2. ГНЕВ

Пол Лейхот никогда не был человеком спокойным, но в его жизни был относительный порядок. Имя ему было Рейчел Блэк. С Рейчел он встречался уже давно, их отношения были удобными, горячими и привычными. Девушка была частью его мира, его семьи, и он думал, что этого вполне достаточно. Он не испытывал священного трепета, о котором говорили Сэм и Джаред, но он был верен, защищал ее от любых невзгод, и был счастлив, по-своему, по дикарски-прямолинейно. Никакого «запечатления», просто обычная земная страсть. И вот, в один ужасный момент, в его жизнь свалилась с утеса Она. Неприятности началась уже к следующему дню после встречи, хоть сразу Пол и не связал их с бешенной девчонкой, с которой теперь до конца дней его связали духи. На рассвете его начало трусить, как на электрическом стуле. Сначала кидало в жар, потом в резкий холод. А кости будто стеклянные, бились о мышцы с такой невыносимой болью, что самое время начать завывать. Ему казалось, что в первое обращение его не так сильно колбасило, как этим утром. Душа выворачивалась наизнанку, а мозг прыгал, отскакивая от черепной коробки. Он не понимал, что с ним происходит, кутаясь в одеяла, и хлебая горячий чай, в попытке согреться, пока к нему домой не завалился альфа и не заявил, что Пэгги Свон подхватила пневмонию, после ночных приключений. Его разорвало от ярости прямо в гостиной на диване, который развалился на две части пронзенный острыми когтями. — Не волнуйся, она молодая и крепкая. Справится, — с понимающей улыбкой, сказал Сэм. Его серебряная шерсть встала дыбом, а в ответ альфе раздалось очень злобное рычание. Полу было глубоко насрать, что с станет с этой бешенной девчонкой. Ему хотелось, чтобы все вернулось на круги своя, и он перестал чувствовать на собственной мохнатой шкуре все прелести агонии пневмонии.

