«Сомнительный комплимент»

Ганс лежал на заднем сиденье, согнувшись так, чтобы не касаться распростёртого тела бессознательного солдата. Боль в животе всё ещё пульсировала, тянуще-жгучая, заставлявшая каждый вдох даваться с усилием. Он закрыл глаза на миг, но тут же услышал голос Альдо, прозвучавший с ленивой насмешкой: — Вот какие нынче немцы пошли... Нежные. Подумаешь, удар по животу — а он уже лежит, как барышня в обмороке. Ланда чуть улыбнулся уголком губ. Конечно, Рейн не мог удержаться от комментария. Его голос был почти ласковым, но именно почти — как удар, замаскированный под шутку. Всё, как всегда. — Ах, лейтенант, — отозвался Ганс, не оборачиваясь, — вы просто не привыкли к тому, что у некоторых людей есть чувство собственного достоинства. Я понимаю — для вас это чуждая концепция. Он повернулся на бок, отвернувшись от обоих, собираясь ненадолго закрыть глаза, когда раздался знакомо-хрипловатый голос Донни: — Ха. А задница у тебя ничего такая.. Замечание повисло в воздухе. На пару секунд в салоне установилась тишина, наполненная чем-то, что трудно было назвать просто напряжением. Это было что-то другое. Что-то, от чего воздух становился плотнее. В понимании Ганса, Донни был слишком далёк от понятия культурного человека. Немец не двинулся. Но молчание было не из страха. Он просто тщательно выбирал, как именно отреагировать. — Благодарю, Донни, — произнёс он лениво, не оборачиваясь. — Мне приятно, что даже вы способны оценить эстетику. Это даёт надежду, что вы не совсем утратили вкус. — Слышь ты, — хмыкнул Донни, — я не о вкусах, я о фактах. У тебя жопа как у дорогостоящего стула. Хочется пнуть — и страшно повредить экспонат. Альдо тихо прыснул со своего места, едва удерживая смех. Он знал, как Ланда умеет парировать, но и как легко тот выходит из себя, если надавить на нужную точку. — Смотри, Ганс, — подал голос Рейн, всё ещё с весёлой ухмылкой. — Ты не только нежный, но и декоративный. Может, тебя в Штаты на витрину поставить? «Эксклюзивный экземпляр: немец, который не развалился с первого удара». — Или завести в качестве комнатного немецкого пленного, — подхватил Донни. — В костюмчике, с усами. По праздникам будет штрудели печь и отрицать Холокост. Ганс медленно развернулся обратно, опираясь на локоть, и взглянул на них сверху вниз, насколько это было возможно из его положения. — Вы оба — настоящая иллюстрация культурной деградации, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Но, знаете, в вас что-то есть. Удивительное, дикое. Как в собаке, которая научилась сидеть на задних лапах и решила, что это делает её человеком. Донни прищурился. Рейн только весело кивнул, мол, «вот он, типичный Ганс». Атмосфера в салоне уже давно перестала быть просто враждебной. Она стала личной. — Всё, — сказал Донни, поднимаясь. — Я почти проникся твоим лицемерным обаянием, но оно меня бесит. Он наклонился ближе, уже без насмешки. В его взгляде на мгновение мелькнуло что-то... опасное. И усталое. — Ты всё ещё думаешь, что выйдешь отсюда с поднятым воротником и новым паспортом? — прошипел он. — Мы всё ещё решаем, придурок. Не забывай. Ганс не отступил, даже не вздрогнул. — Конечно. Решайте. Но в какой-то момент и вы поймёте — что вы два... Да черт с вами.. Терпение у Ганса истощилось окончательно. Секунду спустя, он снова лёг на спину, скрестив руки на груди и прикрыв глаза, знал, что выиграть здесь — значит остаться собой. Даже если на тебя пялятся два американца, один из которых только что восхитился твоей задницей.