладонями, достают из рюкзаков свернутые кофты и застегивают молнии толстовок под самым горлом.       — Он так торопливо усилил личную охрану, стоило всего пару раз промелькнуть у него под самым носом.       И снова смех, от которого людей на мосту пронизывает холодом и непонятным ужасом.       — Как мы находим происходящее в жизни Рёмена Сукуны?       — О, совершенно очаровательный юноша. Когда за него попросили, мы и не думали, что он доставит нам столько удовольствия, но Двуликий… и впрямь меняется. Отрадно видеть его не отрешенным и безынициативным, а счастливым и влюбленным. Пока скучал он — скучали и мы.       — Однако разве бы мы не взглянули на прежнего Короля проклятий?       — Несомненно, несомненно.       — Будет любопытно однажды увидеть его в ситуации, где ему придется вспомнить, кем он был раньше.       Пятилетняя девочка со смешными хвостиками-антеннами роняет в реку куклу и плачет навзрыд. Мама гладит ее по голове, утешая, что купит ей хоть всех кукол в ближайшем магазине игрушек, но дочери не интересны другие — она любит эту и ни на что ее не променяет. Ревет, захлебываясь слезами и детским неискушенным горем, тянет ручки к сизым волнам, где, покачиваясь, таращит в небо глаза-пуговки грубо сшитая бабушкиными руками кукла.       — Возможно, именно после этого мы и увидим его сломленным.       — Придется дождаться правильного момента.       — О, мы умеем ждать. В конце концов, чего не сделаешь ради хорошего развлечения?       — Верно, верно. А пока…       — Можно начинать медленно готовить девочку к той правде, которая однажды ей откроется.       — Ибо все тайное рано или поздно станет явным.       Высшие снова понимающе кивают друг другу.       И не будет для них лучшего на вкус десерта, чем отчаяние Рёмена Сукуны, когда Алиса Лидвинская его отвергнет.       Кукла с натянутой между щеками улыбчивой прорезью рта тонет в Влтаве под пронзительный тонкий плач.       Организовывать полноценные поминки — дело муторное. Наверняка старики в деревне обиделись на Алису, но у нее правда не было на это сил. Она честно напекла пышек, пролила их медом и разнесла по домам помянуть бабушку, но не все это оценили. Даже баба Маша, обычно ласковая с Алисой, строго покачала головой, принимая пышки.       — На третий день не поминала, девятый пропустила… Сколько прошло-то, а, внучка?       — Я работаю, баб Маш, — в этот раз Алиса не позволила ни стыду, ни кусачей совести даже поднять голову: сразу наступила ногой в старых домашних сабо. — А еще у меня брат-инвалид, который как раз закончил учебный год, и это тоже хлопоты — съездить в школу, поговорить с классной о том, чтобы закончить восьмой и девятый класс экстерном, отвезти его на встречу с одноклассниками в кафе.       — Кафе у нее… — буркнул из-за спины муж бабы Маши. Принюхался к пышкам и чуть смягчился, видимо, оценив аромат. — О мертвых-то помнить надобно. Бабушка твоя умерла всего ничего, а ты…       — А я следую ее заветам. Узнай бабуля, что я ради ее поминок оставила брата без каких-никаких, а развлечений, которых у колясочников и так немного — такой нагоняй бы устроила, что я по всей деревне бы искала себе местечко потише.       — И то верно, — вдруг улыбнулась баба Маша. — Ты, внучка, на нас-то не обижайся. Мы старики, и мыслим уже давно по-стариковски. Но про Агафонюшку не забывай, заглядывай к ней хотя бы на кладбище.       Так Алиса и поступила, разнеся все пышки. Погост встретил ее запахом полыни и старого дерева. Дойдя до голбца бабули с вбитой под крышу домика иконкой ее покровительницы, Алиса поставила на столик пустой контейнер и села прямо на землю у могилы. Ноги тут же покрылись мурашками: даром что началось лето, земля все равно еще не была по-настоящему теплой, помня промозглый дождливый май.       Говорить с покойниками Алиса не умела. Никогда не обращалась к родителям, приходя к ним изредка убраться и поставить свежие букеты. И бабушке не знала, что сказать.       «Ба, я не справляюсь»? Так справляется же по итогу. Худо-бедно, но вывозит, разве что спит все еще плохо — после их с Сукуной последнего разговора неловко было снова к нему заваливаться, и Алиса по-прежнему дремала урывками на диване, то и дело подскакивая от шарканья подошв, раздающегося во сне.       «Ба, я скучаю»? Скучает, невыносимо. Странно больше не готовить в духовке омлет бабушке на завтрак и не застилать ее постель, странно не закладывать в стиральную машинку ее одежду. Странно и дико.       Рано или поздно придется разобрать ее вещи, что-то отдать, что-то — отправить на переработку. Отчего-то казалось, что не сделай Алиса этого в ближайшее время — и не отважится уже никогда.       — Спасибо, ба, — наконец произносит она, тяжело поднимаясь на ноги и кладя ладонь на скат голбца. — За эту тишину здесь. Ты уж только не пугай меня дома, хорошо?       Замерзла сидеть на земле, оказывается. Хорошо бы теперь не застудиться после такого. Оказывается, прошло не меньше часа — солнце уже прилично сдвинулось и теперь клонилось к горизонту. Пора домой.       В коридоре Алиса обнаружила на одну пару обуви больше чем обычно, из комнаты Вита доносился смех брата и недовольный голос Сукуны. Этого не происходило с самой середины апреля, кажется, с тех пор, как Вит закопался к подготовку к олимпиаде. И вот… он снова стал обычным тринадцатилетним мальчишкой.       Почти обычным.       Проходя мимо комнаты брата с открытой дверью, Алиса задержалась. Оба сидели на кровати с геймпадами в руках, между ними глянцево блестела прозрачная глубокая чаша, полная попкорна. Вит то и дело закидывал в рот большие горсти, Сукуна же даже не прикасался.       — Да че ты не ешь, а? — возмутился Вит наконец. — Это же вкусно!       — С клубникой — отстой, — проронил Сукуна и скомбинировал удары так, чтобы уложить очередного противника в ближнем бою за считанные секунды.       — Фу ты ну ты привереда какой… а с чем не отстой? — Вит снова зашуршал пятерней в чаше.       — С солью. Вот тогда это хотя бы похоже на нормальную еду. Все остальное — химоза, после которой хочется полоскать рот мирамистином.       — Говоришь как старпер, а не как ровесник моей сестры, — хмыкнул Вит. — Деда Сукуна.       — Ща огребешь, — и тут же лениво шлепнул его по затылку, слабо-слабо, почти погладил. Неужели знает, что сильный удар может спровоцировать приступ?       Вит даже не обиделся, напротив, затрясся от смеха.       Алиса улыбнулась себе под нос и двинулась дальше по коридору. Каждый следующий шаг давался сложнее.       В этот раз, впрочем, она не стала мяться у порога — сразу зашла в комнату, будто в разбегу нырнула в холодное озеро.       Провела, наверное, часа полтора, разбирая и раскладывая аккуратными стопочками вещи бабушки. Чтобы не отвлекаться на крики и смех из комнаты брата, надела наушники-лапки и, немного подумав, включила Depeche mode. Алиса как-то заметила, что трек Wrong у Сукуны в плейлисте играет чаще остальных песен, и решила начать с нее, чтобы понять, чем она вызывает у него такой отклик. Раньше всегда упускала из виду более позднее творчество группы — прослушала альбомы по разу-другому, выделила оттуда несколько понравившихся треков и вернулась к своему любимому периоду восьмидесятых-девяностых. Сейчас же вслушивалась в текст внимательнее — и, кажется, до нее начало доходить, почему именно Wrong.       И одновременно Алиса совершенно не понимала, как пропустила эту песню мимо, а не через себя.       Включив повтор трека, она села на свою кровать, где не спала уже месяц, и откинулась на стену, над которой висела гирлянда из звезд. Всего на минутку, всего на одну минутку — Алиса просто моргнет, просто медленно моргнет, и… ну не заснет же она, в самом-то деле? Ей ведь еще надо вещи доразбирать…       Баритон Гаана вливался в уши тягучей патокой, окутывал виски темным как ночь бархатом, твердил про неправильный знак, неправильный путь, неправильную технику и неправильные гены, и Алиса внимала, понимала, и…       Уплывала.       