***

Уже почти две недели он жил в мучительном, постыдном хаосе, словно на лезвии ножа. Каждое движение, слово, жест и мимика Пэгги тщательно конспектировалось и анализировалось в мозгу, пытаясь найти ответ на главный вопрос: «Почему она, а не Рейчел?». Он убеждал себя, что наблюдает за девчонкой только из праздного любопытства, сопровождая каждый ее шаг, держась в пределах леса. Отсутствие кровососов позволяло ему свободно вышагивать лохматыми лапами по всей территории городка, не боясь нарушить договор. Он не мог просто подойти к ней. Сначала он должен был понять, почему. Что в этом хрупком человеческом существе, в этой Маргарет, было такого, что древний закон предпочел ее Рейчел? Его единственным убежищем стала волчья шкура. Трансформировавшись, Пол стал лишь серебристо-серым призраком, скользящим по лесам, прилегающим к Форксу. И его цель была одна: дом шерифа. Он лежал в густых зарослях папоротника, в сотне футов от заднего двора Свонов. Пол, известный своей неуравновешенностью, теперь был образцом мучительной сосредоточенности. Он наблюдал за Маргарет. Он искал к ней ключ. Он увидел, как она выходила на веранду. Неуклюжесть, как у Беллы Свон? О, это было не о Маргарет. Она двигалась с кошачьей грацией, словно каждая мышца была натянута и готова к прыжку. Ее смех, звонкий и полный жизни, когда сестра поскальзывалась на грязи, едва удерживая равновесие, разлетался по тихому району Форкса, заставляя птиц взмывать в небо. Она была громкой, она была живой. Она была яркой, как летний полдень. Пол наблюдал, как она разговаривает с шерифом Свон. Ее глаза были яркими, горящими озорством и нетерпением. Она не сидела тихо, склонившись над книгой, как сестра. Она оживляла кухню, жестикулируя, споря с отцом с искрометным остроумием, которое заставляло Чарли то и дело усмехаться, несмотря на его строгость. Рейчел была бурей, но бурей привычной, родной, которую он знал, как усмирить. Ее сила была в ее стабильности и в той ответной страсти, что она дарила. Маргарет была пожаром в лесу: непредсказуемым, сияющим, пожирающим все на своем пути. В ней не было нужды в «укрощении». Она уже была королевой своей собственной дикости, хищницей, уверенной в каждом своем шаге. Ее красота была острой, почти опасной, а остроумие — клинком, которым она сражала своих врагов. Старик всегда говорил ему остерегаться красивых женщин. И Пол искренне не понимал почему. Что такого плохого может сделать ему симпатичное личико? Неужели наличие красотки может превратить твою жизнь в ад? На них приятно смотреть, их умопомрачительно трахать. Красивая девка, как завоеванный трофей сияет рядом, на зависть остальным. Он был убежден в этом на все сто. И только встретив в своей жизни Маргарет Свон Пол Лейхот убедился в правдивости слов отца, и дополнил бы это заверение еще одной фразой: «Опаснее красивой женщины, может быть только женщина, которая знает, что она красива». Пол чувствовал, как яростный, обжигающий жар запечатления выжигает из него все, что не относилось к Маргарет Свон. Это была не любовь, а принудительное рабство инстинкта, которое он не мог понять. Он рвался к абсолютно незнакомой девушке, словно марионетка, чьи нити дергает невидимый кукловод, пока рядом была его стабильная константа. С каждым разом отводить от нее взгляд было сложнее. Рейчел слишком внезапно превратилась для него в размытое пятно, обычный статический фон. Слащавый запах раздражал ноздри, надеясь на мимолетную волну озона и цитруса, принесенную дальним ветром. Ее улыбка больше не трогала душу, а поцелуи заставляли сердце пропускать удар. Пол пытался не дышать. Снова, и снова, и снова. Это была его единственная, отчаянная попытка — заглушить волчий