Третье слово

      Руду четырнадцать. Он очевидно гений; с детства он легко поддавался обучению, усваивая новые знания в кратчайшие сроки. Он знает больше своих сверстников, он способнее всех, но он всё ещё нелогично зовёт мужчину мамой.       Несмотря на недоумение окружающих, Руд странности не видел. Возможно, слух о том, что гении по-своему безумны, — правда. На самом деле, это стало неплохой отговоркой для Руда, который неодобрительно хмурился, но не собирался ни с кем спорить. Он оказался намного благоразумнее, чем мог бы быть четырнадцатилетний подросток.       Благоразумнее, да…       — Мам, почему ты снова закрыл чердак?! Ты же знаешь, что я не люблю людные места! Они все скучные, — Руд в пробуждении врывается в кабинет, сбрасывая капюшон с головы. Он был немного взъерошенным; вероятно, он торопился, отбиваясь от других магов Опиона. — Тем более, с чердака до третьего этажа добираться быстрее.       — И тебе привет, Руд, — Киэльнод уже не вздыхает. — Во-первых, я не…       — Да-да, я понял, мам, понял, — подросток перебивает его, снимая пробуждение, а затем усаживается на диван, подняв листовку, которую забрал у мисс Рэн. — А это что такое? В последнее время ты закидываешь меня бесполезной работой.       …что за неугомонный паршивец, а.       — Это для твоего же блага, — лаконично отвечает он, встречая обвиняющий взгляд синих глаз. — Поверь, пока ты ребёнок, ты должен оставить тяжёлую работу взрослым.       И не связываться с подозрительными личностями. А ещё не лезть в опасные ситуации, добровольно играя роль приманки или, что хуже, жертвы.       — …ладно, — Руд прищуривается, в конце концов отведя взгляд. — Давай сегодня поужинаем вместе? Мы давно уже не проводили время вдвоём, мама.       Киэльнод правда уже не вздыхает.       — Хорошо, Руд, брат сегодня поужинает с тобой…       Да, действительно. Руд — умный подросток, что просто играет с ним.       И Руд всё прекрасно понимает. На самом деле, Киэльнод даже как-то нарисовал портрет их общей матери, но Руд не был заинтересован в этом. На самом деле всё, что его тогда интересовало, — это художественные навыки его дорогой мамы.       В конце концов, что ещё можно было ожидать?       Руд приносит неудобства и создаёт неловкие ситуации, когда говорит Киэльноду, что у него никогда не было другой мамы. Женщина на том портрете была лишь смутным воспоминанием, возможно, Киэльнод даже не совсем помнил черты её лица, но она всё же была их матерью. Руд же считает, что она — просто женщина, что его родила. Ни больше, ни меньше.       Киэльнод не хотел с ним спорить, понимая, что Руд будет стоять на своём. В конце концов, за столько лет он не раз смог в этом убедиться: Руд упрямец, каких ещё поискать.       Конечно, он пытался прийти к компромиссу: называть Киэля мамой Руд мог только наедине и рядом с мисс Рэн, которая искренне обеспокоена положением мужчины в роли матери. На самом деле, она была единственным человеком, которой Киэльнод объяснил ситуацию с самого начала — от Башни до настоящего времени. Он даже поделился с ней своими переживаниями, а Рэн, решительно сжав кулаки, быстро ушла из Опиона. Он тогда подумал, что придётся искать нового секретаря, но позже, тем же вечером, Рэн принесла с собой кучу книг о материнстве, о воспитании детей, о бытие отцом-одиночкой, о послеродовой депрессии… она оказала всестороннюю поддержку, и Киэльнод, устало вздохнув, поблагодарил её, с сомнением открывая пособие о послеродовой депрессии.       Какой стыд.       Так или иначе, привычка Руда никуда не делась, а его дражайший брат почти смирился. Правда.       Руд же никаких угрызений совести не испытывал. У него были свои причины, о которых он не говорил, чтобы не слушать Киэльнода. Тот мог сколько угодно возмущаться, вздыхать и сетовать, но менять что-либо уже было слишком поздно. Надеяться на его благоразумие было бесполезно, а дожидаться каких-либо внятных объяснений было бессмысленно, поэтому только и оставалось, что отпустить этого своевольного ребёнка с доброй волей.       Однажды, уже повзрослевший Руд, объяснит своему дорогому брату свою причину упрямиться. Однажды он скажет, что как-то соседские дети сказали, что ближе матери никого нет, а у Руда ближе Киэльнода никого не было. И как бы глупо, самонадеянно и нелепо это всё ни звучало, с губ легко сорвалось «мама» по отношению к мужчине.       Если ближе матери никого нет, то у Руда мама всегда была. И тогда он подумал, что пол человека ни на что не влияет, ведь главное — смысл и чувства, вложенные в слово. Детская привязанность выросла вместе с ним, и, как бы смешно, нелепо и глупо это ни звучало, но Киэльнод был самой лучшей мамой для Руда.       Руд вкладывал в слово ожидание непременного ответа, лёгкую нежность, нетерпение и надежду, что его не оставят снова. Может, изначально это и было для привлечения внимания, чтобы задержать человека подольше, чтобы он забрал его, чтобы не оставил, но это всё сейчас потеряло смысл. Киэльнод не собирался его оставлять, и больше в упрямстве не было нужды, но это простое слово из двух слогов так привычно, так мягко ложилось на язык, что менять ничего и не хотелось.       Для Руда Киэльнод не мог быть ни Мастером, ни братом, ни мистером Криши; — он был мамой. Самый близкий, самый родной и самый любимый человек Руда.