Отяжелевшая голова упала на плечо, тело сползло по стенке на матрас, колени подтянулись к груди — минутная дремота предательски выплавилась в настоящий глубокий сон.       И в этот раз это была не привычная пустота перед опущенными веками, а вереница образов, смазанных, как будто цветной пластилин скатали в один комок. Алиса пыталась уцепиться то за одну деталь, то за другую — каждый раз мимо, вскользь, не до конца, теряла нить повествования своего собственного сна и от этого злилась.       Мешанина словно откликнулась на ее злость и обрела упорядоченность.       Перед Алисой раскинулся район незнакомого города. Она стояла в самом центре пустого перекрестка, окруженная неоном вывесок и каменными джунглями высоток.       Задрав голову, Алиса таращилась на тянущееся к ночному небу цилиндрической формы здание, которое венчала надпись Shibuya 109. Справа и слева — надписи, состоящие из иероглифов… как же это… кандзи?       Кажется, она в Японии.       Вокруг — ни души, оглушительная тишина, словно город вымер. Алиса попробовала крикнуть, и ее голос отразился от небоскребов, покатился по улице, растворился в по-осеннему холодном ночном воздухе. И впрямь осень: везде были развешены украшения к Хэллоуину, значит, сейчас был октябрь. Алиса потерла ладонями голые плечи, разгоняя по телу остатки тепла, чтобы не замерзнуть окончательно, и пошла к торговому центру, чтобы поискать себе одежду.       Картинка сменилась мгновенно, словно перещелкнули слайды в диафильме. Все тот же перекресток, все те же здания… точнее, то, что от них осталось. Асфальт под ногами чернел, обугленный и горячий, плавя подошвы кед и обжигая ступни через нагретую резину. Алиса вскрикнула от боли, подпрыгнула и побежала вдоль по улице, пытаясь найти прохладу и… жизнь?       Потому что здесь ее явно не осталось.       Вокруг все так же ни души — но город кричал о том, что с ним произошло что-то чудовищно неправильное. Не только асфальт был обуглен. Здания превратились в дымящиеся остовы, стекол не осталось ни в одной раме — все рассыпалось, растеклось по земле. Алиса бежала и бежала по этому опустевшему аду, пытаясь понять, что произошло. Казалось, кто-то поигрался с огромным лезвием: каждая поверхность была изрезана, искромсана в ошметки с такой легкостью, будто все здесь было не из металла, железа и бетона, а из бумаги. Не настоящая улица в настоящем городе, а раскрашенный макет — и по нему бежала-текла ладошка злого ребенка, сжимающая наточенный резак. Там ткнул, здесь чиркнул, и вот макет уничтожен, целый район превратился в руины.       Хорошо хоть никто не пострадал.       И снова сон отзывается на мысли Алисы, сменяя картинку: она в самом эпицентре разрушения, но теперь здесь люди. Умирают страшно, некрасиво, неприлизанно, топорщат к равнодушному небу распоротые животы и изломанные кости, кричат провалами перекошенных ртов. Алиса потрясенно смотрит по сторонам, забыв напрочь о собственной боли — кажется, кожа ног уже слилась в единое целое с резиной подошв.       И все эти крики, слившиеся в жуткий разноголосый хор, с совершенно потрясающей легкостью перекрывает чей-то смех. Он словно везде здесь, раскатывается по горячему воздуху, дрожит на чудом уцелевших проводах, забивается в уши. В нем торжество и жестокость, в нем ярость и пламя, и Алиса отчаянно крутит головой, пытаясь рассмотреть весельчака, но тот ускользает от ее взгляда, едва попав в поле зрения. Картинка снова щелкает, возвращая мрак и тишину уничтоженного города.       Этой тишиной не хочется наслаждаться.       Так, это что… метеор? Громадный остывающий метеор посреди улицы?       Алиса дрожит от страха и непонимания, и вместе с ней дрожит в октябрьской ночи вопль отчаяния и ужаса, разрывая холодный воздух и сердце Алисы: столько в нем боли и раскаяния. Это не тот голос, который радостно смеялся над падающими из окон людьми, над тянущимися за ними по земле кишками, над тем, как живое становится пеплом. Совсем мальчишка, может, возраста Вита, или немногим старше, кричит и надрывается, стенает о том, что лишь он один должен был умереть, и Алиса бежит к нему, ищет, находит глазами скорчившуюся на земле фигурку, почти добегает, почти касается кончиками пальцев красного капюшона, измазанного сажей — и ее вышвыривает из сна. Буквально вышвыривает, будто кто-то не хочет, чтобы она была здесь, чтобы видела, что будет дальше.       Последней вспышкой перед глазами — странное золотое колесо о восьми спицах.       Алиса с силой потерла веки пальцами и глухо замычала в попытке проснуться. Подушка под головой была мокрой от пота, волосы слиплись, в наушниках все так же пел о своей неправильности Дэйв, а перед кроватью на полу, скрестив ноги и упершись в них локтями, сидел Сукуна.       Он рассматривал Алису с таким видом, будто перед ним редкое краснокнижное животное. Не его соседка совсем, а какой-нибудь дальневосточный леопард, которых осталось всего тридцать.       — Что-то неправильное тебе снится под Depeche mode, — сообщил он, усмехаясь собственному каламбуру, когда Алиса сняла с головы наушники. — Ты разве что ногами не сучила, как собака, когда бежит во сне. И… я думал, ты больше не можешь тут спать.       — Я тоже так думала. Но так устала, что организм, видимо, решил, что ему плевать, — поморщилась Алиса, разминая затекшую шею. Глянула на телефон — продрыхла почти час.       Прикрыла, блин, глаза на минуту.       — Так что снилось-то?       — Да хрень какая-то! — возмутилась Алиса. Она ведь так редко видит сны! Почему, ну почему это не могут быть какие-нибудь цветущие альпийские луга, а не горящие японские города? — Сибуя сто девять — это же где-то в Японии, да?       Иногда Алисе казалось, что Сукуну практически невозможно выбить из колеи, но порой она вспоминала, что это не так, и он тоже может удивляться или теряться. Именно растерянным он сейчас и выглядел. Хмурился, поджимал губы и почти недобро щурился, скользя задумчивым взглядом по лицу Алисы.       — Сибуя… да. Это район Токио и одноименная станция. А Сибуя сто девять — большущий торговый центр. Что еще?       — Все разрушенное, вокруг одни руины. Метеор… метеор, господи, откуда он там вообще взялся… прямо посреди улицы, прикинь? Какой-то сон при температуре в тридцать девять, — Алиса снова потерла глаза, теперь уже основанием ладоней, с силой, до белого шума под веками. — Люди вопили, умирая, кто-то радостно хохотал, наблюдая за этим, а потом… какой-то мальчик, точно мальчик, слишком юный голос — кричал, что он один должен был умереть. Блин, я ведь почти до него добежала, почти коснулась, почти заглянула в лицо — и именно в этот момент проснулась!       Алиса перевела все еще сонный и мутный взгляд на Сукуну и удивленно моргнула. Он теперь не выглядел растерянным: по красивому лицу темной кляксой растекалась совершенно неясная Алисе злость. Он мрачно хмыкнул себе под нос и покосился в пустой угол комнаты.       — Бывает. Ты сколько там уже нормально не спала? Вот в голову и лезет всякая чушь.       — Да… наверное, — она села на кровати. Ей вдруг стало неловко: прошлая их беседа закончилась не очень, и с тех пор они почти не разговаривали, занятые каждый своими делами. Сукуну же, кажется, ничего не смущало. Более того: он абсолютно вольготно протянул руку к ближайшей куче еще неразобранных, только сложенных Алисой на пол вещей и наугад выудил оттуда пухлую папку. Развязал тесемки — нет, ну каков наглец, а! — и снова хмыкнул. Теперь не мрачно — скорее, как раз удивленно. Затем перевел взгляд на Алису.       — Твое?       Она поднялась с кровати и обошла Сукуну, чтобы заглянуть в папку. В горле застрял долгий мучительный выдох.       Ее рисунки. Отдельные листы плотной бумаги, целые альбомы, огрызки, вырванные наспех из скетчбуков. Наивно-детские, подростково-угловатые, печально-взрослые. Первые пробы карандаша с мягкостью 6В в попытке нарисовать шерстку Катиной кошки, первая выкраска подаренной бабушкой профессиональной акварели. На Алису укоризненно смотрели годы ее жизни, забытые, смятые и выброшенные.       