инстинкт, запечатать тот двуличный, лживый огонь, который разгорелся внутри. Он сидел на мокром бревне у края резервации, там, где лес Квилетов встречался с землей Форкса. Ему нужно было оставаться здесь, на своей земле, рядом со своей стаей. И рядом с Рейчел. Он закрыл глаза и отчаянно цеплялся за воспоминания о Рейчел Блэк. Он видел ее сильный профиль, чувствовал жар ее смуглой кожи в своих руках. Он воскрешал в памяти их грубые ссоры, их страстные примирения, то, как она, единственная, могла заставить его успокоиться. — Рейчел, — прошептал он, словно молитву. Но ощущение было обманчивым. Словно он держал в руках горсть песка: чем крепче он сжимал, тем быстрее песок просачивался сквозь пальцы. Чувство к Рейчел не просто угасало, оно было активно выжжено адским пламенем. Это было похоже на то, как если бы кто-то беспощадно стер целую главу из книги его жизни. Воспоминания оставались, но эмоциональный отклик на них был мертв. Их любовь, его верность — все это превращалось в пепел и фантомы. Древний закон запечатления не терпел конкуренции. Он был абсолютен. И сейчас он работал над Полом, как невидимый хирург, безжалостно ампутируя все, что мешало его новой, единственной цели — Маргарет Свон. Пол сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. «Нет. Я не какая-то безвольная марионетка. Я сам выбираю кого любить», — повторял он в своей голове раз за разом. Его отчаянное сопротивление порождало ярость. Если раньше он злился на мир, то теперь он злился на сам Закон. Он был полностью запечатлен на Маргарет Свон, но его гордость, его человеческое «Я», отказывалось принять это рабство. — Она мне не нужна! Я не хочу быть ей нужен! — прорычал он. — Я не буду ее собакой! Но в этот момент из-за туч выглянул бледный луч солнца, и Пол, против своей воли, поднял голову. Он тут же почувствовал тягу. Она была нежной, но неумолимой, как прилив к луне. Он инстинктивно догадывался, что могла делать Пэгги прямо сейчас в выходной после школы. Возможно, она гоняет по городу в своей машине, наслаждаясь тем, как прохладный влажный воздух из окна, развевает ее длинные волнистые волосы; или спорит с отцом о телепередаче, которую они будут смотреть вечером по телевизору; возможно, беззлобно подшучивает над неуклюжестью сестры. Неважно. Его волк кричал, что она нуждается в его защите, в его присутствии, в его восхищении…поклонении. Рейчел была теплой постелью, в которую он мог вернуться. Маргарет была льдом и огнем, который мог его уничтожить, но без которого он больше не мог дышать. Пол боролся с желанием трансформироваться и бежать к ней. Он представлял, как ломает себе ноги, лишь бы не идти в Форкс. Но запечатление было сильнее воли. Оно было в его крови, превращая ее в едкую кислоту, с запахом ее имени. Закон квилетов, который должен приносить счастье, стал для Пола самым жестоким предательством. Он был проклят — не выбирать, а быть избранным. Теперь он был обречен на вечную привязанность к незнакомке и на то, чтобы видеть ярость и боль в глазах Рейчел — той, которую он любил по-своему, пока закон не вмешался и не показал ему, что такое настоящая, всепоглощающая, беспощадная необходимость. Пол отпустил память о Рейчел с болезненным скрипом зубов. Ему не хотелось этого, но пришлось. С агонией, похожей на вырванную почку, он признал: в его сердце ее больше нет. Он бросил Рейчел, скрипя зубами, жестоко сказав, что полюбил другую. Расставание вышло мучительным и болезненным. Его ярость вспыхивала при каждом упоминании ее имени. Сэм, вожак, едва сдерживал его от превращения в волка прямо посреди гостиной Эмили на собраниях стаи. Но Пол не мог думать ни о чем другом, кроме нее, хоть и старался держать дистанцию.