А бабушка бережно сложила их обратно. Неужели достала из мусорного бака, куда Алиса выволокла это все, когда решила полностью отказаться от рисования?       — Я не знала, что ба это все сохранила… — пробормотала она, перебирая слегка поведенные от акварели и воды страницы скетчбуков.       — А я знал, — сообщил Вит, бесшумный ниндзя на инвалидном кресле. Надо бы поубирать к чертям ковры из коридора, чтобы всегда слышать его приближение. — Я же бабушке и сказал, что ты выкинула все свои рисунки. Она всполошилась и побежала на улицу к мусорке, рылась там, пока не нашла твой пакет. Ну вот мы и решили сохранить все у нее, от ручонок твоих подальше, чтобы снова не выкинула, или того хуже — сожгла или порвала. Ты только это… если снова рисовать надумаешь… я акварель-то твою всю уже использовал, сестрен, — и он явно смутился.       — Новую куплю, — протолкнула Алиса наружу через комок в горле. Вит просиял.       — Значит, снова будешь рисовать?       — Не знаю, — отмахнулась она. Иногда хотелось. До чесотки в руках хотелось. Но Алиса всякий раз наступала себе на горло: наигралась, хватит, ни к чему это не приведет все равно.       Вит пожал плечами и покатил в кухню, оставляя Алису наедине с непрошеным ворохом прошлого.       Ах да, и Сукуной тоже.       Тот перебирал ее рисунки с задумчивым видом. Над чем-то улыбался насмешливо, над чем-то одобрительно, и Алиса снова поймала себя на мысли, что можно было бы и его рисовать. Она всегда была хороша в портретах, академическое построение освоила раньше всех в художке.       Тут же привычно одернула себя: нет уж.       — Недурно, — он сложил все обратно в папку и завязал ее. — Зря бросила.       Черт, Сукуна, вот никогда ты ничего не делаешь проще…       — Я не видела тогда ни в чем смысла. С поступлением не сложилось, я устроилась на завод, времени и сил ни на что не осталось, ну и пришлось расставить приоритеты.       — Пора их пересмотреть, — Сукуна поднялся на ноги и отряхнулся, явно собираясь уйти.       — Я не хочу, чтобы Wrong была обо мне, — вдруг выпалила Алиса, сама от себя такого не ожидая, и он удивленно поднял брови, зафиксировав на ней внимательный взгляд. — Не хочу, чтобы чувство вины и ненужности этому миру, о котором я тебе говорила, продолжало меня жрать. Бабуля велела жить на полную — и я хочу научиться этому. Но не знаю, с чего начать.       — Начни с этого, — наклонившись, Сукуна подобрал папку с пола и бросил ее Алисе на колени. — Не думал, что когда-то это скажу, но здесь я с твоей покойной бабкой солидарен.       Алиса слабо улыбнулась. Сама не думала, что однажды услышит такое от красивого соседа с не таким уж и скверным характером. Потянулась к полке сбоку от кровати, чтобы положить туда папку, и рука нашарила какой-то конверт.       Точно. Она же сложила туда рисунки той девушки из музея.       Алиса села обратно на кровать, разглядывая два портрета — свой и Сукуны. Портрет Вита был у него с первого же дня, а вот про эти она забыла напрочь.       Подошел Сукуна, нагло сел рядом.       — Стоп. Это… я? Откуда? Кто рисовал? — нахмурился он. Алиса протянула ему лист, и он осторожно взял его, проведя подушечками по неровному краю отрыва.       — Тот день в музее, помнишь? Ты еще застрял около близнецов. Иши… И… да блин, как оно…       — Ишиопаг, — не задумываясь, произнес Сукуна. — Ну и?       — Там была девушка-художница. Вот пока мы бродили между экспонатами, она нас всех нарисовала.       — Хм.       Сукуна еще с минуту изучал собственное лицо, сотканное из коротких карандашных линий и штрихов. Алису снова кольнула едкая мысль: а ведь он мог бы так же разглядывать портрет, нарисованный ей самой.       — Я заберу, — не спросил, а поставил перед фактом. Алиса лишь плечом пожала, безмолвно соглашаясь. Лишь сцепила сильнее зубы от непрошеной ревности к чужому таланту и злости на собственную трусость.       — О, портреты той девушки! — Вит снова возник в проходе и подкатился ближе к ним. — Хороший тогда был день, да? Может, повторим в честь моего успешного окончания седьмого класса и победы в олимпиаде?       — Тогда надо и Будаевых позвать. Никто не против? — дождавшись, пока оба поддержат ее идею, Алиса открыла чат с Аюной. Та ответила почти сразу же: у нее как раз был выходной.       — Аюна и Сандар за, — подытожила Алиса парой минут позже. — Предлагают встретиться на следующих выходных и сходить в кино.       — О! — встрепенулся Вит. — Я еще ни разу не был в кино после аварии!       — Мне по большому счету без разницы куда идти, — сообщил Сукуна, откинувшись спиной на стену и уронив подбородок на грудь. — Но я бы посмотрел на то, как ты пытаешься вкатиться в зал и занять свое место на этой тарантайке.       — Кстати, идея, — вместо того, чтобы обидеться, с жаром поддакнул Вит. — Как минимум проверим, насколько удобна инфраструктура развлечений для колясочников вроде меня.       — Пацан, я тебе клянусь, все будет херово, — оскалился Сукуна. — Такие, как ты, никому не нужны.       Алиса не успела огрызнуться за брата: Вит улыбнулся так безмятежно, словно это не ему авария перепахала всю жизнь.       — Я нужен себе, и этого более чем достаточно. Ты лучше подумай о том, что в кинотеатре непременно будет попкорн. Мы возьмем целое ведро! Клубничного, разумеется, — и показал скорчившему рожу соседу язык, прежде чем укатиться к себе. Хлопнула дверь его комнаты, заиграл альтернативный рок за стеной, и Алиса с Сукуной снова остались одни.       И опять голову подняла прежняя неловкость, вызванная их разговором о дяде Мише. Алисе не хотелось признавать этого, но Сукуна действительно по-своему правильно поступил: Влад не оставил бы ее в покое. И… если отбросить в сторону морали и принципы правильности, она бы сделала то же самое. Для Вита. Для… для Сукуны.       Когда он успел так глубоко забраться ей под кожу? Алиса все еще не понимала, что у них за отношения, и отношения ли это вообще. Какие-то то ли салочки, то ли прятки друг от друга и от себя с постоянным «ближе — дальше» и «горячо — холодно». Нормальные люди давно бы уже потрахались, обсудили все между собой и просто спокойно были вместе, но… все-таки права была Алиса, все у них с Сукуной не как у нормальных людей.       Да и сам Сукуна не из нормальных людей. Ему явно не знаком концепт преодоления себя и своих моральных установок, чтобы причинить другим людям неудобства (боже, какое безжизненное слово в отношении того, что случилось с дядей Мишей!) — Сукуна со скрипом преодолевает самого себя, чтобы позволить себе близость, слабое подобие уязвимости и какую-никакую теплоту. И это так ужасно, так неправильно, так…       Так ценно, что он делает это именно ради Алисы и Вита.       — Мне не нравится, — как сквозь вату в ушах из-за гула собственных мыслей. Алиса непонимающе повернулась к Сукуне. Тот смотрел остро, сузившиеся до чернильных точек из-за света в комнате зрачки словно царапали ее лицо.       — Мне тоже, — призналась она наугад, думая о них. Едва ли Сукуна имел в виду именно это, но…       — Ты почти со мной не разговариваешь.       О как. Все-таки именно это.       — Неужели настолько обиделась? Вроде даже сама в прошлый раз извинилась, — он поджал под себя ноги и ссутулился, разглядывая ее исподлобья. На ограненное татуировками загорелое лицо внезапно зловеще легли тени, и Алиса на миг вздрогнула, отчего-то вспомнив тот жестокий и холодный смех из своего сна.       — Нет. Я… правда признаю твою правоту. Но мне все еще трудно осознавать что тебе настолько легко далось решение подставить дядю Мишу.       Сукуна скривился, будто Алиса перед ним жевала лимон.       — Да никто его не подставлял. Улови разницу: он дал тебе таблетки, и Влад об этом узнал. Подставил бы я его, если бы ты раздобыла колеса у кого-то другого, а я навел бы на Мишу-сан напраслину. Напраслина… напраслина, — он словно покатал слово на языке и покачал головой. — Ну у вас все-таки и язык.       — Чья бы корова мычала, — закатила глаза Алиса. Сколько ни пыталась смотреть дорамы на японском с субтитрами — всякий раз сдавалась из-за того, как ломался мозг, отказываясь переваривать эту странную и непривычно звучащую для уха советского человека лексику. — Хотя да… опять ты прав.       — Я всегда прав, — хмыкнул Сукуна и тут же вскинул ладони в примирительном жесте, стоило Алисе сердито нахмуриться. — Ладно-ладно. Твоя правда в той ситуации тоже есть… пожалуй. Что будем с этим делать?       — Не знаю, — призналась Алиса. — Примем, что жизнь играет по своим собственным правилам, под которые мы можем только подстроиться?       Сукуна мрачно скосил глаза в дальний угол.       — Раньше я бы с тобой поспорил. Теперь не стану.       — Мир? — Алиса протянула мизинец, и красные глаза насмешливо сощурились.       — Я и не ругался с тобой, отенба, — но протянул мизинец и сцепил его с ее. Затем потянулся к Алисе.       Она увернулась в последний момент, мазнув губами по острой скуле. Сукуна недовольно заворчал — ни дать ни взять манул.       — Ну что еще?       — Я не готова целоваться с тобой в той комнате, где всего пару недель назад умерла бабушка, — призналась Алиса, ткнувшись лбом ему в плечо и ощущая рельеф ключицы. — Но…зато я снова могу здесь спать и больше не боюсь присутствия бабушки — даже призрачного.       Она неуверенно подняла голову, опасаясь очередной недовольной или насмешливой гримасы в ответ на свои слова, но ошиблась.       В улыбке Сукуны читалось скупое, почти холодное одобрение.       — Ну и где в этом городе лучший кинотеатр?       Вит довольно потер руки в ответ на вопрос Сандара.       — Значит так! Самый лучший находится вот в этом ТЦ, — и, открыв карту на телефоне, ткнул туда пальцем, увеличив изображение. Четыре головы одновременно склонились над ним, и Вита поглотила тень.       Аюна отошла первой, торопливо и нервно.       — Это же… тот самый торговый центр… где мы…       — Ага, — хмуро поддакнула Алиса, продолжая разглядывать точку на экране. — Не вариант. Ты не для того к психологу все это время ходила и пила анксиолитики, чтобы словить еще одну паничку, оказавшись там.       — Серьезно? — фыркнул Сукуна, выпрямившись и сложив руки на груди. Вит на секунду залюбовался этой хищной грацией: ему такой и без инвалидной коляски было не видать, а сосед все делал настолько же изящно, насколько и естественно, без напыщенности и пафоса. Будто вышел из самых низов, но прожил жизнь, достойную короля.       Какую еще жизнь… Вит тряхнул головой, кудряшки запрыгали-защекотали щеки: Сукуна сверстник Алисы, что за дурь такая?       — Я не потащу туда сестру, если она этого не захочет, — заартачился Сандар. — Есть еще варианты, Вит? Давай в другой кинотеатр, а?       Тот почесал затылок и пожал плечами. Виту, в общем-то, было плевать, он больше всего хотел выбраться в Рязань и провести время с сестрой и ее взрослыми крутыми друзьями.       Все-таки когда ты сам еще мальчишка, почти все взрослые кажутся тебе крутыми. Даже если ты сам в чем-то круче них.       — Нет… нет, — выдохнула Аюна. Подобралась вся, вытерла лицо ладонью от налетевшей с проезжей части пыли, и обвела всех хмурым, серьезным взглядом. — Давайте пойдем туда.       И вот они стояли перед угловатым пятиэтажным строением с массивным экраном, по которому бежала реклама. Та зазывала то заключить военный контракт на выгодных условиях, то устроиться на работу на консервный завод, чтобы производить больше еды в том числе и для солдат, то обещала семейную ипотеку на невероятно выгодных — разумеется, нет — условиях. Вит покрутил головой: на соседних зданиях осыпалась кафельная мозаика, теснились балконы хрущевок, обитые панелями с пятиконечными красными звездами и голубыми снежинкоподобными узорами и заваленные вещами, которые вроде и не нужны, а вроде и выбросить жалко, не мытые с самой осени окна безучастно смотрели свысока на людскую возню. Сюрреализм какой-то… порой так непросто понять, где здесь уродство, а где красота.       Аюна нервно топталась перед входом, сжимая во вспотевших ладонях ремень сумочки. Подошла Алиса, взяла ее за руку и улыбнулась.       — Я тоже боюсь. Пошли вместе? А мальчишек отправим на лифте, я по этому пандусу Вита не вкачу. Даже Сукуне не доверю.       — Ха, я и сам бы не стал, — фыркнул тот, и тут же окинул крутой пандус оценивающим взглядом. — Но вообще… вполне получилось бы.       — Я предпочту лифт, — и Вит покатился в ту сторону, не желая напрягать никого из ребят. И замер, не доехав буквально пару метров до застекленной кабины, на которой висел криво прилепленный скотчем лист с надписью «Не работает».       — А я говорил, все будет херово, — рядом материализовался Сукуна и, привычным до боли жестом сунув ладони в карманы джинсов, весело оскалился. — Нету ножек — нет киношки.       — Возмутительно, — раздался злой, словно взлетевший на октаву выше, голос Алисы. Вит заметил сбоку движение: к ним торопился охранник торгового центра.       — Лифт не работает! Читать в школе учились, нет?       Тут же оборвал себя — Алиса смотрела холодно и убийственно.       — Прям не работает? Или запускать не охота? А то на моей памяти всякое бывало. Сколько бывала в ТЦ, столько и видела, что простые смертные вынуждены тащиться по лестницам, а сотрудники перемещаются на лифте.       — Ну. Вы сотрудник? Явно нет. Вот и идите своими ногами.       Кажется, до ушей Вита донесся скрежет зубов — так разозлилась Алиса.       — Значит, лифт все-таки работает? — подошла Аюна.       — Работает, — неохотно признался охранник. За его спиной лифт пришел в движение, загудел-заворчал прокручивающимися в его жерле механизмами — кто-то явно в нем ехал. — Он считай служебный. Пять этажей, ногами не набегаешься, а так то подростки припалят цифры, то народу набьется больше чем положено по весу… ну и решили его закрыть для посетителей.       — Нехорошо получается как-то, — поскреб заросший неровной щетиной кадык Сандар. — А как быть тем, кто своими ногами не ходит?       Охранник лишь руками развел.       — Вит, давай мы тебя по пандусу вкатим, — не выдержала Алиса, но тот лишь мотнул головой.       — Ладно я везучий, у меня тут целая толпа тех, кто может помочь. А как быть одиноким инвалидам? Нет уж. Я поеду на лифте и точка, и подготовьте для меня книгу отзывов и предложений, — если честно, Вит сам от себя не ожидал такой прыти, но осознание того, что ему действительно просто повезло с друзьями, от души влупило по затылку: немало ведь и тех, кому вообще не на кого положиться, кроме себя, и таким людям сейчас пришлось бы просто искать себе другое место. Он уверенно подкатил к тяжелым хромированным дверям и ткнул пальцем в кнопку вызова лифта.       Сзади, как оказалось, уже собрались люди, наблюдавшие за происходящим. Кто-то возмущался, что инвалиды должны сидеть дома, кто-то резонно отвечал, что инфраструктура должна быть развита для всех без исключений. Виту, если честно, это тоже было все равно — в торговом центре, получив на руки жалобную книгу, он написал целое изложение и в конце добавил, что не закончит этим и донесет ситуацию до администрации города.       — Ты если что не мелочись, сразу пиши в администрацию президента, — посоветовала Аюна, наклонившись к нему и читая написанное. — Я так делала, когда маме отказывались выписывать положенные ей лекарства бесплатно, хотя должны были ее ими обеспечить.       — Помогло? — поднял на нее голову Вит. Краем глаза заметил, как виновато заерзал Сандар.       — Ага! Как миленькие сами позвонили через несколько дней и спросили, чего ж я так их подставила-то, — и рассмеялась, а Вит удивленно вслушался. Смех у Аюны был красивый, будто зазвенели на ветру колокольчики, вплетенные в волосы.       Какие все-таки у Алисы классные друзья!       Когда они уже купили билеты — Вит выбрал супергеройскую киношку, остальные согласились с его выбором — Аюна вдруг снова рассмеялась, спрятав лицо в ладонях.       — Надо же! Я только сейчас впервые вспомнила про свой страх. Ситуация с тобой заставила меня забыть, где я, — и потрепала Вита по волосам. Не насмешливо, не свысока, как взрослые часто это делали с Витом, а просто по-дружески тепло. — Но знаете что… давайте все-таки не будет спускаться за наличными в банк на нулевом этаже.       — Я умный, я подготовился, — Сандар продемонстрировал барсетку, зашелестел уложенными в маленькое отделение купюрами. Вит подвинул к Сукуне обещанный клубничный попкорн, но тот лишь беззлобно хмыкнул, закинув руки за голову. Алиса неловко придвинулась вплотную и опустила голову ему на грудь. Вит искоса понаблюдал немного за ними и смущенно отвернулся.       Вкатиться в зал удалось не с первой попытки, но Вит все-таки справился. Билеты они взяли на один из первых рядов, чтобы не приходилось долго тащить коляску вверх по ступенькам — уже одной проблемой меньше. Вит расположился с краю ряда рядом с Сукуной, расстегнул тонкую ветровку, повозился в сидении, устраиваясь поудобнее. И на первых же минутах фильма…       Благополучно уснул.       — Э, — тряхнули его за капюшон. Вит с трудом разлепил веки, с силой потер их пальцами, убирая сонную слизь, и уставился на наглеца. Разумеется, это был Сукуна. — Э, пацан, ты охренел? Там сцена после титров в разгаре, а он храпит на весь зал, как вол в упряжке.       — Зато выспался, скажи? — подмигнул Сандар, перегнувшись через друга. Алиса и Аюна тряслись от беззвучного смеха. — Но вообще ты молодец! Сам притащил нас в кино, сам выбрал фильм, сам заснул.       — Не ругайтесь на моего брата, — хихикнула Алиса. — Конец учебного года у него выдался непростой.       — Ага. Мне за это аж целую грамоту дали! — хмыкнул Вит и потянулся. — Ну что, какие планы дальше?       Они торопливо проскочили в сторону фудкорта мимо прохода на нулевой этаж — Вит видел, как у девчонок встали дыбом тонкие волоски на руках, хотя на их сосредоточенных лицах не проявилось ни одной эмоции. Алиса все спрашивала, чем он хочет пообедать, что будет на сладкое, не хочет ли лимонад или молочный коктейль, а Виту снова было все равно. Он хотел все: приторно-кремовые эклеры, чуть подгоревшую пиццу с суховатой корочкой, большой чайник черного чая и просто почувствовать себя немного ближе к обычным людям. Нормальным людям. Забыть хотя бы на полчаса о том, что он прикован к инвалидной коляске, скорчен в ней корявым росчерком до последних своих дней. Думать лишь о том, как пыхтит-старается за окном зенитное солнце, пытаясь обнять по-июньски теплыми лучами всю Рязань, о том, как тявкает крохотная собачка на коленях у женщины через три столика, о том, как жизнь в достаточно глухой деревеньке умудрилась дать ему больше, чем шумный город, вертящийся юлой вокруг собственной оси. Не успеешь, зазевался — и хана тебе, перемололо в крошку, а ты и не заметил. Страшно было даже подумать, как ему будет дальше там, в Москве, когда через год Вит отправится туда учиться.       Страшно и интересно.       Хотя с таким тылом — Вит покосился на смеющуюся Алису, которая пыталась сложить из салфетки журавлика под саркастические комментарии Сукуны и подбадривающие возгласы Аюны и Сандара — ему все будет по плечу.       — Ты, получается, в следующем году поступаешь, — Аюна ткнулась острым подбородком в собственную ладонь, побарабанила пальцами по щеке. — Может, и мне все-таки поступить… в Москву я, конечно, не пройду, но хотя бы тут…       — А я же предлагала, — оживленно затараторила Алиса. — Мы можем поступить с тобой вместе! Вит отправится в Москву, я останусь дома одна, времени будет валом — чем не идеальный момент, чтобы стать хоть запоздалыми, но первокурсницами, а?       — Я тоже хочу! — вскинул голову Сандар, вытер тыльной стороной ладони губы после жирного куска мяса. — Сукуна, ты с нами?       — У меня даже документов нормальных нет, — сморщил тот нос. — И я никогда не думал об учебе.       — А как ты в школе учился, кстати? Отличником поди был? Этаким ботаником-заучкой… — начал было Будаев, когда Сукуна резко оборвал его:       — Я не ходил в школу. Никогда.       Ребята притихли.       — Это как? Ну типа… даже у себя, в Японии? — уточнила Аюна. — А откуда ты знаешь грамоту и счет?       — Сам научился, — отмахнулся Сукуна. Сандар хитро прищурился.       — Русский тоже сам учил?       Сукуна торопливо унесся в сторону уборной под ехидный смешок друга.       — Когда-нибудь я разговорю этого нелюдима и вытащу из него правду о том, кем он был в своей этой Японии, — пообещал Будаев. — Так что, а? Этот год тратим на подготовку к экзаменам, в следующем дружно поступаем? Я вот хочу быть… а хрен его знает. Тренером? Детишек учить борьбе, как Карен Ахматович. Это ж… педуха типа, да?       — Заранее сочувствую детишкам, — не удержался от подкола вернувшийся Сукуна, зачесывая назад волосы влажной от воды ладонью.       — Ой да ну тебя… ты мне вот че скажи. Когда моцик себе купишь, а? Летом знаешь какая тема клевая: проснулся в четыре утра, сел и поехал куда-нибудь за лес к реке встречать рассвет. Порыбалить еще можно. Или просто валяться в траве и глядеть в небо. Кайф, короче! И вокруг ни души, потому что ты уехал к черту на кулички, — Сандар уставился перед собой таким мечтательным взглядом, словно уже был там, на берегу Оки, один на один с самим собой.       — Денег пока нет. Не горит, — снова отмахнулся Сукуна и большим глотком допил бульон из своей миски с раменом.       — Ой, кстати, — Аюна слегка порозовела, словно смущалась того, что собиралась озвучить. — У нас же в июне всегда праздник! Ну, у бурятов, — пояснила она, смутившись еще сильнее. — Наадан-Сурхарбан. Сандар вот мне говорил, что поскольку в общежитии немало бурятов, этот праздник отмечают все вместе. Там на первом этаже есть общая столовая, рассчитанная на праздники, свадьбы и поминки — вот по его словам в ней все собираются, приносят снедь, музыкальные инструменты и отмечают до глубокой ночи. Праздник уже совсем скоро! Приходите и вы, ребят.       — Я пас, — тут же отказался Вит. Что-что, а шумные гуляния незнакомых людей, да еще и с алкоголем, он не любил. Зато явно заинтересовалась Алиса.       — А я хочу! Это же шанс получше узнать вашу культуру! А то все Япония да Япония, — теперь уже она смутилась своих слов и покосилась на Сукуну. Тот вальяжно откинулся на стуле, вытянув под столом длинные ноги, и кажется даже не услышал слов Алисы.       — Еды будет много? — уточнил этот обжора. Будаевы переглянулись с довольными улыбками.       — Ты столько не слопаешь, — пообещал Сандар. Сукуна оскалился с явным предвкушением.       — Это мы еще посмотрим.       Они распрощались с Будаевыми после того, как вся еда была съедена, но решили сами пока никуда не спешить и еще немного погулять. Вит ловил на себе взгляды сестры и думал, что она это все делает для него. Сама ведь с радостью бы сейчас валялась в кровати. Или сидела в беседке и под говорливый шелест берез и яблонь крошила бы яйца и зелень для будущих пирожков. Вместо этого она бегала то к одному магазину, то к другому и все предлагала зайти, посмотреть, что-нибудь выбрать Виту.       — Отенба, хватит, — Сукуна поймал ее за руку и дернул обратно. Он явно не рассчитал силу: Алиса лбом впечаталась в его плечо. — Упс. Снова синяк будет, да? Нет? Эх, мало попало. Успокойся, короче. Посмотри лучше на пацана — он же и так сейчас на седьмом небе от счастья.       И Сукуна был прав. Вит действительно чувствовал себя абсолютно счастливым. За плечами законченный седьмой класс, победа в олимпиаде, впереди — еще укрытое одеялом горизонта, непонятное и сложное будущее. Но прямо здесь и сейчас — самое вкусное мороженое в жизни, взмокшие от усталости мозолистые-ни-разу-не-по-подростковому ладони, толкающие колеса инвалидного кресла, надоедливо жужжащая из динамиков торгового центра попса, запахи попкорна, соевого соуса и молочного коктейля — и лето, целое лето, счастливое и по-своему яркое даже для Вита. Оно махало ему загорелой ладонью с глянцевых обложек журналов, играло солнечными зайчиками на витринах магазинов, дробилось блеском капель в фонтане, установленном в самом центре холла, слышалось в смехе детей, играющих у этого самого фонтана. Вит закрыл глаза и широко, радостно улыбнулся.       — Давай зайдем, сестрен? — и повернул колеса к магазину товаров для художников, мимо которого они как раз шли.       Понимал: Алисе неловко туда идти.       Знал: Алиса туда зайдет.       Пока сестра бродила между стеллажами с товарами, ни на что особо не глядя и явно мечтая скорее отсюда уйти, Вит быстро ухватил с одной из полок большой набор акварели в кюветах. Увел прямо из-под носа недовольно зашипевшего Сукуны — и тут же добавил к этому набор графитных карандашей, озорно показав ему, окончательно скуксившемуся, язык.       Алиса, вытаращив глаза, смотрела, как Вит оплачивает на кассе свои покупки.       — Ты почему не сказал, что тебе нужна акварель и карандаши? — сердито ворчала она, когда они уже шли к лифту.       — А мне и не нужно. Это тебе.       — Мне?       — Тебе, — сунул ей в руки пакет и с силой толкнул колеса, чтобы разогнаться посильнее и догнать Сукуну, успевшего уйти вперед.       На улице тот неожиданно свернул в сторону Кремля, виднеющегося отсюда.       — Хочу зайти в одно место, — скупо сообщил он, и Вит переглянулся с Алисой.       — Спорим, он хочет в секонд, — шепнул Вит.       — Даже спорить не буду, он туда и идет.       Они оказались правы: Сукуна привел их к винтажке. На секунду задержался у двери, и Вит недоверчиво моргнул, увидев на татуированном лице непривычно мягкую, задумчивую улыбку.       Кажется, их соседу действительно нравилось это место.       Сестры-владелицы встретили их радушно, почти по-домашнему. Виту дали большой леденец в виде петушка на палочке, Алису похвалили за грамотно подобранную по тону и фактуре одежду, и та удивленно глянула на себя в большое напольное зеркало, явно не готовая к такому комплименту. Сукуну же сразу повели в отдел, посвященный Японии, рассказывая ему по пути о новинках оттуда.       — Давайте чаю вам сделаем, а то юноша там надолго, — подмигнула одна из сестер. Если верить бейджику на черной бархатной блузе, ее звали Розой. Махнула рукой второй сестре: — Аделина, поставь-ка чайник!       — У вас имена необычные, — пробормотал стеснительно Вит, надеясь, что не обидит их этим замечанием. Сестры лишь рассмеялись.       — Мы обрусевшие немки по происхождению. В детстве поездили по городам и странам, вот и пронесли эту любовь к разным культурам сквозь всю свою жизнь. До сих пор привозим всякое, чтобы показать людям, сколько разнообразной красоты есть в этом мире, ну или дети наши и внуки это за нас делают, пока мы тут, в магазине. Вот смотри, например…       Кажется, здесь они провели времени не меньше, чем в торговом центре. Пили чай — горьковатый и терпкий, но вкусный и отдающий цитрусом. Вит разглядывал игрушки из самых разных стран, Алиса щупала ткань старинных платьев, Сукуна… Сукуна с самого начала как застрял у книжной полки в японском отделе, так и не выходил оттуда.       — Чем ты там так увлечен? — Алиса подошла со спины и, встав на цыпочки, с трудом уложила подбородок ему на плечо и тут же отошла, недовольно скривившись. — А, неудобно. Ты слишком каланча. Что читаешь?       — «Записки у изголовья». На японском. Не думал, что найду здесь такой… артефакт.       — О, а я помню автора. Сэй Сёнагон, да? — подкатился Вит, наклонил голову, разглядывая обложку. — Известная писательница эпохи Хэйан и знатная пикми.       — Кто… ладно, не отвечай, — отмахнулся Сукуна и перевернул страницу. Сделал он это так бережно, словно держал в руках оригинал произведения, написанный много веков назад.       — А сколько стоит книга? — шепотом спросила Алиса у Аделины. Та ответила ей таким же шепотом, почти неслышным — слов было не разобрать. Но по возникшей морщинке между широких бровей, уложенных гелем, Вит понял, что не пять копеек. — Блин. Дороговато. А вы можете пока придержать книгу у себя?       Аделина тепло улыбнулась ей и кивнула. Алиса так трогательно просияла и порозовела то ли от смущения, то ли от радости, что Виту стало неловко смотреть на эту предельную открытость своей сестры в ее чувствах к Сукуне.       — Видели, молодой человек, что мой зять привез из самого Киото? Мы еще даже не выставляли его на продажу! — окликнула того между тем Роза. Она идеально оправдывала свое имя: затянутая в шелк пыльно-розового цвета и многослойное кружево шали, она действительно напоминала этот цветок. И протягивал этот цветок Сукуне на вытянутых руках с изящными кистями…       — Сямисэн, — выдохнул тот. Аккуратно поставил книгу на место, поправил корешок, чтобы тот был вровень с остальными на полке, и взял предложенный ему музыкальный инструмент, стараясь не задеть неосторожным прикосновением три тонких струны, вытянувшиеся вдоль непривычно длинного грифа.       — А ты умеешь играть на нем? — Вит подкатил поближе, жадно разглядывая то, что до этого видел только в аниме и на фотографиях в интернете. Он привык к гитаре и ладам — но тут ладов не было, корпус был квадратным и толстеньким, как бочонок, и выглядел сямисэн совершенно нездешне.       — Нет, — признался сосед, и в привычно саркастичном голосе вдруг проскользнуло что-то, опасно напоминающее грусть. — Но ради такого наверное даже научился бы.       — Я совсем немного умею, — каблуки Аделины отбили звучную дробь по паркету. — Могу показать, если хотите. Роза, душа моя, принеси медиатор от инструмента.       Даже медиатор был непривычным — размером с ладонь, вытянутый, с ручкой, за которую удобно было его держать. А держать его надо было не двумя пальцами, а всей пятерней.       И звуки получались словно мягче, глубже и переливчатее. Или Виту так просто казалось — но слушал он, затаив дыхание, как и Алиса.       Как и Сукуна. Даже скепсис ушел из багрянца глаз, осталось лишь любопытство, детский восторг — и теперь уже отчетливо видимая тоска.       — Простите. Это все, что могу вам сыграть, — виновато улыбнулась Аделина и передала сямисэн и медиатор сестре, тут же унесшей его. — Уникальный инструмент, создан в середине двадцатого века, а сохранил чистое звучание.       — Стоит наверное дороже всей Малоохтинки, — предположил Сукуна.       — Мы еще не думали над ценой, но… — Роза озвучила примерную сумму, и тот мрачно ухмыльнулся.       — Так я и думал. Но спасибо, что показали. Напомнили о родине, хех.       Сукуна двинулся было в сторону выхода, когда Алиса привлекла его внимание вопросом:       — А это что за прелесть?       Она указывала пальцем на деревянные расписанные куклы — некоторые напоминали неваляшки, только из одного кругляша вместо обычных двух, и почему-то без глаз, а некоторые были похожи на обезноженных-обезрученных манекенов с расписанными лицами и детализованно прорисованными кимоно на туловищах. Вит силился вспомнить хотя бы название, но в перегруженной впечатлениями черепушке от уха до уха безмятежно гуляло перекати-поле.       — Это кокеси, — Сукуна ответил раньше, чем владелицы. — Куклы для девочек. Ни рук, ни ног, зато тонко выписано тело и лицо. Сейчас это больше сувенир… вроде бы. А это, — он протянул ладонь к круглой безглазой кукле, но не коснулся ее, а просто обвел контуры в воздухе. — Дарума. Кукла-неваляшка.       Получается, Вит был прав.       — Наверняка вы знаете и то, почему им не рисуют глаза, — Роза не сводила со знающего посетителя выжидающего взгляда. — Ведь знаете же?       — Само собой, — фыркнул Сукуна с прорезавшимся высокомерием, присущим ему. — Первый глаз вырисовывают, когда загадывают желание. Второй — когда это желание исполняется. Потом куклу сжигают.       — Надо же, — Алиса подошла вплотную к полке, разглядывая куклы, но больше всего цеплялась взглядом за крохотную кокеси в светлом кимоно. — Какая искусная работа.       — Нравится? — скосил на нее глаза Сукуна.       — Дааа. Очень красивая, — Вит видел, она это сказала совершенно без задней мысли. Но Сукуна уже сделал свои выводы.       — Упакуйте, я ее покупаю, — сообщил он сестрам и двинулся к прилавку. Те заулыбались, засуетились.       Алиса таращилась в широкую спину, распахнув рот.       — Подожди… я же не… Сукуна!       — Я Сукуна дольше, чем ты можешь себе представить, — он даже не оглянулся на нее. — Можешь пока придумать, куда ее поставишь… о, смотри-ка, гравюра с хиганбаной.       Он задержался перед кассой, разглядывая гравюру, и Роза, пробивая покупку, промежду прочим сказала, что зять привез еще и луковицы паучьих лилий.       — Их вроде запрещено вывозить из Японии, — непонятно, чего в голосе Сукуны сейчас было больше: любопытства или холода.       — Это не совсем так. Просто растение ядовито и требует содержания фитосанитарных норм. Нам с Аделиной очень любопытно посадить их и проверить, когда ликорисы зацветут. Вот на днях думаем этим заняться, как раз окончательно установилось тепло.       — А на продажу есть? — вот теперь в голосе осталось лишь любопытство, и оно было каким-то почти что задорным, словно Сукуне и самому было интересно, что выйдет из этой затеи.       И он действительно купил десяток луковиц. И сунул их в руки ошалевшей Алисе вместе с упакованной в плотную сероватую бумагу кокеси.       — Ты хотела хиганбану — вот тебе хиганбана.       — Посадим вместе? — нашлась она уже на улице, распрощавшись с сестрами. Вит катился рядом довольный донельзя: сестры на прощание подарили ему японский журнал с мангой.       — Посадим, отенба, посадим.       В тот вечер Вит впервые увидел сестру со скетчбуком в руке. Алиса угнездилась на стуле в кухне, поджав под себя одну ногу, и сосредоточенно что-то выводила, стирала, штриховала и снова стирала. Глаза на брата она подняла с видом «Только попробуй что-то мне сейчас сказать», и тот промолчал, но у себя в комнате долго и счастливо улыбался, листая журнал — и дело было отнюдь не в том, что там он обнаружил главу одного из своих любимых тайтлов.       Когда часы сонно мигали полуночью на своих стрелках, Алиса тихонько прокралась мимо комнаты Вита, даже не заметив, что он еще не спит. Он прислушался.       Скрипнули старые пружины, щелкнул выключатель гирлянды, мягким шелестом промялась подушка.       Алиса легла спать на собственную кровать.       Ради праздника — да еще и с друзьями! — Сандар даже взял на работе отгул. Сукуна поворчал, конечно, что придется все делать в одиночку, но больше для вида: Будаев теперь точно знал, когда этот расписной действительно злится, а когда просто делает вид.       Ну и кроме того, Сандар не виноват, что в этом году на воскресенье, когда обычно праздновался Наадан-Сурхарбан, у них по расписанию была первая смена.       Общага сегодня стоит на ушах, гудит, как растревоженный улей, в ней стоит гомон: радостный, предвкушающий, предвещающий веселье и бьющую ключом жизнь. В общаге сегодня пахнет едой сильнее обычного: жирный бульон и жареное тесто, кумыс и зеленый чай, подкрашенный молоком. В общаге сегодня отовсюду раздаются женские песни, детский смех и разудалое пацанское гиканье.       Наадан-Сурхарбан издревле проводился на свежем воздухе. Праздник, посвященный спорту, мужской крепости и меткости. Стрельба из лука, борьба — и, конечно же, ска́чки. Какой бурят без своего верного жеребца и лука?       Обмельчал нынче бурят, обмельчал. Но это ничего, это даже логично: жизнь диктует новые условия, а люди к ним приноравливаются. Нельзя устроить шумное торжество прямо на свежем воздухе, посреди каменно-деревянных рязанских джунглей? Не страшно! Отметим в столовой, но раздобудем простенький спортивный лук и мишень, и хотя бы так почтим традиции. Споем песни предков-кочевников, накроем добротный стол, станем — хоть ненадолго, но все ж — одной большой семьей. К ночи располземся по своим комнатам и снова закроемся в них, как птенцы в скорлупках, но пока что — здесь и сейчас — мы один целый организм. Клетка, оторванная от целого, отрастившая себе подобных, множится-растет, и подобное тянется к подобному. Сандар далек от романтики и сентиментализма, но сегодня даже его пронимает до костей, когда он слышит из кухни, как женщины, сосредоточенно кроша зелень и разбирая на волокна мясо, поют густо, низко и почти торжественно знакомую ему с детства Тоонто нютаг. Аюнку бы сюда, да она до вечера на работе, не смогла вырваться.       Но Сандар и сам не промах: он за последние месяцы навострился в готовке и теперь зачастую сам кормил Аюну ужинами после ее тяжелых трубовыебудней. Поэтому отсутствие сестры его не страшит — тем более она оставила ему расшитую скатерть для украшения стола, за которым все соберутся. Вышивка простенькая, но традиционная, бурятская: молоточный орнамент по краю. Аюна не один вечер гнула над ним и без того усталую спину, даже ночами вышивала — и теперь Сандар видит, что не зря. Надувается весь от гордости, расправляя скатерть на столе, убеждаясь, что лежит ровно: пусть-ка сестренка, приехав домой, увидит свое детище да порадуется!       От мыслей отвлекает телефон — звонит Сукуна, сообщает, что они с Алисой скоро будут. Места для них готовы, прямо рядышком с Аюной — она успевает приехать домой незадолго до них — и Сандаром. Кто-то мог бы возмутиться и сказать, что чужакам здесь не место, но Будаевы не единственные пригласили гостей, поэтому приехавшие после работы ребята не смотрятся чуждо в столовой, выложенной голубоватым кафелем. Обычно кафель этот у Сандара вызывал ассоциации с больницей, невкусным тамошним киселем и молочным супом с пенкой, но сегодня кажется продолжением небесной синевы, уже потихоньку плавящейся под сиреневыми мазками заката. Сукуна наворачивает буузы так, что за ушами пищит, и когда Сандар ему прямо под руку сообщает страшные новости о том, что он сам их лепил — чистая правда! — лишь отмахивается и бодро уминает еще полдюжины. Алиса не отстает. Кажется, ей нравится все на столе, даже кровяная колбаса, эреэлжэ, которую далеко не каждый гость отважился попробовать.       — Ай-ай жабхаланта, — подливает Алисе еще бульона соседка с верхнего этажа, дородная тетка с поросшей волосками родинкой на щеке, готовящая самый вкусный в мире кумыс. — Ты кушай, хорошая, кушай, совсем тощая а то! Ой-йо, та до чего ж худющщая, а! Как сыновей будешь вынашивать и рожать, а, минии хонгор?       Алиса так трогательно смущается на этих словах и отворачивается, тыкаясь лбом в плечо Сукуне, что Сандару хочется свернуть себе шею, чтобы больше никогда на них не смотреть. Не из-за ревности, нет — это уже давно выгорело под ребрами, отболело и истлело в пепел. Просто кажется, что нельзя вот так бесцеремонно таращиться на то, как эти человеки неловко человечатся.       Кто-то тащит из своей комнаты морин хуур, и у Сандара тянет под ложечкой от тоски и — самую чуточку, честное слово! — возмущения. Инструментом явно давно не пользовались, он расстроен, и Сандар вместе с ним. Забирает у незадачливого владельца, сдобрив свою речь бурятскими едкими выражениями, и устраивается поудобнее, начиная медленно но верно подтягивать колки, одновременно выглаживая кончиками пальцев узор на резной конской голове. Этого недостаточно, и Сандар прямо пальцами зачерпывает из грубой глиняной посуды вытопленный жир, смазывая еще и им — и вот тогда в жалобном скрипе двух струн, тонкой женской и толстой мужской, прорезается конское ржание, пение стрелы в чистом воздухе, шорох степных трав и шелест крыльев сокола, летящего над равниной. Мельком Сандар цепляется за взгляд Аюны, и загорелое грубоватое лицо чуть не трещит по швам от улыбки: сестра смотрит на него с гордостью и нежностью. Поют они все вместе — застольную, праздничную, даже свадебную песни, и конечно же Сандар в самом конце играет Нюгатай дуун, и у самого от этого щемит сердце. Думал, он никогда не сыграет ее снова. Гости ни слова не понимают, но аплодируют, и Сандар вдруг думает, что в этом нет ни капли глупости или неловкости — просто здесь они все на эти несколько часов действительно стали друг другу настолько близки, что их не разделит даже разница языков и культур.       Пока они сидят здесь за этим столом, преломляют одну и ту же пищу, пьют один и тот же зеленый чай с молоком и кисловатый кефир, макая в него жестковатые, но душистые от зелени булки, они одинаковые.       