***

Он уже убедился, что ничего хорошего ждать не стоит и история не закончится для него счастливым финалом. Пола разрывало чувство, неподвластное, ранее неизведанное ему. Это чувство — амбивалентный, вечный поединок двух титанов в одной душе, неразрешимый парадокс, который сжигает и питает одновременно. Внутри него бушевал шторм, где волны нежности и ярости бились о невидимый берег его сердца, только от одного упоминания о Пэгги. Благоговение и ненависть — едкий дым разочарования и боли, горечь от преданных надежд. Бледнолицая девчонка не знает его слабостей, но с необычайной точностью бьет прямо по ним, как умелый стрелок по мишеням. Она была самым большим счастьем и самым горьким разочарованием. Его разрывало от двух желаний: сжать девчонку в объятиях до хруста, целовать каждый сантиметр ее кожи, поклоняться ей, и желание оттолкнуть до той же боли, до разрыва самого пространства между ними. Если Изабелла Свон обладает «даром» притягивать к себе неприятности, то, судя по всему, ее младшая сестра унаследовала эту черту в удвоенном размере, но совершенно с другим, взрывным эффектом. Оказалось, что неуклюжесть и склонность к катастрофам у Беллы были лишь самым мягким, самым невинным проявлением «Проклятия Свон», а ее пассивность позволяла событиям происходить вокруг нее. Маргарет же притягивала неприятности активно и с ярким огнем, бросаясь в самое сердце пламени, превращая склонность к катастрофам в атомную бомбу. Пэгги была личным проклятием Пола, доведенным до абсолюта. Эта девчонка не была пассивной жертвой, но оказалась катализатором трагедий слишком грациозным и слишком разрушительным, чтобы спокойно существовать в мире сверхъестественного. В тот роковой момент он даже не понял, как оказался в чаще леса. Трансформация произошла в одну неминуемую секунду — хлопок и он снова на четырех лапах. Он был слишком далеко от нее, чтобы увидеть или услышать, но он смог это почувствовать. Благодаря проклятию запечатления на него взвалилось все, что чувствовала Пэгги — ее дикий страх, адреналин и боль — они впились в каждую клетку его естества, заставляя взвыть от ужаса. Он не думал, лапы сами понесли его в нужном направлении, на окраину городка. В голове билась только одна мысль: кто-то посмел посягнуть на его святыню, кто-то сделал ей больно. Хоть волчье тело было совсем рядом, душа подсказывала, что он слишком опаздывает. До чуткого слуха доносились ее резкие вздохи боли, испуганное сердцебиение, переполненное адреналином, и самое кошмарное — взведение курка пистолета и щелчок. На дикое мгновение ему показалось, что он уже умер, но она все еще рвано дышала. Когда он появился на территории разрушенной гостиницы, ярость охватила его разум. Весь мир приобрел четкие очертания красного. Крепкий мужчина, невысокий, но с плечами, как дверной косяк, возвышался над хрупкой дрожащей фигуркой девушки, которая, лежала на мокром асфальте, пыталась отползти от него как можно дальше. Он наставил на нее пистолет, готовый сделать новый выстрел, что оборвет смысл его существования. Волк не колебался. Забыв о Рейчел, о стае, о чертовом предназначении быть защитником людей — он мгновенно набросился на врага, вгрызаясь зубами в податливую человеческую плоть. Ощущая на языке кровь того, кто посмел коснуться его предназначения, внутри него взорвалась эйфория блаженства. Первобытная ярость охотника преобладала над человеком, заставляя утонуть в этом дикарстве. Крики мужчины звучали музыкой для волчьих ушей. Его казнь должна стать свидетельством для всех, кто посмеет еще раз коснуться Маргарет Свон. Он спас ей жизнь ценой своей души, медленно отступая от мертвого тела врага, и теперь, в его мозг впилось реальное осознание, что он был прикован к этой бледнолицей девчонке навечно, ненавидя каждую секунду этой связи. Пол не секунды не колеблясь оборвал чью-то жизнь ради нее. Он был ее рабом, ее защитником и убийцей — и все из-за ее ярких глаз, ради которых он готов разрушать миры. В этот самый момент, Пол с леденящим ужасом осознал, что если Пэгги его только попросит — он сделает все, что угодно и не важной какой ценой. А девчонка ничего не понимала. Она смотрела на него великолепными, встревоженными, большими глазами, в которых хотелось утонуть, ничего не понимая и задавая вопросы, на которые он пока не мог дать внятного ответа. Его трясло от ужаса и безутешности. Ее блаженное неведение о том, что она лично разрушила его жизнь, его любовь, его мораль, бесило так сильно, что волны расходились по телу, заставляя на секунды меняться сознанием с волком.