Когда вечер плавно перетекает от поедания яств и игры на морин хуур до соревнования в стрельбе, Сукуна разделывает всех под орех вообще без шансов. Сандар орет и свистит в четыре пальца так, что у самого уши закладывает, Алиса аплодирует, улыбаясь так счастливо, словно Рёмен только что в Олимпиаде первое место занял, мужики-соседи уважительно хлопают того по плечам, пожимают руки с черными ногтями, наливают победителю чарку, вторую, третью. Местный самогон, забористый и крепкий — вот и Сукуна, незыблемый и нерушимый Сукуна наконец-то хмелеет. Язык заплетается чаще, голос становится громче, объятия с Алисой — жарче. Кто-то вспоминает, что сегодня еще и день рождения некого Алдара. Сандар его не знает, но поздравляет от души, цепляется дрожащими после выпитого пальцами за жилистые плечи, трясет слегка потную ладонь, слушает в ответ пьяный благодарный лепет. И потом, вернувшись на свое место, поворачивается к Сукуне и Алисе и громко, излишне пожалуй громко, заявляет:       — А моя днюха пятнадцатого ноября! Аюнки — двенадцатого августа. А ваши когда?       — Двадцать второго сентября, — язык Алисы тоже слушается ее не до конца, мягкий, слабый, точно слизывает половину слов.       — Не скажу, — эх Сукуна-Сукуна, чего ж ты как всегда сукунишься? Нет бы хоть раз побыть нормальным пацаном…       — А я все равно узнаю, понял? — сурово хмурится Сандар. Тот лишь пожимает плечами, на здоровье, мол, встает из-за стола и рукой машет — поссать пошел. Алиса пользуется его отсутствием, придвигается к Сандару и доверительно сообщает:       — Я могу выяснить, когда у него день рождения. Моя бывшая одноклассница в отделе кадров работает. Я ее уговорю заглянуть в личное дело этого манула.       — И правильно! — Сандар лупит ладонью по столу так, что подпрыгивают и тарелки, и стаканы, и люди, напуганные и растерянные. — И мне скажи обязательно. Мы этого стесняшку так отхеппибёздим, что ему никогда больше в голову не придет прятать от нас такие важные вещи!       — Ну базарь, Михаил, как тебе новая должность?       Миша удивленно поднял голову. За прошедшие дни он привык видеть здесь подчиненных, Витю, даже Влада — тот заходил уже дважды, мягко осведомляясь о том, комфортно лишь здесь его новой марионетке, ой, слуге народа, и всякий раз нервируя Мишу своими визитами до нервной сыпи на руках. Он расчесывал их до крови, пачкая однотонные рубашки и доводя этим жену до белого каления, плохо спал, хлебал горький черный кофе литрами и не раз ловил себя на мысли, что нехрен было лезть не в свое дело и помогать кому ни попадя. Тут же вспоминал Вита и корил себя за собственное малодушие. До чего хороший мальчишка, и какая же у него славная сестра! Как не помочь этим детям?       Да, даже в Алисе Миша-сан видел ребенка.       Сегодняшний посетитель был Мише не то чтобы не знаком — естественно он знал Петровича, как знал всех долгожителей ОПГ «Окские шершни», но прежде тот никогда не шел на контакт вот так открыто. Кивал издалека, сурово и прохладно, иногда подавал крепкую ладонь с короткими пальцами и безупречно подстриженными ногтями — но никогда не являлся к Мише сам, да еще и вот так, без предупреждения.       — Должность как должность, — не плакаться же ему в широкую волосатую грудь Петровича, в самом-то деле. — Переживем и пережуем, а остальное не важно.       Тот кивнул с задумчивым видом, достал из кармана спортивных штанов зажигалку, посмотрел на забитое наглухо окно позади Миши, где можно было открыть лишь крошечную форточку, и то лишь наполовину из-за решетки, и снова убрал.       — Да кури, я потом проветрю, — на самом деле Миша не хотел, чтобы Петрович здесь дымил, но у того было слишком высокое положение. Такому нельзя запрещать.       — Не. Это я тебя проверял. Предложишь ли, нет. Ты не косякнул, — и Петрович ухмыльнулся хитро, по-лисьи. Небольшие глаза словно скрылись в складках век — и снова проглянули, когда он опять стал серьезным. — Че, прижал тебя наш Волчок к ногтю, да?       — Прижал, — не стал отпираться Миша, вспомнив, как задавал тот же вопрос Алисе. Всего ничего прошло, а казалось, будто несколько жизней минуло.       — Ну и что с этим делать будешь? Терпилой заделаешься? — Петрович не стал мелочиться и садиться на неудобный стул напротив стола — по старому вытертому десятками подошв линолеуму, натужно скрипя, прокатились ножки кресла, стоявшего у стены. — Или что-то покумекаешь?       — Петрович, — Миша тяжело вздохнул. Теперь ему самому страшно захотелось курить. Причем либо те охуенные сигареты Лидвинской, которые он еще совсем недавно не мог себе позволить, либо самый дешевый и дрянной Беломор, который он иногда, оказавшись с пустыми во всех смыслах карманами, подрезал у дворника, подметавшего территорию третьего отдела милиции. — Ты если по делу пришел, так говори. А если чисто попырить на меня, как на зверя в клетке — то это уж извини, мимо. С этим прекрасно твой Волчок справляется.       — Волчок, яхонтовый ты мой, стремительно теряет уважение среди своих, — не стал тянуть дальше Петрович. Миша удивленно поднял брови, не готовый к такому повороту. — Если он продолжит в том же духе, ну вроде как звать к себе в клуб и казино кого ни попадя, вошкаться с отребьем без документов и нормального имени и, хм, интересоваться мальчиками — ему очень быстро придется тикать с городу. Ну либо начинать кровавые казни собственных людей и однажды оказаться в полном одиночестве среди пустых стен своего особняка в попытке понять, где его народ.       Петрович стал совсем серьезен, даже речь его стала чище, феня почти ушла оттуда. Миша слушал, ловя каждое слово, и тихо поражался про себя тому, насколько он сам был плохо информирован о том, что на самом деле происходило с Волковым.       — Влад сам не понимает, какую пробивает в себе сейчас брешь, и нам остается либо безучастно на это смотреть, либо приложить напрямую руку к его падению. Это будет делом не быстрым — но спешка в таком деле ни к чему. Что скажешь?       Он вперил в Мишу такой пытливый взгляд, что тому стало не по себе. Ему что, серьезно сейчас предлагают попробовать свергнуть власть Волкова?       — Допустим, — медленно проговорил он, вращая в руках старый Витин «паркер», который бывший шеф не стал забирать. — Допустим, я соглашусь. В чем подвох, Петрович? Где собака зарыта?       — А я покажу тебе, где зарыта. Только не собака. Скорее всего, никаких улик вы уже не найдете — ни прямых, ни косвенных, но это заставит Влада понервничать и выбьет из колеи. Пацан тупее, чем он сам о себе думает, — Петрович почти нежно улыбнулся, и эта улыбка так дико смотрелась на широком обветренном лице с трехдневной щетиной и парой родинок на лбу, что Мишу проняло коротким, сильным ознобом. — Подвох, яхонтовый мой, в том, что когда Влада здесь не будет, как и его прикормышей, Рязань накроет переделом территорий. Все оставшиеся ОПГ перегрызутся за то, у чего больше не будет хозяина, а разгребать это будешь ты и тебе подобные. Это будет настоящее мясо, кровавое и дымящееся. Ты готов к такой цене, а, Миша-сан?       Миша снова поежился. Петрович дело говорил: когда власть Волкова и его Шершней канет в Лету, Рязань на какое-то время утонет в криминале хлеще, чем до этого, хуже, чем в девяностые. Разгул будет такой, что Мише придется ночевать на работе, как когда-то это делал сам Витя — как раз в лихие девяностые годы.       Зато потом это закончится. И ни Мише, ни Сереге, ни-ко-му не придется освидетельствовать тело трехлетней девочки с развороченной до ошметков головой.       Взгляд, бесцельно плавающий по кабинету, вернулся к спокойному лицу Петровича. Спрашивать его о выгоде для себя было бессмысленно: Миша точно знал, что у него с названным племяшем очень натянутые отношения. Едва ли Петрович рвется к власти, скорее всего, просто очень устал от Влада, его выходок и переменчивого настроения.       Как и Миша-сан. Как и все в Рязани.       Петрович ждал ответа, не торопя Мишу, и тот это ценил. Но продолжать мариновать его в молчании было нельзя — да и ответ он свой уже знал.       — Да. Да, я готов.