***

Сэм заявил, что так продолжаться не могло, будто Пол и сам этого не осознавал. Он силой «приказа альфы» заставил его поговорить с девчонкой, только никто и подумать не мог, как сильно это сможет все изменить. Никто не учитывал лезвие ярости, бурлившее в нем. Пол не искал встречи с ней, но против приказа вожака пойти никак не мог. Его инстинкт тащил его к дому Свонов, а его разум кричал, чтобы он бежал в противоположную сторону. Он был пойман между двумя этими силами, и это сводило его с ума. Когда ему удалось почуять на территории его собственности вампира он едва мог трезво мыслить. Но зная, что их дом — это нейтральная территория, заставлял себя держаться. Он ждал в тени деревьев, но ощутил, что Эдвард его учуял, слышал каждое слово, сказанное им и ее явное нежелание выходить. Поддавшись на уговоры Маргарет вышла из дома в прескверном настроении, решительно направляясь к нему. На ее лице не было ни прежней грации, ни остроумия, только бледность и печать пережитого ужаса в отеле. Пол на подкорке стволового мозга знал, что она его уже боится. — Зачем ты пришел? — закричала она, еще даже не приблизившись к нему. От скорости ее шагов воздух развевал волнистые волосы, заставляя замереть, любуясь этой красотой. Пол неловко переступил с ноги на ногу. Он пытался смотреть куда угодно, только не на нее. — Ты была права — нам надо поговорить, — выдавил он из себя, сжимая руки в кулаки, чтобы не потянуться к ее мягкой коже. Пол хотел ей все объяснить: о силе притяжения, о чувстве всеохватывающей любви и обожании, которая его охватывает, заставляя потерять себя и снова обрести в ней, но девчонка ничего не хотела слушать. Маргарет бесилась с каждым сказанным словом. — Ты не понимаешь, — прорычал он, трясясь всем телом. — Нет! Не понимаю! И не хочу понимать! Знаешь, я тут подумала: ты мне никто и я тебе тоже. Так какого черта? Почему мы, внезапно с твоей стороны и очевидно с моей, возненавидевшие друг друга, должны вообще говорить? Я благодарна тебе за спасение моей жизни, правда. Позже пришлю тебе по почте банку с печеньем и, даже, обещаю, его не отравлю. Но впредь, я не желаю, чтобы твоя блохастая задница показывалась на горизонте моей жизни! Ярость Пола была слишком велика. Это был не расчетливый гнев волка, а неуправляемый взрыв человеческой боли. В тот момент, когда она говорила эти горькие слова, вся его психическая защита рухнула. Он не заметил даже, как сильно его трясло. Казалось, Пол только поднял руку, не целясь, просто чтобы прервать ее, чтобы остановить этот звенящий, обвиняющий голос. Пэгги оказалась слишком близко. Его движение было слишком быстрым. Слишком сильным. Он этого не осознавал! Это была его рука, а не волчья лапа. Обычная человеческая рука, но сила была в ней уже оборотнической. Его длинные, ногти на пальцах, уже трансформировались в когти, и вспороли тонкую кожу на ее руке, которой она успела закрыть лицо. Вначале был кошмарный запах человеческой крови, а только потом, мучительное мгновение спустя, — крик Маргарет — резкий, оборванный. Она отшатнулась, прижав ладонь к руке. Между пальцами тут же выступила яркая, шокирующая кровь. Ему казалось, что он застыл, но все это время тело менялось, обрастало шерстью. Связь Запечатления, которая до этого момента заставляла его защищать ее, немедленно обернулась против него. Его волк завыл от ужаса и боли. Что ты сделал?

Ты ранил свою Необходимость!

Ты повредил свою цель!

Это было предательство своего собственного инстинкта. Его ярость мгновенно сменилась чистой, ослепляющей агонией и раскаянием. Он сделал нечто немыслимое. Он нарушил самый главный закон Запечатления: не причинять вреда. Маргарет, прижимая ладонь к ране, не побежала, а просто упала на искалеченную спину. Она смотрела на него. В ее глазах не было ненависти, только смесь боли и горького презрения. Пол не мог вынести этого взгляда. Он был убийцей и самое страшное – причиной ее боли. Он был худшим, что могло с ней случиться. Пол с рычанием, полным самоненависти, трансформировался окончательно. Это был неконтролируемый, болезненный, мгновенный срыв. Серебристо-серый волк, крупный, мускулистый, с безумными, виноватыми глазами, появился на месте человека. Он не побежал. Волк сделал шаг к Маргарет, склонил голову, словно моля о прощении, а затем, осознав глубину своего преступления, завыл — длинным, пронзительным, душераздирающим воем, в котором смешались ужас от убийства и невыносимая боль от ранения его вечного, проклятого Якоря. Вампир, выступающий преградой перед ними, что-то говорил, но слова его казались далекими. Он понял только ее горькие слова, которые пронзили душу острым клинком: — Уходи, Пол, — она всхлипнула от боли, разбивая его сердце. — Сейчас я доверяю Эдварду больше, чем тебе. Оставив на земле вмятины от когтей, а на Маргарет — кровавую рану и травму, волк бросился в лес, убегая от единственного человека, от которого он не мог убежать.